Тяжесть долга

Индро

Иногда мне кажется, что я с лёгкостью мог бы прожить другую жизнь. Простую. Ясную. Без этого чувства, от которого земля под ногами становится зыбкой. Без желаний, которые я не просил, не звал, не хотел. Всё как всегда: слуги спешат по делам, мальчишки с деревянными мечами возятся у ворот, псарня гремит звонким лаем. И я думаю: кем бы я был, если бы не стал его другом? Может, учил бы ребят держать меч. Не на панских тренировках, где всё по уставу, а на лугу или на песке, где можно упасть, ошибиться, подняться. Говорить просто, без высоких слов. Показывать, как не падать от первого удара. Делиться опытом и видеть, как кто-то становится сильнее. А может, правда ушёл бы в лес. Построил лачугу из сосны и глины, с печкой и сеном на кровати. Завёл бы пса. Охотился бы по разрешению, приносил добычу к праздникам в деревню. Не ради платы. Просто чтобы быть кому-то нужным. А если бы остался у отца в кузнице? Поддерживал меха, держал клещи, ковал лемехи и наконечники копий. Работал руками, делал что-то полезное. Настоящее. И никто бы не ждал от меня ни подвигов, ни смирения. Ни верности. Я умею молчать. Жить руками. Смотреть, когда говорят другие. В этом был бы мой покой. Но этой жизни у меня нет. Потому что я здесь. Потому что он здесь. И с каждым его шагом, каждым словом, я всё сильнее забываю, как дышать спокойно. Ян стоит во дворе, подтягивает ремень на поясе. Двигается медленно, лениво, будто не до конца проснулся или, наоборот, ещё не успел остыть после утренних скачек. Мы только что вернулись с верховой езды. Пыльные, уставшие, пропитанные солнцем и потом. Рубаха на нём небрежно расстёгнута, ткань местами прилипла к коже, влажной и горячей после езды. Волосы растрёпаны. Ян провёл по ним рукой, но только сильнее сбил их в беспорядок. На висках и шее тонкий налёт пыли, как след дороги, которая ещё не успела сойти с тела. Я не должен это замечать. Но замечаю всё. Как спина прогибается, когда он затягивает ремень туже. Как дыхание сбивается, когда он сжимает кожу перевязи зубами, освобождая руки. Как напрягается челюсть и вздуваются жилы на шее. Как под тонкой тканью проступают мышцы. Я вижу каждую вену на его руке, когда он встряхивает ладонью, будто отгоняя усталость, не давая ей разрастись в теле. Каждую линию напряжения. Каждую каплю пота на виске, подсушенную ветром. Каждый изгиб. Складку, тянущуюся от пояса к паху. Выпрямляется, стряхивает пыль с колен, расправляет плечи. Ян весь соткан из солнца и стали. Он поворачивает голову слишком резко и его глаза встречаются с моими. — Индро! — окликает он. — Ты идёшь или будешь смотреть вечно? Голос лёгкий и шутливый. Я вздрагиваю, как пойманный на краже, и отвожу взгляд. Сердце сжимается будто в грудь ударили. Заметил ли он? Когда я подхожу к нему, он улыбается, склоняется ближе. Шутит. Смеётся. Легко толкает меня в плечо, по-дружески, как всегда. — Что оглядываешься на меня, как будто влюблён? — говорит он с кривой усмешкой, глядя искоса, словно хочет поймать мою реакцию. Не дожидаясь ответа, отходит, разминая запястье. — Ладно, влюблённый, покажи мне, что ещё не разучился держать меч.

