Тяжесть долга

Ян

Пан вызвал меня к себе в полдень. Я ещё сидел в зале, где воздух был тёплым, застойным, а свет стекал по каменным плитам, как мёд по стенке чаши. Индро читал вслух хроники, писарь тихо привалился к дальней стене, а я пытался сосредоточиться на его словах и не мог. Тишину нарушил лёгкий скрип двери. В проёме появилась служанка. Молодая, простая, с глубоко посаженными глазами. Она постояла с полшага, будто проверяя, не слишком ли громко дышит. — Простите, пан Ян, — произнесла она почтительно. — Пан Гануш велел передать, что вы ему нужны. В верхней комнате. Я кивнул, а она сразу исчезла так же бесшумно, как пришла, будто её и не было. Я догадывался, о чём пойдёт речь. И оттого шёл медленно, с тяжестью переставляя ноги. Ощущения были как от дождя, которого ещё нет, но вот-вот хлынет. Верхние коридоры были пусты, а воздух в них плотный, как прогорклое и кислое вино. Я чувствовал, как ладони непроизвольно потеют. Мне не хотелось подниматься по лестнице. Не хотелось входить. Не хотелось слушать всё это снова. Пан Гануш сидел у окна. Как всегда. Одна рука за спиной, другая покоилась на подоконнике. Пальцы у него длинные, сильные, с массивными перстнями, тускло блестевшими в полумраке. Один с гербом рода, другой с печатью, третий с кроваво-красным камнем, будто не украшение, а орудие. На нём был тёмно-зелёный камзол из плотной шерсти с серебряной вышивкой по вороту. В каждом стежке точность и статус. — Ты взрослеешь, Ян, — сказал он, даже не повернув голову в мою сторону. — И с возрастом приходят выборы. Семья. Ответственность. Люди, которые будут смотреть на тебя как на опору. Ты должен быть готов к этому. Я сжал челюсть почти до боли. Видит Господь, я хотел просто кивнуть. Поклониться. И выйти. Но вместо этого сказал: — Сколько раз ещё мне об этом сообщат? Гануш не обернулся. Но тишина стала гуще. — Я не забыл, кто я. Не забыл, чей я сын. Но иногда, хотя бы изредка, мне хочется побыть живым человеком. Он медленно повернулся. Глаза ледяные. Я знал этот взгляд. Видел его у отточенных клинков и на лицах тех, кто не прощает. — Живым? — переспросил он. — Это ты называешь «живым»? Он грузно поднялся и шагнул ближе. — Бесцельные шатания, псарня, кулачные драки с крестьянами? Это и есть твоя свобода? Я только выпрямился. — А что тогда? Покорно склонять голову, улыбаться, выбирать себе жену словно лошадь на ярмарке? В этот момент Гануш резко ударил ладонью по столу. Глухой звук отдался в стенах. Бумаги вздрогнули. Я, невольно, тоже. Он не кричал, но его голос не терпел препирательств.  — Перестань, мальчишка. Немедленно. Он подошёл ещё ближе. Запах дублёной кожи, вина и железа. Его рука, что была в перстнях, легла на край стола, и казалось, произнеси я еще хоть одно слово поперек, и она окажется на моём лице. — Ты можешь сотрясать воздух перед служанками во дворе. Можешь драться в грязи и считать, что это и есть сила. Но не вздумай, твою мать, говорить таким тоном со мной. Не здесь. Не пока ты под моей крышей и моей опекой. Я молчал. Стоял прямо. Не отступал. Но внутри все колотилось. — Есть подходящая семья, — сказал он после короткой паузы. — Из Горжиц. Старый род, добрые земли, прямые связи с Трутновом и Чешским двором. Девушка воспитанная, благонравная, с хорошим приданым и репутацией, которой не стыдно гордиться. Она получила достойное воспитание при монастыре, умеет держать себя при любом собрании, а главное — умеет молчать, когда нужно. Он говорил это уже спокойно, просто донося до меня, как он считал, необходимую информацию. — Они прибудут на приём через два месяца, на празднование твоего дня рождения, — обвел меня коротким взглядом, будто лезвием. — Я не прошу, Ян. Я ставлю в известность. Он подошёл ближе. Медленно, но с тем же спокойствием, за которым скрывалось всё. Его рука легла на моё плечо. Тяжёлая, словно гранитная плита. — В твоём возрасте, — сказал он тихо, — я уже командовал людьми. Нёс ответственность за гарнизон. Знал, что мой голос что-то значит. У меня был клинок. И долг. Пауза. — А ты... ты до сих пор ведёшь себя так, будто у тебя его нет. Я не отвёл взгляда. Хотя внутри что-то болезненно сжалось. Не от страха. От невозможности сбежать. — Ты не просто Ян, — сказал он, отнимая ладонь. — Ты Птачек. Наследник. Центр будущей ветви. Не забывай, кто ты. Он развернулся. — Или скоро об этом напомнит весь остальной мир. Без твоего участия. И тут я понял: если я не сделаю выбор — его сделают за меня. А что хуже, заставят принять его, как будто он был моим.

