Bad Idea

Возможно, соглашаться на предложение Джисона пойти оттянуться вместе на вечеринке у какого-то его «большого друга» — очередного неизвестного старшекурсника, с которыми тот непонятно каким только образом заводил общение, — было плохой идеей. Жаль только, что осознание наступает с опозданием — уже на месте, кишащем разномастным сборищем, ударяя по голове тяжёлыми басами слишком громкой и столько же отстойной музыки. Хёнджин жалеет почти сразу же, как только переступает порог чужого дома. Внутри него его встречает темнота, вспыхивающая разноцветными пятнами, и жаркий, спёртый воздух задымлённого помещения, от чего голова начинает идти кругом раньше, чем ему удаётся найти импровизированный бар. Джисон кидает его в этой качке если не сразу, то точно раньше, чем Хёнджин рассчитывал, — он здесь никого не знает даже приблизительно, и, кажется, никого из более менее знакомых личностей ему здесь встретить и не предвиделось. Такое положение — одиночки — удручает. Но он не успевает даже возмутиться этому, как вихрастая макушка друга стремительно теряется из виду, путаясь посреди тесного скопища уже порядком пьяных и втянувшихся в ритм этой недовечеринки студентов, оставляя его в той одного. Дискомфорт и желание убраться отсюда куда подальше мгновенно липнут к коже вместе с жаром и какофонией ароматов. Протискиваясь сквозь толпу к столу с алкоголем и закусками, Хёнджин мысленно материт всё, что существует в этом пространстве вокруг него, и серьезно старается вспомнить, почему вообще согласился прийти, но так и не может найти хоть одно основание на задворках своей не очень-то хорошей памяти. Ясно одно: во всём виноват Джисон, который оказывает на него всякий раз какое-то особое влияние, убеждая в своих затеях так, что не сразу поймёшь, где проебался. Наверное, изначально в выборе друзей... Джисона хочется придушить безжалостно и мучительно, чтобы ему было так же плохо, как Хёнджину сейчас, но когда первый глоток какого-то странного коктейля обжигает язык и горло, обида на него и его «предательство» сменяется новым разочарованием. На этой отстойной вечеринке даже пойло отстой. Потрясающе! Без сложных математических подсчётов уже можно подвести черту этому вечеру — унылая попойка, цель которой вполне понятна: забыться, нажравшись не пойми чем, от бесконечной учебной рутины, задолженностей, обязанностей и вечного тревожного фона, что сопровождает почти всю их возрастную категорию — вроде уже не беззаботных детей, но и всё ещё не ответственных взрослых. Однако Хёнджин остаётся неудовлетворенным от этого осознания, будто бы — почему-то — ожидал чего-то другого. Какого-то особого вечера, на котором можно встретить тоже кого-то особенного. А получается, что это просто бесполезный и лишний выход в свет, с впустую потраченным на сегодняшний день слишком хорошим для этого места образом — Хёнджин только зря старался, напялив на голову новую кепку, а напиться так же — и более хорошим алкоголем — мог и в общежитии, чтобы потом спокойно уснуть в своей же постели. Размышляя об этом, он решительно собирается учиться на ошибках с этого момента и обещает, что в будущем точно больше никогда не поведётся на глупые предложения Джисона. Никогда! Но сейчас он в настоящем — в эпицентре актуальной ошибки, где не имеет права уйти и кинуть друга одного, даже при условии, что тот поступил так же с ним самим минутами ранее. А время, как назло, тянется тягостно медленно и потому Хёнджин, так и не найдя себе ни места, ни компании, в гордом одиночестве начинает мешать алкоголь до тех пор, пока вечер не становится чуть терпимей, а вкус коктейлей — лучше. Ему даже удаётся пару раз насладиться не знакомыми, но вроде бы достойными треками, что включаются в выбранном кем-то миксе, и этого становится достаточно, чтобы отпустить ситуацию и воспринимать всё не так драматично. Через десяток минут Хёнджин чувствует как горячей волной с него смывает весь дискомфорт. Мягкий диван, нашедшийся задницей в мало освещённом и безлюдном углу, довольно удобен и самое главное — пуст, чтобы расположиться на нём широко и без лишнего внимания к своей скромной персоне. Очередной странный коктейль наполняет тело приятной слабостью, а многодумающую голову — блаженной пустотой. Придушить Джисона уже совсем не хочется. Особенно потому, что взгляд цепляет того в центре толпы, тесно жмущегося в танце к какой-то девушке, что выглядит горячо и раскрепощённо. Это, как минимум, было бы просто жестоко — отрывать его от такой красотки, лишая перед «заслуженной смертью» права на одну хорошую ночь. Понимающий хмык срывается с губ, пока Хёнджин наблюдает за тем, как обычные ритмичные покачивания становятся всё красноречивей. Ну, хоть у кого-то вечер закончится чем-то большим, чем опьянением и частичной потерей слуха от слишком громкой музыки. Становится даже обидно, что его собственная личная жизнь хотя бы на один день не обогатится спонтанным сексом с горячим парнем, ведь таковых Хёнджин здесь, к превеликому сожалению, не встретил. Видимо, все красивые и горячие парни решили не посещать подобное мероприятие, или, возможно, просто решили обойти стороной его, может и симпатичное, но унылое лицо. От этой мысли делается погано и грустно. Кажется, Хёнджин просто не в себе и уже порядком перебрал. В конечном итоге он просто решает покинуть заполненную гостиную, температура в которой с каждым мгновением всё ближе приближалась к