***

Мы тренируемся на заднем дворе, в тренировочном кругу, утоптанном до плотной, пыльной земли. По краям развешаны щиты, деревянные мишени и стойки с затупленным оружием. Жара висит в воздухе, пыль липнет к влажному телу. Неподалёку, у скамьи под навесом, сидят оружейники. Кто-то лениво точит клинок, кто-то чавкает яблоком, кто-то потягивает воду из фляги. Болтают, перешёптываются, переглядываются. Я знаю каждое его движение. С детства. Знаю, где будет выпад, когда опустится рука. Иногда предугадываю раньше, чем он сам. Это наш язык. Язык точности, силы и ритма. Без слов. Клинки сталкиваются с глухим деревянным стуком. Мы кружим, пыль клубится под ногами. Я чувствую его шаги, как пульс. Как дыхание. Улавливаю малейшее напряжение в корпусе, угадываю момент обмана, манёвр, обход. Но мысли... Мысли не подчиняются. Он дышит резко, грудь вздымается. С каждым ударом я вижу, как напрягаются плечи, дёргается бедро. Как по кадыку скатываются капли пота.  И я смотрю. Не туда. Думаю о соли на коже. Не о защите. Не о позиции. О прикосновении. Он атакует резче.  Я отступаю. Один шаг. Второй. Ошибка. Он словно чувствует, что близок к победе, и это его заводит. Становится быстрее, резче, чуть злее. Его движения теряют лёгкость, в них появляется нажим. Он идёт до конца. Не останавливается. Ян резко уходит вбок, ускользает, заходит мне за спину. Я опаздываю на долю секунды, но этого достаточно. Удар не в полную силу, но точный, приходится по моему боку, чуть выше пояса. Я сгибаюсь, теряю равновесие. Падаю на землю, воздух вылетает из лёгких с глухим хрипом. Он уже надо мной. Наступает на запястье резко, с нажимом. Я инстинктивно разжимаю пальцы, мой меч падает в пыль. Деревянный клинок Ян подносит вплотную к моему горлу. Самодовольная улыбка затрагивает уголки его губ. Лёгкая, но с намёком на укол. — Ну вот, — тянет он. — А я-то думал, ты у нас непобедим.  Я молчу. Лежу, смотрю, как у него вздрагивает пульс на шее. Как широк разлёт его плеч. Как напряжённая правая рука сжимает рукоять, а левая упирается в ремень на поясе. Он весь словно натянутая тетива. — Сдаёшься? — спрашивает тихо, почти шепчет, будто в ухо. В голосе не просто насмешка. Вызов. Испытание. Что-то ещё, что я боюсь распознать. Я глотаю воздух, застрявший в горле. Всё внутри сжимается от стыда, желания, жара, боли. И всё же выдыхаю: — Да, мой пан. Он усмехается коротко, хищно. Словно это и был единственный правильный ответ. Он не отступает сразу. Стоит так ещё мгновение. И только потом отводит клинок, снимает ногу с моего запястья и отходит, как ни в чём не бывало, стряхивая пыль с рукава. Я не думаю о боли. Не думаю о стыде. Я думаю о нём. О том, как он смотрит сверху вниз. О том, как тень от его тела ложится на моё лицо. О том, как глупо, безнадёжно сильно мне хотелось, чтобы он ещё немного так постоял. Чтобы не отпускал. — Вставай, герой, — усмехается он, протягивая руку. Ладонь у него тёплая, шершаво-сухая, в пыли, мелких царапинах и следах мозолей. Не рука господина, но рука того, кто уверенно держит меч. Протянута просто. Без превосходства. Я смотрю. Полсекунды. Сердце сжимается туго, болезненно. Я знаю: взять эту руку — значит признать равенство. Или сделать вид, что оно возможно. Я хватаюсь резко, почти грубо. Его пальцы обхватывают мои без усилия, и он поднимает меня так, будто я ничего не вешу. Мы стоим слишком близко. Он улыбается. Не отпуская сразу. Смотрит в упор. Секунда. Другая. Только потом отпускает. Отходит, вскидывая подбородок в сторону оружейников. — Ну, разве я не молодец? — бросает небрежно, будто эта победа ничего ему не стоила.

***

Мир рушится не звуком. Мир рушится тишиной. И эта тишина внутри меня становится всё громче. Я обмываюсь в одиночестве, когда во дворе давно стихли голоса, и даже служанки ушли на ужин. Вода в деревянном тазу стынет быстро от каменных стен и вечернего воздуха. Я опускаю ладони в воду и застываю, глядя, как мое отражение искажается от дрожи на поверхности. Тишина. Только редкие капли, падающие с волос. Только моё дыхание. Я провожу рукой по телу. По плечу, по боку, по ребру. Кожа саднит. Синяки уже проступили: синие, багровые, местами с жёлтым краем. Они — карта, на которой можно прочитать всё: каждый промах, каждое замешательство, каждую мысль не туда. Я обвожу один из них, который заалел под рёбрами, откуда Ян выбил воздух. Прижимаю пальцы. Сначала легко. Потом сильнее. До боли. До того, как мышцы сжимаются от рефлекса. Я заслужил это. Не за поражение, а за то, что думал не о том. Смотрел не туда. За то, что сдался. Перехожу к следующему — на боку, ближе к тазу. Там, где удар пришёлся неожиданно, будто насмешка. И нажимаю снова. И снова. Чтобы почувствовать. Чтобы не забыть. Запястье болит от его сапога. Я глажу его тыльной стороной ладони, там, где осталась память его веса. Его давления. Его взгляда сверху вниз. Это — моё покаяние. Без слов. Без исповеди. Я один, я голый, я грязный. Уже не от пыли, но изнутри. И никакая вода не отмоет.   Я поднимаюсь, с мокрыми волосами и каплями воды на коже, которые холодом стекают вдоль позвоночника. Свет от свечи дрожит, отражаясь в тусклом, старом зеркале, приколоченном к стене. Поверхность у него потёртая, в царапинах, с редкими подтеками капель.  Я стою, смотрю, будто пытаюсь разглядеть что-то глубже, чем просто синяки. Что-то, что будет легче выжечь, чем признать. И шепчу отражению еле слышно, почти без звука: — Прекрати.