***

Всю неделю нас с Индро одолевала скука. Не та скука, что рождается от безделья, а та, что идёт в комплекте с наказанием: затянутая бременем и неизбежностью. Библиотека. Хроники. Чтение вслух, от которого сводило челюсть. Потом  чистка оружия, инвентарные описи, помощь писарю, который вечно забывал, где у него очки и где начинается страница. Каждый день был как шаг по воде: не утонешь, но и берегов на горизонте не видать. Индро, впрочем, старался. Сидел ровно, внимательно водил пером, аккуратно вёл строки. Лицо сосредоточенное, брови сдвинуты, рука тверда. Будто это был не наказание, а последний шанс спасти историческую летопись. Я же… Я сидел напротив, вытянув ноги под столом, и наблюдал. Как он морщит лоб, поджимает губу, зачерпывает чернила из пузатой баночки. Как кивает сам себе, когда получается особенно ровно вывести слово. И почему-то я ловил себя на том, что чаще смотрю на изгиб его шеи, чем в текст перед собой. На третий день я стал считать, сколько раз он вздохнёт за урок. На четвёртый, сколько раз писарь хрюкнет во сне. На пятый мне уже хотелось выть и лезть на стены. Вечером, когда очередной виток «Истории благородного рыцаря» плавно перешёл в храп писаря, я наклонился к Индро и прошептал, почти в ухо: — Сегодня ночью мы крадём вино. Он не сразу оторвался от пергамента. Чуть приподнял бровь, с той своей фирменной, ленивой насмешкой. — Опять ты со своими идеями, — сказал он тихо, но уголки губ дрогнули. — Если я просижу здесь безвылазно ещё день, я самолично утоплюсь в реке. Прямо в той, где стирают рубахи. Пусть моё тело найдут с томом хроник под мышкой. — Убедись, что течение не слишком быстрое. Я бы хотел успеть проститься с твоим телом достойно. — Ну, давай же, соглашайся, Индро! Думаю, бутылка хотя бы не попытается научить меня жить, — пробормотал я, откидываясь на спинку лавки и тыча пальцем в бумагу. — В отличие от Святой Здиславы и ее благочестивых поучений. У нее, по-моему, на всё один совет: “терпи и помалкивай”. Индро не отрывал взгляда от страницы, только лукаво заметил: — Тебе бы не мешало хоть раз прислушаться к этим “благочестивым поручениям”, пан Ян. Я улыбнулся уже шире. — Нам правда нужно хоть что-то, — сказал я тише, с нажимом. — Или я врасту в это кресло и буду дремать вместе с писарем до конца времён. А ты станешь тем, кто задокументирует хронологию моих скучных дней в этой богадельне. Он отложил перо, наконец повернулся ко мне. В глазах его был давно знакомый мне свет. Он не сказал «да». Просто вздохнул и покачал головой. Так, как делает это всякий раз, когда соглашается с очередной моей авантюрой.