критической, словно в парнике. Хотелось остыть. Остудить не только тело, но и мысли. Пройдя по просторному коридору через редкие парочки, зажимающиеся в углах, Хёнджин выходит, словно мотылёк, на свет маленькой пустующей кухни. Удушливый жар мгновенно сменяется приятной прохладной и чистым воздухом, что наполняет кухонное пространство через открытое окно. Это ощущается почти как рай, и потому Хёнджин, пройдя внутрь и усевшись за стол, решает остаться здесь, чтобы перевести дух. Постепенно реальность становится более чёткой, пока всё выпитое выветривается из организма. Желание уйти вновь простреливает голову, и Хёнджин решает написать Джисону, что, если его планы на остаток вечера и ночь уже определены, то он пойдёт в общежитие. Ждать, пока тот потрахается — это уже слишком. Он быстро набирает сообщение и, отправив, ожидает, что ответ придёт к нему как можно скорее, чтобы ему ещё и не пришлось искать Джисона в толпе танцующих или уже по комнатам на втором этаже. Этого ему ещё не хватало! Возвращаться в вонючую гостиную не было никакого желания, но и уходить без предупреждения тоже. Хёнджин гипнотизирует экран телефона и, занятый этим делом, уж точно никак не ждёт, что злополучная вихрастая макушка появится в проёме кухонной арки меньше, чем через минуту после нажатия на кнопку «отправить» — удивительно быстро при условии, что галочки о прочтении не подсвечиваются. — А, вот ты где, Хёнджин! — восклицает Джисон, замечая его, но почему-то с такой интонацией, будто бы тем, кто кинул друга в разгар вечеринки был именно Хёнджин. Ну и наглость! — Да уж, прости, что заставил переживать. Ты, наверное, обыскался меня. — нападает с сарказмом в ответ Хёнджин, скалясь, но не злобно, а так — всего лишь забавляясь, пока не выхватывает взглядом красный след на чужой щеке. Улыбка сменяется растерянно раскрытым ртом. — Эй, что случилось? — спрашивает, наблюдая как Джисон проходит мимо, направляясь к холодильнику, чтобы вытащить из него две холодных бутылки пива. Как славно, что то тут есть. Как плохо, что Хёнджин этого ранее не знал и весь вечер давился как-то лютой мешаниной. — Да, пиздец! — ругается Джисон, яростно хлопая несчастной дверцей. Подходит ближе и усаживается рядом за стол, протягивая одну из бутылок ему, а вторую с блаженным выходом прикладывает влажным от конденсата боком к горящей коже. — У девчонки, с которой я уже собирался наверх, оказался парень. Я думал, он меня просто убьёт там при всех. Выражение Хёнджина ломается удивлением. И он радуется, что не успел сделать и глотка, иначе от шока точно бы подавился. — Это он тебя так? — предполагает, серьёзно всматриваясь в грустное лицо друга. Хорошо хоть не разбитое в кровь. — Да. Чёрт, это я ещё легко отделался. — Но ты же не знал. — замечает Хёнджин и делает глоток, чтобы потом протянуть пиво Джисону, что не может выпить своё, пока подпирает им щёку. — Иди попробуй объясни это той горилле — получишь так же! Джисон пытается скорчить какую-то гримасу, будто пародируя неизвестного Хёнджину парня, и тут же шипит от боли, что простреливает его лицо от слишком активной мимики. Его становится даже как-то жалко. И, глядя на его страдания, Хёнджин вновь думает о том, что точно простит его, потому как вселенная уже отомстила за него этому придурку так, сколько он, впрочем, и не заслужил — синяк к утру будет отменный. — Мне, если честно, сразу эта тусовка не понравилась. — вдруг делится Джисон, протягивая пиво обратно, на что Хёнджин лишь прыскает смехом, чувствуя как остаток обиды окончательно стирается в крошку. Они оба полные идиоты — не меньше. Джисон сквозь боль, морщась, подхватывает его смех, и продолжает уже почти анекдотично: — Думал: ладно тухляк кругом, но хоть с классной девчонкой что-то наклёвывается, а тут такая подстава. Нет, ты не представляешь, как она об меня тёрлась! Я прям там чуть не кончил, а теперь придётся довольствоваться дрочкой. Хёнджин уже хохочет в голос, чувствуя, как пиво и комичные возмущения Джисона возвращают градус веселья в его организм. Кажется, всё польётся носом. И только этого, получается, не хватает для завершения этого дня. Джисон, замечая его попытки не потерять всё выпитое не самым лучшим образом, отбирает бутылку себе снова, чтобы сделать пару глотков, после которых, как на зло, заставляет смеяться ещё больше от абсолютно тупой пьяной идеи: — Может быть, это знак? Ну, что мне нужно «поменять команду», как и ты. Думаю, с парнями такой херни не будет. Джинни, милый, давай поможем друг другу, у тебя то точно парня нет, и за моей шкурой никто не придёт. — Фу-у. — кривляется Хёнджин, отпихивая друга, что в шутку уже лезет к нему, притягивая ближе и тычась опухшей щекой в шею. — Как же ты пьян, придурок. — Ты тоже пьяный! — протестует Джисон, лапая его уже на грани. — Да. Поэтому и говорю заткнуться и прекратить. Не хочу случайно проснуться с тобой в одной постели. — Эй! — чужое деланно оскорблённое восклицание бьёт по перепонкам. — Почему ты не веришь в мою любовь? Я ведь серьёзно! — Я тоже! — не сдаётся Хёнджин и наконец отпихивает пьяного прилипалу на его место, уже готовясь отбиваться ногами от этой тактильности. — Нам завтра к первой паре, а после ночи с гетеросексуальным парнем мне будет стыдно даже просто выйти на улицу. Джисон заламывает брови и руку вскидывает себе на грудь почти уязвлённо. — Как хочешь! — огрызается, — Я за тобой бегать не буду, Хван Хёнджин. Так и знай. Не