Молчи о нашей тайне

ИЛЬЯ В углу банкетного зала порядком пьяный и потный мужчина, работающий в городском минздраве, рассказывал мне о прелестях частного медицины, когда воздух разрезал леденящий кости крик. В дрожащем надрывистом голосе я разобрал лишь два слова: «мёртв» и «труп». Вокруг всё закружилось, люди заметались в панике и беспорядочно ринулись к выходу. Внутри похолодело, покрылось инеем, будто я проглотил осколок декабрьского льда и теперь он замораживал моё сердце. Среди мельтешения я не видел ни Соню, ни Сашу, ни своих родителей, и поддался инерции движения толпы, надеясь найти хоть кого-то из близких среди незнакомцев. Сердце заколотилось, бабочка стискивала горло и от её давления я сильней ощущал бешеную пульсацию. Широкий шаг, второй, третий — стоило переступить порог банкетного зала, как я перешёл на бег. Парадные остроносые ботинки гладкой подошвой скользили по снегу и заледенелой брусчатке, и я, пробиваясь через толпу, хватался за чужие плечи, развешивая неискренние извинения. Они просто зеваки. Просто идут смаковать неизвестность и смерть. Им нечего терять. Люди как муравьи шли одной тропой на задний двор. Я бегло рассматривал их лица в поисках знакомых черт, и из раза в раз натыкался на чужаков. Чёртова свадьба, чёртов бесконечный список богатеев, которых надо было позвать, чёртово человеческое любопытство и тяга к чернухе. Проклятия разливались рекой, пока я не увидел две знакомые фигуры у мусорных баков. Мама растеряно озиралась и прижимала к себе Сашу, уткнувшегося носом ей в ногу. Я тут же ринулся к ним и обхватил мамино лицо, чувствуя мелкую дрожь. — Боже, Илюша, это кошмар! Это ужас! — сбивчиво запричитала мама и задохнулась во всхлипе. Я крепко обнял её одной рукой, а вторую уложил на кудрявую голову Саши, успокаивающе поглаживая. — Кто? — шёпотом спросил я. — Отец Сони. Внутри всё рухнуло. Жизнь превратилась в замок из стекла, в который кто-то бросил камень. Мозг судорожно вспоминал Романа Анатольевич: сверлившим меня взглядом в ЗАГСЕ; произносящим первый тост на банкете; танцующим медленный танец с женой. Он был живым в моей памяти. Он должен был жить вечно, чтобы душить нас своей мертвой хваткой. — Так, так, так… — Я нервно пригладил волосы ладонью и с трудом сглотнул вязкую слюну. — Где папа? — Вроде пошёл в машину… — Правильно. Бери Сашку, идите к нему и уезжайте домой поскорей. Нечего вам здесь делать. — Нет, пап, я не хочу! — со слёзным надрывом завопил Саша, и меня покоробило от его громкости. — Не хочу без тебя! — Сашенька! — Я присел перед ним на корточки и взял за маленькие ладошки. — Я знаю, что не хочешь, но иногда нужно просто делать то, о чём. Поезжай с бабушкой и дедушкой, бабушка почитает тебе сказку на ночь, ты уснёшь, а утром я уже буду рядом, когда ты откроешь глазки. Я постарался улыбнуться, закрепить обещанное доверием. Но Сашка, глянув мне в глаза, лишь сильнее заплакал. Каждый его всхлип врезался мне в грудину раскалённым гвоздём, и я не знал, как его успокоить, голова опустела. — Илюш, иди, — шепнула мама, разворачивая Сашу к себе — Иди, он просто устал. Иди. Я повиновался её слабым и неубедительным заверения. В голове пульсировала мысль о Соне. Где-то там её настигла новость о смерти отца, и каким бы злостным тираном он ни был, она любила его беззаветной дочерней любовью. Толпа становилась гуще. То и дело до меня долетали обрывистые фразы зевак. «Правда мёртв?» «Убили?» «Там сто-о-о-олько крови». «Надо скоряк вызывать и ментов. А, уже вызвали?» «Бедная дочь, прямо на свадьбе…» «Конкуренты завалили, суки» Смысл едва укладывался в голове. Они как коршуны слетелись на ещё не остывшее тело и дербанили его, если не буквально, то в мыслях. Чем гуще был сброд, тем ближе я был к месту трагедии, и желудок сводило противными спазмами, выбрасывающими горькую желчь в пищевод. Я сдерживал тошноту и готовил себя к худшему, но растолкав последнее кольцо зевак, замер. Это и в правду был Роман Анатольевич. Он всегда был жёстким не только внутри, но и снаружи, будто выкованный из стали, а не сделанный по божьему образцу из плоти и крови. Его мощное тело обмякло, превратилось в безжизненный кусок мяса. Свет слабого жёлтого фонаря едва дотягивался до закутка, где он встретил свою смерть, но даже в вечернем мраке было видно, как тёмная блестящая кровь растекалась по брусчатке, заполняя прорехи меж плитками, пропитала его волосы, отпечаталась на белоснежной рубашке после прикосновения руки, оставшейся навсегда лежать на груди. Хуже было лишь то, что над ним склонилась Соня. Подол белоснежного платья пропитывался кровью, темнел, но она не замечала, как марается в жидкости, ещё недавно тёкшей по венам её отца. Соня одной рукой беспорядочно щарила в густой луже, как будто пыталась за что-то зацепиться, а второй гладила щёку отца. Мёртвого отца, чьё тело покидало последнее тепло. Она беспорядочно шептала, звала его: «Папа, папочка, пап»; но ответа не было. На языке разлился горький вкус желчи, но чувствуя людей за спиной, я сглотнул, проталкивая кисловатую рвоту назад в желудок. Шагнув к ней и испачкав ботинки в крови, я наклонился и обхватил её талию. — Сонь… Сонечка, оставь его… Пожалуйста, оставь его, идём… — Нет, нет, нет, ему надо помочь, отпусти! Она стенала, но тело её было ватным, бессильным, не способным сопротивляться. Словно куклу, я оттащил её к стене и развернул к себе, обхватив холодное лицо ладонями. —Сонь, это всё, — тихо прошептал я так, чтобы слышала только она. — Он умер. Ему уже нельзя помочь. Её глаза моментально наполнились слезами. Будто не хватало двух слов, «Он умер», чтобы осознание рваными импульсами дошло до её мозга. — Ты врёшь, — сдавленно прошептала она. — Ты врёшь! Он не умер! Он не мог! Нет! Нет! Нет! Она заколотила меня в грудь своими маленькими кулаками, и я обхватил её за плечи, крепко прижимая к себе. Её бесконечные отрицания перешли в надрывный крик. Где-то поблизости завизжали сирены скорой и милиции.