***

План был простой: выкрасть бутылку из кладовой, пробраться наверх и выпить на стене. Там, где нас точно никто не найдёт. Где не нужно быть ни паном, ни оруженосцем. Когда замок, наконец, затих, и шаги патрульных начали звучать ленивее, мы выбрались. Южная кладовая была старая, тёмная, с деревянной дверью, на которой ещё мой дед царапал метки ножом. Воздух там сухой, пряный, будто век не проветривали. Вино, пыль, масла, травы. Сразу накатывает ощущение, будто ты совершаешь не просто шалость, а священное преступление. Я держал фонарь, заслоняя свет рукой. — Давай. Я на стреме, — шепнул я. Индро кивнул и присел у замка. Возился с отмычками ловко, но с осторожностью. Замок старый, тугой, гремел и стонал, как обиженный на такую жизнь старик. Я стоял рядом, прислушиваясь к чужой поступи. Один шаг не оттуда и всё. Нас выгонят. Или, хуже, заставят пересчитывать зерно в амбарах до конца месяца. Щелчок. Тихий, но чёткий. Дверь приоткрылась. — Быстрее, — прошептал я. — Пока никто не обнаружился. Он юркнул внутрь. Я прикрыл дверь плечом и ждал, прижавшись к каменной стене. Свет фонаря дрожал на моей ладони. Через минуту Индро вернулся. В пальцах зажата бутылка. И даже не дешёвая, а со знаком северной винодельни. Красная сургучная печать. Помню, такие ставили на вино для праздников. — Ты мой герой, — выдохнул я. Он хмыкнул. — Скажешь это, когда мы полезем по стене и я навернусь с этой бутылкой. — Тогда скажу стихами. Над могилой. «Он пал за панское веселье». И мы поспешили по внутренним ступеням, по тёмным нишам, наверх, к стене, где было тихо, просторно и свободно. Я откупорил бутыль. Пробка вышла с глухим хлопком, и этот звук показался слишком громким в тишине. Он отозвался в стенах, в груди, в шее.  Я протянул её Индро. Он взял спокойно, уверенно. И почему-то именно в этот момент мне захотелось посмотреть. Не просто мельком, а по-настоящему. Он приложил бутылку к губам, чуть запрокинул голову. Горло у него двигалось, когда он пил. Тень от моего фонаря скользнула по скуле, зацепила висок, легла на шею, как бы обрисовывая всё, что я почему-то и так уже знал наизусть. И всё это движение, свет, этот короткий глоток казался... Неправильным образом красивым. Не тем, что должен замечать я. Не в такой момент. Не с такой тоской, словно хочется удержать этот момент в памяти, как рисунок. Индро был красив. В этом не было ничего нового, я знал это с детства. Но теперь в этом ощущалась какая-то угроза. Или, может, опасная искренность. Красив не как рыцарь на гобелене, не как юный послушник на фреске. А как кто-то, чьи вены на шее хочется разглядывать слишком долго. Чьи пальцы почему-то хочется запомнить. Чью улыбку поймать, и никому больше не подарить. И я чувствовал, эта мысль уже не просто глупость. Не шутка, не наблюдение. Это была правда. Глухая, неуютная правда, от которой мне стало…душно. Я отвернулся. Сделал вид, что смотрю в темноту. Небо было ясное. Звёзды. Крыши замка. Тень леса. — Прекрати, — подумал я сам себе. — Ну же. Это же просто Индро. Просто Индро. С которым мы пили, дрались, смеялись. С которым я вырос. Который рядом. Всегда. Он вернул бутылку. Я взял её. И сразу почувствовал еще тёплое стекло. От его рук. От его губ. Тепло цеплялось за пальцы, будто передавало что-то большее, чем просто остаток касания. Я медлил. Секунду. Может, две. И только потом поднёс горлышко к губам. Почувствовал, как оно касается кожи. И внутри меня что-то вздрогнуло. Будто это не стекло, а сам Индро. Будто я сейчас делаю нечто…неправильное. Глупость. Полная. Но такое ощущение осталось. Я отпил. Вино было терпким, немного сладким, с тяжёлым послевкусием. Вкус осел на корне языка. Где-то под рёбрами, где дурацкая мысль уже крутилась: «Я пил после него. Не просто рядом. Не из своей чаши. Из его. За ним.» И мне не было противно. Более того, было…приятно. Приятно  и от этого стыдно. Смущающе. Будто я сделал что-то, о чём никто не должен знать. Будто этот глоток должен был остаться тайной.  Я бы не делил одну бутылку с кем угодно. Ни с другим паном, ни с рыцарем, ни даже с другом по охоте. Это не привычка. Это жест. Простой. Бытовой. Но в этом жесте столько близости… Я отвёл взгляд. Сделал вид, что просто смотрю на луну.