буду! — «угрожает» и всем видом показывает, как же ему всё равно. Хёнджину только и остаётся притворно сокрушённо покачать головой, пока Джисон не заявляет: — А я завтра правда никуда не пойду. У меня, если что, уважительная причина, — и тычет в свою «травму», выбивая смех ему из груди своим таким легкомысленным поведением. Так спокойно, с иронией, говорить о драке со своим участием, что случилась меньше, чем десять минут назад, мог только Джисон. Атмосфера рядом с ним становится удивительно приятной, знакомой и расслабленной. Тепло наполняет тело — кажется, возвращается опьянение. Хёнджин лениво разваливается на стуле, скидывая с себя пиджак и кепку, в которых становится даже как-то жарко. Торопиться теперь почему-то никуда не хочется. Думается даже: может быть, ему тоже завтра не идти в университет? У него и своя уважительная причина есть — уровень стресса для его интровертной души сегодня превышен сверх меры. Хорошо хоть Джисон нашёлся сам, и снял половину с его плеч своим присутствием. Это камерное настроение Хёнджину нравится, и он успевает почувствовать себя собой всего на несколько коротких минут, слушая сплетни, что Джисон успел выудить из толпы, пока на кухне не появляется ещё один человек, от одного присутствия которого воздух заметно сгущается, наполняясь никотиновой горечью вперемешку с ментолом. — Эй, Джисон! — зовёт вошедший, обращая внимание на себя, — Ты как? Услышал, что тебе неплохо досталось. Хёнджин видит, как лицо Джисона наполняется искренней радостью от неожиданной встречи, как он с восторгом вскакивает с места, пока к их столу направляется более менее знакомый им — среди дома полного незнакомцев — человек, которого Хёнджин никак не ожидал здесь увидеть. — Хён, привет! Да всё нормально, — отмахивается Джисон, здороваясь с тем за руку, — Не думал тебя здесь встретить. Ли Минхо — парня с выпускного курса отделения хореографии — Хёнджин не знал лично, но конечно же знал просто так — как одного из самых популярных и талантливых студентов университета и — удивительно — хорошего друга Джисона. Хёнджин не знал его лично, но это не мешало ему в тайне быть заинтересованным им. За это даже не может быть стыдно, потому что... А кто бы не хотел встречаться с этим уверенным и неприлично красивым парнем или оказаться под его крепким телом с широким разворотом плеч, за которыми можно было, кажется, спрятаться от всего мира? Хёнджин хотел бы. Глупо и, возможно, самонадеянно, но хотел бы. Однако с его уровнем социальной активности и уверенности подобное может произойти разве что в его влажных снах, в которых этот хён уже успел побывать. И потому видеть его здесь, рядом с ними, посреди маленькой кухни, ощущается чем-то нереальным, будто бы какой-то персонаж популярной дорамы вышел из телевизора. Но так же не может быть, и потому Хёнджин спешит незаметно ущипнуть себя под столом за бедро, полагая, что это всё последствия смешения дурацких коктейлей. Сам Ли Минхо стоит перед ним — подумать только! Он его даже в университете не видел столь продолжительно и близко. Так ослепнуть и сгореть совсем не долго, будто бы под палящим солнцем — так совершенно не метафорически ощущается присутствие этого человека. Как раз на кухне становится как-то особенно знойно — не спасает даже открытое окно. А ещё волнительно и даже неуютно, видимо под подавляющей аурой старшего, что буквально затопила всё пространство собой, пуская глубоко под кожей странные импульсы. Хёнджину хочется просто провалиться под землю, лишь бы не быть здесь. Противоречиво хочется ещё и чтобы этот хён сам свалил туда, откуда пришёл, но чёртов Хан Джисон зачем-то тянет его к ним, предлагая присоединиться, а не менее чёртов Ли Минхо почему-то соглашается, словно компании лучше ему здесь не найти. Да одно его слово — и вокруг соберётся целая толпа из желающих сделать всё, что он захочет. Зачем ему вообще сидеть тут с не особо крутыми и удачливыми третьекурсниками? — Минхо-хён, это мой одногруппник и друг — Хван Хёнджин, — слышит вдруг, как сквозь толщу воды, Хёнджин, понимая, что Джисон представляет его, и видит, как Минхо обращает, наконец, своё внимание на него. Мажет своим тёмным взглядом с его светлой макушки вниз, куда-то под стол, и смотрит внимательно, будто бы чего-то ожидает. Но Хёнджин, застигнутый врасплох, не делает ровным счётом ничего, просто пялясь в ответ, пока сердце, чудится, подскакивает от волнения вверх, застревая в горле. — Кажется, для тебя я тоже хён, — начинает старший с какой-то ехидной интонацией, в которой, впрочем, слышна и какая-то мягкая снисходительность, с которой обычно взрослые отчитывают детей, — не хочешь поприветствовать меня, как следует? Хёнджину хочется верить, что ему просто послышалось. И чужой вопрос и какой-то совершенно неприличный акцент на последних словах. С такой манерой обычно не говорят в рядовых ситуациях — в таких, какой должна быть разворачивающаяся прямо сейчас. Это звучит как ничем не прикрытый флирт, но лицо Минхо не выдаёт почти никаких сопутствующих эмоций, что могли бы считаться как подтверждение этому. Он выглядит слишком спокойно и будто бы даже скучающе. Такой когнитивный диссонанс приводит Хёнджина к ступору, но прежде, чем всё становится слишком неловким, ситуацию и его самого спасает Джисон. — Эй, хён, — весело отвлекает он, — не донимай его со своими стариковскими замашками, — толкая при этом в плечо, — Хёнджин не любит правила