***

Вечером я один. В комнате слишком тихо. Не слышно ни шагов, ни голосов за дверью, только слабый скрип дерева под потолком, да ветер, скользящий по оконным ставням. Лежу на койке, не раздеваясь, уставившись в потолок. Горло пересохло, руки гудят, мышцы глухо ноют. Ян сейчас где-то.  Наверняка снова смеётся, флиртует, шутит. Где-то в зале, у огня, в кругу тех, кому он нравится. Кто рад его обществу. Он легко бросает слова, словно монеты. Также звонко, щедро, не думая о их весе. Он умеет быть. В нужном месте. С нужным выражением. С нужной улыбкой. Я — нет. Я закрываю глаза. Стараюсь. Пробую думать о других. О ком-то «правильном». О ком не будет мучительно стыдно размышлять. О тех, кто должен вызывать желание по законам, по песням, по тому, как устроен этот мир. Представляю мягкие губы, как в балладах. Распущенные густые волосы, пахнущие травами. Тонкие бархатные руки, лёгкое дыхание, грудь, которую демонстрирует вырез платья.  Вижу кухарку с мукой на щеке и румяными щечками. Вижу травницу с косой до пояса и добрым взглядом. Вижу ту, что торговала мёдом на ярмарке. Её смущенную улыбку, её ресницы, её добродушие. Я цепляюсь за эти образы как за спасение. Стараюсь дать им форму, вес, тепло. Но всё рассыпается. Всё не то. Ни жара. Ни огня. Ни желания. Только пустота. И, как назло, память подсовывает другое. Как он поправлял ворот, хмурясь на солнце. Как вставал в стойку, уверенно, точно, будто знал, что его невозможно сбить. Как смеялся, откидывая голову назад, открыто, красиво, и горло в этот момент блестело потом. Как смотрел на меня через плечо думая, что я не замечу. Вот тогда…да. Тело откликается. Мгновенно. Словно в нём поселилось что-то чужое, дикое, сильное. То, что я не звал. То, что не просил. Без разрешения. Без моего согласия. Я сжимаю губы, стискиваю зубы. Из-за горячего стыда, от боли, от боязни себя самого. Это — неправильно. Греховно. Если бы Ян узнал... Он отвернулся бы. Засмеял. Может, зарядил бы с кулака мне в нос. Может, просто перестал бы смотреть, вообще. И это было бы хуже любой пытки. Я пробую снова. Отчаянно. Представляю другую. Любую.  Марика — с тонкими пальцами и россыпью веснушек. Элин — с нежным голосом и цветами, вплетенными в волосы. Ту из библиотеки, с пухлыми губами и с тем, как она держала книги, прижимая к мягкой груди. Я стараюсь. Вижу их. Слышу их. Но каждый из образов рассыпается, как пепел. А вот Ян... Ян оживает в памяти слишком легко. Каждый жест. Изгиб спины, когда он наклоняется. То, как его пальцы затягивают ремень. Как он усмехается краем губ. И тело знает это раньше, чем разум успевает оборвать. Ян стоит надо мной. Ян смеётся. Ян прижимает. Ян сдерживается. Я зажмуриваюсь крепко, до боли в висках. Всё внутри пульсирует, гудит, ноет. Рука скользит вниз. Сначала нерешительно — по животу под рубахой, по ремню, по складке ткани. Тепло разливается всё сильнее. Я стискиваю зубы. Пальцы дрожат, движения сбивчивые, резкие. Я ослабляю ремень на штанах, дёргаю их вниз, торопливо и неловко. Как будто хочу вытащить из себя что-то постыдное, недопустимое. Избавиться, избавиться, избавиться. Но не могу. Другая рука сжата в кулак. Я закусываю ребро ладони, чтобы не вырвался звук. Чтобы никто, чтобы даже пустая комната, не услышала его имя, искажённое стоном. Пальцы ложатся на себя через ткань неровно, чуть судорожно. Я обхватываю член жёстко, плотно, будто пытаюсь унять то, что давно вырвалось из-под контроля. Сдавливаю пальцами крепче. Ткань натягивается, каждый миллиметр вызывает острое, почти болезненное удовольствие. Двигаюсь резко. Быстро. Почти яростно. Вперёд и назад, с каждым движением сильнее. Трение жжёт. Бьёт в низ живота