***

Мы сидели рядом. Ноги свешены вниз, мрак под ногами и звёзды над головой. Бутылка между нами. Осталась треть. Хватит ещё на пару глотков. Пили молча. Пили, чтобы тишина не грызла по краям. Чтобы не слышать собственных мыслей. — Если бы ты мог выбрать, — сказал я, глядя на небо, — кем бы стал? Он не ответил сразу. Долго смотрел вперёд, в темноту, будто там можно было разглядеть что-то интересное. — Жил бы в лесу. Один. Без людей. Без шума. Без... шума мыслей, — поправился он. — Может, с собакой или двумя. Я усмехнулся, попытался, чтобы голос не дрогнул: — Ты и так всё время с псами. Он кивнул. — Потому и был бы с ними. С ними проще, чем с некоторыми людьми. Я смотрел вперёд. Пальцем водил по шершавому краю камня, стирая пыль. Или прятал руки. Сам не знаю. Пауза затянулась. — А ты? — спросил он наконец. Я пожал плечами, всё так же не поднимая взгляда. — Паном и был бы. Наверное. Потому что не выбрать мне не дадут. Потому что выбор уже сделан. Слова звучали без злобы. Но с тяжестью. Как что-то проглоченное. — Гануш сказал, что мне пора. Я усмехнулся, глухо. — Девушка из Чешского Крумлова. Земля, наследие, семья... Всё как положено. Красивая, говорят. Умна. Смиренна. Почти как в молитве. Индро не сдвинулся. Но в лице что-то дрогнуло. Едва-едва. Как шрам, который давно затянулся и почти не болит. Почти. — Это хорошо, — тихо сказал он. — Ты…заслужил такую. — Я боюсь, — сказал я. — Чего? — Что у меня получится. Что я стану таким, как они хотят. Без остатка. И забуду, кем был. Забуду...нас. Всё, что было до. Индро всё так же сидел ровно. Но плечи сжались. — А я... — он медленно выдохнул. — А я боюсь, что ты не забудешь. А просто уйдёшь туда, куда мне нельзя будет уйти за тобой. Я поднял на него глаза. Он не смотрел на меня. Он просто держал взгляд направленным вперёд, будто если повернется в мою сторону, то всё станет явным. И в этот момент между нами стало так тихо, что я слышал, как его дыхание задевает стеклянное горлышко. Фантомное ощущение теплого стекла в моей руке — всё ещё его. Слова, что повисли в воздухе — тоже его. И вдруг всего показалось слишком… много. Слишком тяжело. Слишком на пределе. Я не думал. Просто позволил себе немного сдаться. Медленно, будто вяло откидываясь на спинку кресла после долгого дня, я склонил голову и положил её на его плечо. Он не отпрянул. Не дёрнулся. Только чуть напрягся. Но не увернулся. Я не смотрел на него. Не хотел. Если бы я увидел, как он смотрит на меня, я бы сорвался. Сказал лишнее. Сделал глупость. Или ещё одну к десятку других. А так… просто тишина. Просто звёзды. Просто его плечо под моей щекой.