и условности. — добавляет он зачем-то ещё, скрывшись за дверцей холодильника в поисках ещё одной бутылки так, что на мгновение кажется будто на кухне только они — Хёнджин и Минхо. И липкое напряжение между ними. — Непослушный, значит? — то ли интересуется, то ли делает вывод Минхо, опять с этой трудно понимаемой интонацией, на что Джисон только посмеивается придурошно, ставя пиво рядом с ним, а Хёнджин так и не знает, как отреагировать, но почему-то чувствует что-то горячее, быстро расползающееся по щекам. Отчаянно хочется верить, что это не стыд в купе со смущением заливает краской его лицо, иначе это будет просто позор — если не уже он. Кажется, что испортить впечатление о себе больше этого будет уже невозможно, но из-за взявшегося из ниоткуда желания отыграться, показать, что ему попросту всё равно и действительно «плевать на правила», как всем крутым и самодостаточным парням, Хёнджин вдруг решает подать голос. — Привет, Ли Минхо, — здоровается, нарочно не используя ожидаемое «хён», стараясь звучать как можно ровней. Так, будто бы всегда пренебрегает уважительными обращениями. Получается даже несколько игриво, почти что зеркально тому, как обращался к нему ранее сам Минхо, и от этого на губах появляется сама собой слабая нервная улыбка. На губах Минхо — неожиданно — тоже, но только уверенная и будто бы даже довольная, пока в его тёмных глазах вспыхивает какая-то искра. Но она потухает так же быстро, как и загорелась, когда Джисон, словно не замечающий ничего странного, захватывает старшего в водоворот своей болтовни. Какой-то слишком волнующий, словно из романтических фильмов, момент пропадает, будто и не было. Вместе с этим всё напряжение сходит на нет. Расслабляется, словно туго натянутая струна, пока Хёнджин больше не входит в поле чужого зрения и внимания. Минхо сосредотачивает то всецело на Джисоне и, слушая его, ленно и как-то особенно грациозно вскрывает бутылку, чтобы сделать первый долгий глоток. Хёнджин наблюдает за тем, как вздёрнутые губы плотно обхватывают зелень стекла, как напрягается чужая крепкая шея, очерчиваясь в мышцах, и как глубоко под кожей прокатывается кадык. Судорожный вздох бесконтрольно срывается с губ, будто бы Хёнджин какая-то совсем уж озабоченная фанатка. Быть таким очевидным кажется попросту унизительным, и потому он спешит заглушить себя горлышком своей бутылки, тоже делая крупный глоток. И воровато наблюдает за тем, не заметил ли это один конкретный человек, потому что на Джисона почему-то становится даже как-то неправильно всё равно. Но ни он, ни Минхо не отвлекаются на него, обсуждая что-то понятное только им двоим. Джисон хороший рассказчик, умеющий удерживать зрителя, и, по всей видимости, отмалчивающийся Хёнджин ему очевидно проигрывает. Минхо он больше не интересует, а эта их «стычка» была просто недоразумением, случившимся только лишь по его вине. Хочется думать, что абсолютно случайно, из-за его растерянности, но почему-то Хёнджин чувствует где-то в животе какое-то шкодливое удовольствие от собственной наглости. Неужели, он нарочно вступил в эту «игру»? Нарочно не сделал так, как хён просил и ожидал. И всё с одной целью… Противоречие раскалывает его сердце и голову. С одной стороны, да, — ему бы хотелось привлечь внимание Минхо. Удивить, понравиться, заинтриговать. Но с другой... С другой Хёнджин думает, что это плохая идея. Ещё хуже, чем согласие прийти сюда. Потому что этот Ли Минхо при всех своих достоинствах — внешней привлекательности и располагающей харизме — выглядит, как тот, с кем ни в коем случае не стоит связываться. Повесой. Наглым любимцем публики. Плохим парнем, после которого себя всего придётся собирать по кусочкам. Но почему-то даже эти доводы рассудка не могут заставить отвести от Минхо взгляд. Мягкие низкие частоты, доносящиеся из гостиной сюда, на кухню, погружают в какой-то гипнотический транс, пока Хёнджин с неким благоговением украдкой продолжает очерчивать чужой слишком притягательный образ. Минхо сегодня как-то по-особенному хорош собой. Более расслаблен и свободен, чем в стенах университета. В его небрежно растрёпанных волосах, то и дело спадающих ему на лоб, в его слегка влажном от испарины лице, в мягком румянце на скулах чувствуется что-то такое простое, такое натуральное, неидеальное, что в сумме парадоксально делает его ещё идеальней. Минхо непозволительно хорош даже без укладки, макияжа и супер модной одежды. Весь его вид источает ощущаемую почти что физически уверенность, контроль над собой и ситуацией и непоколебимость, которая кажется нерушимым фундаментом его личности. В голове возникает мысль, что Минхо остался бы таким же собранным и надёжным даже в случае апокалипсиса, и это нельзя не расценить как самую сексуальную характеристику. Хёнджин старается дышать ровнее и скашивает взгляд чуть ниже. Непринуждённая поза Минхо позволяет оценить его пропорции и габариты, которые навевают мысли о неприступных крепостях. Из-под тёмной спортивной кофты на замке виднеются наполненные мышцы сильного тела, и не обращать на них внимание просто нельзя — проще выколоть себе глаза. Такие широкие плечи. Такие сильные руки, увитые напряжением вен. Минхо как раз держит одной бутылку, немного скользя по влажному горлышку туда-сюда, увлеченный диалогом, — и это слишком! Хёнджин видит перед собой в этот момент своим захмелевшим и поплывшим мозгом никакое не горлышко, и, ловя себя на этом, тут же