***

В кабинете следователя пахло пылью так сильно, что свербело в носу от желания чихнуть. Меня раздражали его медлительность, равнодушие и сонное выражение лица с лёгким налётом скуки. Все мои мысли были в коридоре, где ждала Соня. — У Вас были конфликты с гражданином Преображенским? — Нет, что вы… Конечно, не было… — Он писал на Вас заявление и обвинял в похищении дочери. — Это было недоразумение. Мы всё решили, и между нами не было разногласий. Он задавал много вопросов, но лениво, будто и не пытался найти убийцу, будто ответ у него уже был, но для галочки ему нужно было опросить всех. Я не противился: отвечал быстро и по делу, лишь бы всё это побыстрее закончилось. — Где вы были в момент убийства? — В зале, — недоумённо ответил я, не задумываясь. — Общался с гостями, свадьба же… Думаю, несколько человека вам это подтвердят… — Проверьте всё и распишитесь. Мы с вами ещё свяжемся, если потребуется. Я бегло пробежался взглядом по закорюченным буквам и поставил свою подпись. — Я могу идти? — Да. И пригласите ту девушку, которая нашла тело. Стул подо мной всплакнул от резкости движений. Вылетев из кабинета, я сразу заприметил Лизу и Костю, сидящих на скамейке. Словив её затуманенный взгляд, одними губами я прошептал: «Иди». Её кожа, и без того бледная, сравнялась в оттенке с побелкой на стенах. Соня сидела в самом дальнем конце коридора. От вида её подвенечного платья, окрашенного багряным цветом, меня замутило, но я подошёл и сел рядом с ней. Хотелось что-то сказать, но я не мог найти слов. Что сказать своей жене, когда на вашей свадьбе убили её отца? Но говорить не пришлось. Соня подняла на меня пустой взгляд и мягко взяла за руку. Я сжал её ладонь покрепче и почувствовал, как что-то кольнуло мою кожу. Второй рукой я вытащил застрявший меж наших ладоней предмет. Это была запонка. Прозрачный бриллиант больше не сиял. Его покрыл липкий слой высохшей крови. Сердце моё перестало биться.