горячей, тяжёлой волной накатывает всё сильнее. Плотная ткань натирает кожу, и я чувствую, как головка трётся о мягкую материю, как влага предательски проступает сквозь неё. Уже слишком влажно. Слишком тесно. Мне кажется, что я задыхаюсь. Глотаю воздух открытым ртом. Голова запрокинута, глаза прикрыты. Я закусываю запястье чуть сильнее, вдавливаю зубы в плоть, чтобы не застонать. Челюсть сводит. Ян. Только Ян. Я представляю, как он наклоняется, как целует мою шею. Ямку под ключицей. Где-то, где щекотно, где я уязвим. Его ладони тяжёлые, горячие обнимают мои плечи, держат, не отпускают. Я чувствую его вес. Его силу. Его дыхание. Я стаскиваю исподнее до середины бёдер. Член высвобождается. Твердый, тяжёлый, подрагивающий от напряжения. Я обхватываю себя ладонью, плотно сжимаю, веду вниз, до основания, открывая головку. И вверх. И снова вниз. Слишком. Почти больно. Ритм сбивается, потом снова находит себя — однообразный, мучительный. Я двигаю рукой, стиснув пальцы. Иногда медленно. Иногда быстро. Тело стонет, даже если я молчу. — Ян… — вырывается снова. Шёпотом. В темноту.  Пульс бьёт в висках, в паху, в горле. Всё тело сосредоточилось здесь, в одной точке. Всё крутится только вокруг его имени, его тела, его взгляда. Его власти надо мной. Я дрожу. Бёдра двигаются навстречу ладони. Почти... почти... Но замираю. Сдерживаюсь. Захлёбываюсь дыханием. Нельзя. Я откидываюсь на спину, ладонь всё ещё сжимает основание. Влажный член напряженно пульсирует в пальцах. В груди глухо. В горле такая тяжесть, будто я проглотил раскалённый камень. Я не имею на это права. Но тело не слушается. Пальцы вновь начинают медленное, мучительное, скользкое движение. Я глажу себя вдоль всей длины, с усилием провожу рукой вверх, ногтем цепляю чувствительную складку под головкой. Вздыхаю резко, сдавленно, бёдра подаются навстречу. Я уже не контролирую себя, двигаюсь чаще, резче. Сквозь зубы срывается дыхание, глухое, рваное.   Всё внутри зовёт его.  Ян прижимается ко мне. Ян смотрит сверху вниз. Ян тянет меня за волосы, шепчет в ухо что-то запретное. Его голос тяжёлый, глубокий. Его ладони на моей груди, на животе, на бёдрах. Его тело давит, греет, держит. Я не могу дышать, но не хочу, чтобы он отстранялся. Ритм сбивается, потом становится яростным, как будто я хочу выжать из себя не просто наслаждение, а саму боль. Саму вину. Саму память. И тогда оно накатывает. Оргазм срывается с меня как хрип, короткий, сдержанный, я вдавливаю зубы в ладонь, почти до крови, чтобы не закричать. Тело выгибается. Горячими рывками жар прорывается наружу, пульсируя в руке. Я кончаю быстро, судорожно, с силой, будто вырываю это из себя. Несколько капель остаются на животе, на ткани. Ладонь липкая, пахнет моим грехом и стыдом.  Теперь хочется выжечь свою память каленым железом. Сперма стекает по коже, медленно, вязко. Остывает. Я смотрю в потолок и ни о чем не думаю. Просто лежу. Слышу, как сердце стучит в ушах уже чуть тише. Как будто всё наконец стихло. Никто не вошёл, никто не видел. И всё же стыд гудит под кожей, как ссадина. Я тянусь за тканью, вытираю живот. Медленно. Молча. На пальцах липкий след желания, в котором нельзя никому признаться. Даже себе. Я снова думаю о том, как бы было хорошо, если бы это все было про кого-то другого. Если бы я мог захотеть кого угодно, кроме него. Но всё, что во мне дрожало, отзывалось, вспыхивало — отзывалось на него. На его голос. На его взгляд. На то, как он стоит надо мной. Я физически и морально выжат до дна. Пустой. В теле ощущается странная, глухая лёгкость. Как будто больше не нужно ничего сдерживать. Как будто на несколько минут существовал настоящий я. И это пугает.