вспыхивает подобно костру. Тягучее наслаждение от этой картины спускается из живота вниз — под его джинсы, заставляя ширинку предательски вздыбливаться. Опуская растерянный взгляд под стол, он мгновенно убеждается, что дела его хуже некуда. Все мысли и чувства сосредотачиваются вокруг стремительно захватывающего его возбуждения. Нет! Нет! Нет! Сколько ещё можно испытывать его этим вечером? Сколько?! Хёнджин перестаёт улавливать звуки вокруг. Не слышит ни музыки, ни отдалённого шума гостей, ни эмоционального рассказа Джисона. В его ушах лишь пульсация, отдающаяся от сердца и оттуда, где до болезненного стона скоро крепнущий член упирается в плотный шов джинсов. Это просто нереально вынести. Всё внутри закручивается водоворотом чувств, ощущений и мыслей , что все, до единой, сходятся на одном человеке. Присутствие Ли Минхо за этим столом , в опасной, прежде не пересекаемой близости, оказывается равноценно ощущению загнанности в угол. Но что теперь делать Хёнджину со всем тем, что он испытывает и желает в этот самый момент? У него самого нет ответа на этот вопрос… Он потерянно поднимает взгляд, надеясь, что всё ещё никому из присутствующих не интересен, думая, что сможет (попытается) расслабиться и сбить с самого себя неуместное возбуждение мыслями о чём-то мерзком, например о баклажанах, но тут же почти что болезненно сталкивается с жестокой реальностью, потому что... Минхо смотрит на него. Смотрит на него именно в тот момент, когда Хёнджину хотелось бы быть незаметнее всего, в тот момент, когда он ощущает себя уязвимей, чем когда-либо, потому что весь он сейчас — один сплошной оголённый нерв. Джисон продолжает щебетать сбоку, попутно разыскивая что-то в телефоне, и потому Минхо совершенно законно теперь может отдать всё своё внимание ему. Та искра, что успела промелькнуть между ними, снова разгорается в черноте его внимательных глаз, которыми он неотрывно смотрит на него так, будто бы понимает, что именно происходит в данный момент. Понимает, знает, чувствует. Словно хищник. Большая дикая кошка, читающая свою жертву на уровне инстинктов, улавливая её смятение, её страх, её возбуждение. Хёнджин раскрывает поражённо рот, будто пойманный с поличным преступник. Он не знает, как ему теперь быть, как избежать этого цепкого взгляда, что проникает, кажется, в саму его душу, и делает всё намного, намного хуже. Желание распирает его, грозясь прорваться из груди жалким скулежом. Контролировать себя почему-то нисколько не получается, будто бы вместо алкоголя Хёнджин сегодня пил какие-то феромоны, повысившие его либидо и убившие в нём всё здравое. Запоздало думается, что нужно просто самому отвести взгляд. Куда угодно. В открытое окно, на этикетку на пиве, на красную щёку Джисона, в свой телефон, сделав вид, будто на то пришло что-то очень важное и гораздо более интересное, чем Минхо. Но Хёнджин почему-то просто не может. Смотрит ровно и послушно в чужие глаза, как загипнотизированный. А Минхо делает в этот миг то, что превращает всю эту ситуацию в катастрофу… Он подносит ладонь к своим губам и, устремив на него взгляд чуть-чуть исподлобья, начинает касаться кожи вязкими не то мазками, не то поцелуями, будто бы демонстрируя Хёнджину то, что он может… нет, то, что он хочет сделать с ним, не оставляя никаких сомнений своими слишком честными глазами. В их тёмной глубине Хёнджин видит пьяное желание и себя. Во всех только возможных позах, которые Минхо не составило бы никакого труда воплотить с ним в реальности. Собственный обнажённый и разбитый образ в руках столько же обнажённого Минхо вспыхивает перед глазами красными огнями, и это фантомное зрелище прошивает его живот спазмом, резонирующим туда, где возбуждение горит уже просто мучительно. — Я в туалет! — неожиданно вскочив, почти что выкрикивает Хёнджин, чем пугает Джисона и приводит в замешательство Минхо, явно не ожидавшего такого итога их переглядок. Всё получается ужасно неуклюже: стол по инерции от резкого движения дёргает в сторону, из-за чего по нему с шумом дребезжит стекло опрокинувшейся бутылки. Из неё начинают выливаться остатки пива так же быстро, как из Хёнджина льётся смазка, угрожая сделать его бельё и джинсы слишком мокрыми спереди. Дрожащими руками он резво оттягивает край футболки ниже, желая прикрыться, чтобы ничего лишнего не стало заметно всем присутствующим, и спешит покинуть кухню, не обращая внимания на возмущения и окрик Джисона, что прилетает ему уже в спину. В глазах плывёт не то от возбуждения, не то от нагнавшего его опьянения. Хёнджин едва разбирает дорогу пред собой, пока почти что бежит по коридору к уборной, которую успел приметить ранее. Та, к его невероятной радости, оказывается пуста. Хлопая дверью, Хёнджин спешит к раковине, чтобы, выкрутив кран с холодной водой, судорожно опустить голову под ледяные струи. Ему нужно срочно протрезветь и смыть с себя безумное наваждение. Нужно остыть, сбить возбуждение и выкинуть из головы чёртового Ли Минхо, что решил испортить и без того кошмарную вечеринку. Холодная влага заливает короткий ёжик его волос, затекает в уши и щиплет кожу на лице. И вроде бы — ему бы очень хотелось в это верить — даже немного помогает прийти в себя. Хёнджин стоит так наверное с пару минут, жадно хватая воздух раскрытым ртом, и за шумом воды совсем пропускает момент, когда дверь тихо открывается и закрывается уже на замок позади него. И потому, когда он наконец поднимает мокрую голову, с которой ручьями стекает вода, сбегая по шее за воротник футболки, не может не дёрнуться в испуге, почти что вскрикнув, столкнувшись в отражении зеркала с ним — Минхо… — Что… что ты здесь делаешь? — не удаётся спросить без заминки. Всё тело охватывает дрожью, мокрые губы трясутся, пока зубы едва-едва стучат друг об друга. Хочется надеяться, что из-за ледяного душа и контраста температур, а не от чужого присутствия, которого так сильно хотелось избежать. Минхо стоит напротив, заполняя ограниченное влажное пространство своим запахом, — горечью никотина и ментолом — и молчит несколько долгих секунд, осматривая его с головы до ног с отблеском беспокойства по мутной радужке — Хёнджину даже не верится, что он действительно видит то. На его вопрос Минхо так и не находит ответа, но зато задаёт свой: — С тобой всё в порядке? — делая один короткий шаг навстречу. Всё тело Хёнджина напрягается с этим движением, и он спешит вскинуть одну руку вперёд, заставляя того замереть. — Зачем ты здесь? — не собираясь уступать тоже, повторяет он. — Джисон отправил тебя? Этот вопрос почему-то заставляет Минхо сначала поднять брови, будто бы в удивлении, а потом склонить голову чуть вбок. Чёрная чёлка падает ему на глаза, скрывая истину, которую так сильно хочется постигнуть Хёнджину. — Нет. — отвечает он коротко через паузу. А затем добавляет то, что заставляет сердце пропустить удар: — Я пришёл сам. Этот ответ совершенно точно не то, что Хёнджин вообще ожидал услышать. Точно не от Минхо. Не от чужого в сущности человека, которому должно быть абсолютно всё равно, что и как с ним. Они ведь — смешно даже говорить — познакомились лично всего лишь около часа назад. Почему же тогда ему не всё равно? Хёнджин должен знать. — Из-за чего? — выходит немного резко, но за это не становится стыдно. — Из-за тебя. — без утайки говорит Минхо, делая ещё один шаг навстречу — так, что между ними остаётся только расстояние, равное всё ещё вытянутой руке Хёнджина. — Из-за тебя, Хёнджин. — повторяет он медленно и вкрадчиво, будто бы пытаясь наладить контакт с человеком, пребывающем в шоке. Хотя, наверное, именно так Хёнджин сейчас и выглядит перед ним. — Я подумал, что перешёл черту, что напугал тебя, и решил проверить всё ли нормально. Если это так, то скажи мне, и я уйду. Все его слова, сказанные с такой — осторожной и искренней, прошивающей насквозь — интонацией делают что-то непоправимое с сердцем и чувствами Хёнджина. В голове почему-то совсем не укладывается то, что Минхо — этот чёртов Ли Минхо, звезда университета, недосягаемый и столько же желанный Хёнджином парень — может говорить такие нужные, такие значимые вещи. Может волноваться за него и чувствовать вину за то, что успел сделать с ним своим этим невозможным взглядом, а ещё необъяснимым флиртом, и двойными посланиями, из-за которых тело Хёнджина предательски перестало его слушать. Потому что так могут вести себя только хорошие парни — если судить по ромкомам и скромному личному опыту самого Хёнджина. А это значит, что… Хёнджин теряется. Не знает, что сказать, но чувствует, как тревога и недоверие постепенно отпускают над ним контроль. Теперь почему-то рядом с Минхо не так волнительно и не так страшно. Хёнджин больше не видит перед собой хищника, намеренно загнавшего его в тупик, потешаясь и издеваясь, наверное, от скуки. Того больше нет перед его глазами. Хотя, вероятно, это потому, что Хёнджин сейчас совсем ничего не видит — всё вокруг немного кружится, пока кровь пульсирует в висках. Видимо, от Минхо не скрывается это выпадение из реальности, и потому он осторожно зовёт снова: — Хёнджин, так мне… уйти? — уже перенося центр тяжести назад, готовый отступить. Но это совсем не то, чего хочется Хёнджину. — Нет! — срывается на выдохе даже немного истерично. Минхо замирает, затаив дыхание, пока Хёнджин, устремив на него осоловелый взгляд, решается совершить, пожалуй, самый рискованный поступок в своей жизни. — Не уходи. Всего три этих слова заставляют непроходимую границу между ними пойти дырами и лазейками, которыми они оба готовы воспользоваться. Минхо втягивает с шумом воздух, расправляя плечи, и резко сокращает расстояние между ними до критического, делая этот жалкий шаг до Хёнджина, чтобы, обхватив его мокрые холодные щёки руками, прижаться к его дрожащим губам с решительным и несдержанным поцелуем, как если бы его нужда была даже больше той, что испытывал и продолжает испытывать Хёнджин. Он покорно позволяет горячему и мокрому языку проникнуть меж своих губ, пока колени подгибаются от слабости и восторга. По периферии сознания скользит мысль о том, что этот вечер всё-таки становится особенным, как ему и хотелось. В это самое мгновение, в которое уже никакой не чёртов, а абсолютно точно неземной Ли Минхо целует его так, как никто и никогда — жадно и страстно, и абсолютно самозабвенно. В этом поцелуе привкус горького пива и никотина, и это не совсем романтично, но почему-то так правильно и хорошо, что всё вокруг теряет всякий смысл. Едва поспевая за чужой напористостью, Хёнджин елозит под весом крепкого тела, что вжимает его ягодицами в холодные края раковины, и умещает свои руки на необъятно широких плечах, чтобы держаться за те, чувствуя, что вероятность стечь бездумной жидкой субстанцией под чужие ноги как никогда высока. — Какой же ты… — выдыхает Минхо с жаром, прерывая поцелуй для того, чтобы вдохнуть немного стремительно сгорающего между ними кислорода. Дышит рвано и влажно мажет по его раскрытым губам своими. — Ты не представляешь, как сильно я хочу тебя. Так сильно, что всё моё тело болит. Хёнджин едва ли различает то, что ему говорят, но стонет, довольный, будто бы интуитивно понимая чужую мысль. Горячие руки, разгоняя мурашки по коже, скользят с его щёк вниз, чтобы через шею и плечи спуститься сначала к лопаткам, а потом — на талию, надёжно фиксируя на месте. Минхо держит его одновременно и жёстко, и бережно, и поддаётся тазом вперёд, ещё ближе к нему, впечатываясь своим возбуждением в его, чтобы толкнуться раз, и ещё. Сладостная дрожь проходит волной вдоль позвоночника, пока бельё мокнет от такой стимуляции ещё обильней. Хёнджину хорошо, так хорошо, как он и представить себе не мог, но что-то странное, забытое не даёт ему отпустить себя окончательно, отдаваясь Минхо и его ласке. — Стой, стой. — загнанно шепчет он, упирая ладони в литые грудные мышцы. — Минхо. Подожди. — Что-то не так? — спрашивает Минхо, находя его глаза, но не отодвигается ни на сантиметр, будто бы и не чувствует попыток Хёнджина вновь набрать дистанцию. Вместо этого — начинает ласково поглаживать ему поясницу, желая унять его дрожь и сомнения, и сыпет влажные касания по всему лицу. Хёнджин чувствует себя от этого всего таким разбитым, таким нуждающимся, что останавливаться совсем не хочется. Но он уже — совсем некстати — вспомнил, про что они забыли. — Нам нужно вернуться к Джисону. Он ждёт. И будет искать. Блять… Это ещё не трагедия, но точно проблема. Минхо понимает это тоже, и потому замирает на одно короткое мгновение, прекращает поцелуи и смещается немного вбок, чтобы боднуть лбом Хёнджина в висок. И, кажется, от стен уборной отскакивает глухо какое-то ругательство, что едва разборчиво срывается с его губ. — Ты уверен? — хрипло интересуется Минхо, опаляя жаром своего тяжёлого дыхания его щёку. Он вручает Хёнджину право решать самому и руководить даже собой, мол «я сделаю так, как ты скажешь», но проблема в том, что Хёнджин ни в чём уже не уверен. Особенно тогда, когда Минхо так близко — они всё ещё тесно соприкасаются там, внизу. И всё, чего хочется на самом деле — получить такую необходимую стимуляцию, и наконец кончить, чтобы всё накопленное им за весь вечер нашло выход, освобождая от тяжести. Хёнджин мычит неразборчиво и рефлекторно движется вперёд, притираясь пульсирующим членом к чужому. Тёплый смешок щекочет скулу. — Я тебя понял. — тем не менее отвечает Минхо, скашивая взгляд вниз. — Значит, нужно разобраться с этим быстро, чтобы не испытывать терпение нашего друга. Всё, что может сделать в ответ Хёнджин, — закивать болванчиком, думая о том, как же сексуальна эта непоколебимая уверенность старшего. Даже на грани с оргазмом он поразительно разумен и собран. Это так… потрясающе! — Ну-ка, помоги мне, Хёнджин-а, — слышит он команду и прилежно тянется к поясу джинсов, чтобы непослушными руками не с первой попытки, но всё же расстегнуть пуговицу и стащить те вместе с насквозь мокрым и липким бельём до колен, обнажая уже даже болезненно возбуждённый член, что тут же пружинит к подтянутому животу. — Да, вот так. Молодец. — одобрительно тянет Минхо, оголяя собственный без промедлений. Под любопытный и заворожённый взгляд Хёнджина, он собирает с красной напряжённой головки обилие смазки и наскоро проводит рукой по всей внушительной длине к увесистой мошонке, распределяя ту, чтобы, вновь приблизившись запредельно близко, толкнуть вперёд, прямо в его член. Горячая головка оставляет обжигающий влажный след, пока волна острого удовольствия накрывает их вместе, погребая под собой весь здравый смысл. Хёнджин ахает и будто бы отходит ото сна. Подаётся к Минхо навстречу, самостоятельно накрывая соединение их членов своей крупной ладонью, и тут же начинает надрачивать им в погоне за общим быстрым оргазмом. Так же, как тесно и мокро они сталкиваются внизу, так же тесно и мокро они сталкиваются сверху — губами, глуша в поцелуях стоны. Так хорошо! Так запредельно хорошо, пока все ощущения на пределе. Возможно, Хёнджин так и не протрезвел окончательно и ему всё происходящее лишь снится в пьяном сне, но даже если и так — он не хочет просыпаться. К его руке вокруг них присоединяется рука Минхо. Она меньше, но крепче, и, добавляя ощутимое давление на трепещущую плоть, заставляет нетерпеливо двигать бёдрами в такт и видеть звёзды перед глазами. Смазка обильно льётся из пульсирующих головок, столкнувшихся вместе, и её так много, что её яркий запах уже давно забил пазухи, пока в этом ограниченном пространстве разносится громкое пошлое хлюпание, от которого узел возбуждения закручивается глубоко в животе лишь туже. Всё идёт более чем гладко, и оргазм уже маячит где-то на горизонте, но вдруг Минхо просто замирает, заставляя чуть ли не скулить от остановки. — Минхо..? Что ты..? — едва слушающимся языком успевает выговорить Хёнджин прежде, чем его одним сильным движением разворачивают в объятиях. Он почти ничего не понимает, взвинченный и уже практически шагнувший за край, пока внимательные и бережные руки придают его послушному, словно мягкий пластилин, телу новую позу: спиной к Минхо, прогнувшись слегка в пояснице и упёрши руки в раковину перед собой. Горячие ладони скользят с поясницы к его округлым ягодицам, быстро очерчивая их контур и бегло сжимая, а потом спускаются к бёдрам, начиная давить на их внешнюю сторону. — Давай, Хёнджин-а, будь хоть здесь послушным — сожми ножки и сведи колени, — доносится до слуха ласковая, но нетерпеливая команда. — Что… — теряется Хёнджин, немного дрожа, — ты же не собираешься..? — Нет, — без промедления отвечает успокаивающе Минхо, понимая его беспокойство. И своим последующим ответом искореняет из головы Хёнджина не только его: — Не бойся, я никогда не сделаю тебе больно, — обещая тем самым, что после всего происходящего между ними сейчас, Хёнджину не придётся жалеть и собирать себя по кускам. — И мы же договорились — действуем быстро, а когда ты позволишь мне взять себя, я хочу сделать всё правильно и неспешно, чтобы быть уверенным, что ты будешь хорошо подготовлен для меня, и… чтобы это случилось не в туалете. Сердце Хёнджина застывает. Минхо говорит такие вещи так честно и просто, что не поверить ему сейчас — в неприкрыто интимный момент — очень трудно. — Хорошо… — шепчет он, почему-то чуть ли не плача, — Хорошо, Минхо, тогда продолжай. Пожалуйста… Собственная мольба звучит так жалостливо, что в ней Хёнджин не сразу узнаёт себя. И потому, чтобы удостовериться, что это всё ещё он сам находится в собственном теле, поднимает взгляд вверх, к зеркалу, в котором видит своё отражение — влажное раскрасневшееся лицо, поплывший взгляд и опухшие зацелованные губы. А позади, прямо за своей спиной — виновника всего этого, что на зеркальной глади видится ещё более острым в линиях лица и тела, и ещё более горячим. Хёнджина бьёт дрожь, и он решает отвести взгляд, чтобы не изводить себя сверх меры, и как раз в этот момент слышит звук плевка. А потом, вдруг, чужая ладонь ныряет меж его бёдер, начиная размазывать по внутренней стороне сначала одного, а затем и второго тёплую влагу — слюну. От этого понимания член отзывчиво дёргается, принимая такую грязную подготовку. Минхо наскоро смазывает его там для лучшего скольжения, проезжаясь пару раз ребром ладони по полным яйцам, от чего всё тело Хёнджина ломает судорогой. Думается, что он мог бы кончить прям так — от своего открытого положения, от контроля над собой, от этих коротких ненарочных касаний, но Минхо, придерживая его за талию, наконец толкается в подготовленное местечко, тяжело шлёпаясь о его ягодицы на конце этого толчка. Свистящий выдох срывается с его губ, пока Хёнджин прикусывает свои и вновь устремляет взгляд к зеркалу, чтобы увидеть Минхо. Увидеть то, как красиво он откидывает голову, обнажая шею, и как блаженно хмурит глаза, пока всё его лицо наполняется экстазом от их контакта кожа к коже. Они замирают так всего на долю секунды, переводя дух, а потом Минхо наваливается сверху, окольцовывает его текущий член спереди и находит почти что влюблённый взгляд в отражении. — Да, Хёнджин-а, — шепчет, одобрительно растягивая губы, — смотри на меня. Всё правильно. И начинает поступательные толчки, имея Хёнджина без проникновения и надрачивая ему так удивительно правильно, будто бы знает наверняка, как ему понравится больше всего. Он движется ритмично и по его члену, и между его ног, проезжаясь туда-сюда своим горячим мокрым стволом, и прячет своё лицо в сгибе хёнджинового плеча, не разрывая зрительного контакта. Уборная наполняется их перемежающимся сорванным дыханием, звонкими шлепками и влажными хлюпами – и это самая лучшая композиция, что Хёнджину удаётся услышать сегодня. От неё очередная волна жгучего возбуждения разливается глубоко под кожей, заставляя подставляться усердней, выгибаясь лучше и сжимая бёдра покрепче, чтобы Минхо было так же хорошо, как и ему сейчас. Они неотрывно смотрят друг на друга, одинаково сильно сходя от этого с ума. Находясь под Минхо, окруженный им же, Хёнджин задыхается от его взгляда и дёргается от его жёстких фрикций и жалеет, что времени у них слишком мало. Оказаться натянутым на этот потрясающий и идеальный по всем параметрам член хочется почти что отчаянно, и совершенно плевать на боль и дискомфорт. Но Минхо не порывается делать ничего лишнего — как и обещал, — а лишь наседает на него больше и меняет амплитуду движений на более короткую и хаотичную, ускоряя рывки кулака по его сочащемуся члену. Хёнджин мычит, чувствуя как долгожданное наслаждение начинает заливать его от макушки до пят, пока тугое кольцо мягких пальцев ощутимо сжимается под головкой. Его всего переламывает и собирает заново яркий оргазм, пока тугие вязкие брызги густо заливают буквально додаивающую его ладонь. Ноги на пике чувствительности сами собой сходятся туже, и Минхо догоняет его секундами позже, изливаясь в жаркой мякоти его трясущихся бёдер. Хёнджин ощущает как горячо и обильно мокнет там, и от избытка ощущений начинает крениться вперёд, но сильная жилистая рука вовремя скользит с его бока прямиком под живот, надёжно фиксируя. Минхо держит его почти что одной рукой, при этом продолжая лениво скользить между его ногами, желая ещё чуть-чуть продлить собственное удовольствие. Его сытое и довольное выражение, словно у наевшегося вдоволь кота, что Хёнджин выхватывает в отражении, заставляет губы сами собой растянуться уголками в стороны. Пусть это и секс (дрочка) на одну ночь, он сам сыт и доволен не меньше. И теперь думает, что, возможно, соглашаться на предложение Джисона пойти оттянуться вместе на вечеринке у какого-то его «большого друга» — очередного неизвестного старшекурсника, с которыми тот непонятно каким только образом заводил общение, — было неплохой идеей.