Мне нравится твоя девушка

      Говорят, любовь – самое прекрасное в мире чувство. Самое лучшее, самое светлое, самое чистое, самое вдохновляющее. В самом лучшем и самом примерном смысле самое. Горячее и неуемное, оно разливается в груди сродни раскаленной лаве, затапливая собой каждую клеточку и нанометр тела, наполняет трепещущий живот бабочками, кружит голову и превращает мельчайшие частички воздуха в легких в волшебные благоухающие цветы. Любовь меняет и преображает, возносит и окрыляет, перерождает и обновляет, снимая пелену уныния и тоски с глаз человека и позволяя ему совершенно по-новому – по-радостному, по-особому – взглянуть на окружающий его мир.              Говорят, любовь дарит счастье и становится смыслом каждого прожитого дня. Вот только почему-то никто не говорит о том, что все вышеназванное происходит только тогда, когда эта любовь взаимна. Безответные же чувства становятся пыткой, истязанием, приговором посмевшему полюбить, но не имевшему права рассчитывать на ответ сердцу; запертым в тесной клетке до скончания веков свободолюбивым зверьком; утратившей все цвета радугой и Солнцем, безбожно обратившимся в одночасье в мертвую глыбу льда, дабы оставить от некогда цветущего, залитого светом и теплом душевного луга пустое, выжженное холодом и темнотой поле.              Учащаяся третьего класса старшей южнокорейской школы «Юнгчун» Шин Рюджин никогда не думала, что ее первая, должная быть светлой и счастливой любовь будет сводиться лишь к тоскливому созерцанию этой самой любви издали, кротким «привет» с утра пораньше и «пока» поздним вечером, редким одолжением конспектов для списывания да скромной, чуть заметной помощью в течение контрольных работ. Кроткая и застенчивая, она никогда не набивалась к объекту своей симпатии в друзья, ожидаемо не находя со стороны той никакого ответного интереса, и радовалась уже одной лишь возможности вообще лицезреть ее изо дня в день в школьных коридорах и классах. Трудно быть одному, но еще труднее быть не таким, как все, будучи лишенным надежды на взаимность уже по одной только причине своей половой принадлежности.              Рюджин не помнила точно, когда именно ей стали нравиться девушки. Помнила лишь ворвавшиеся в поле ее зрения два года назад прямые огненно-рыжие волосы, сводящий с ума шлейф ягодно-древесных духов, высокий заливистый смех и широкую обескураживающую улыбку, едва завидев которую она поняла, что безвозвратно пропала. Любовь или то, что под ней подразумевалось, нагрянуло к ней без спроса и предупреждения, лишив покоя прежде не знавшую забот и переживаний душу, и, в то время как Рюджин не смела мечтать и о полноценной дружбе с его похитительницей, другие имели честь видеть ее в качестве своей девушки. Претендентов на сердце завидной длинноногой красотки было хоть отбавляй, и раз за разом меркнущая на фоне крутых богатых школьных парней Рюджин обреченно понимала, что у нее нет и не будет шансов.              Худая, бледная и нахохленная, она стоит, дрожа на холодном пронизывающем осеннем ветру, и мрачно взирает на очередную разворачивающуюся на ее глазах антиромантичную сцену. Хван Йеджи, причина всех ее бессонных ночей и душевных терзаний, вновь ссорится со своим парнем Кимом Сунбином, громко ругаясь и выясняя с ним отношения при входе в школу в присутствии трех его вездесущих дружков – Чана, Минджуна и Джихёна. Судя по всему, Кима не устраивал внешний вид Йеджи, одетой сегодня в школьную бело-синюю форму с короткой юбкой, белые гетры и стильную кожаную куртку поверх легкого пиджака. Длинные медно-рыжие волосы по обыкновению волнами спадают на узкие изящные плечи, обрамляя юное женственное лицо и подчеркивая его уникальные, по-лисьи раскосые черты, и Рюджин с восхищением фиксирует каждое движение своей одноклассницы, изумляясь ее грациозности и стати даже в моменты злости.              Йеджи была изысканна, элегантна, тонка, даже в самой простой одежде смотрясь на редкость уместно и привлекательно, и брюнетка не в силах была справиться с накатывающей на нее волной благоговения и обожания всякий раз, когда она на нее смотрела. Такой, как Хван, по ее мнению, следовало бы сиять на подиуме, демонстрируя пресловутым модницам и фанаткам клиник пластической хирургии свою фигуру и безупречное, будто списанное с древнегреческих скульптур лицо, – что уж говорить о ее модном и дорогом гардеробе, что даже в школьных стенах никого не оставлял равнодушным. Обладательница первоклассных внешних данных и отменного вкуса Йеджи легко сочетала деловой и свободный стиль, практически каждый день появляясь в новом образе, а ее умение выглядеть ярко и в то же время неброско уже не раз оценивал сам директор и строгие консервативные учителя.              А вот Ким Сунбин, напротив, часто считал, что Йеджи одевается ни много ни мало вульгарно. Длинные стройные ноги его девушки ожидаемо привлекали к ней слишком много мужского внимания, включая даже его дружков, вот и сейчас требовательный и придирчивый Бин, ревностно озираясь по сторонам, пытался закрыть ее собой и заставить сменить учебный наряд на более сдержанный и закрытый. Соизволивший пожаловать в школу лишь к пятому уроку, он был возмущен тем, что Йеджи посмела проходить в короткой юбке почти весь день, и тут же включил режим патологичного доминанта, напоминая ей о том, ради кого ей следует в первую очередь стараться.              – Мне не нравится, как ты выглядишь, Йеджи, – цедит он сквозь зубы и раздраженно хватает девушку за локоть, отчего Рюджин даже на расстоянии может видеть исказившееся от боли и неприязни лицо той. – Эта куртка с юбкой вообще ни в какие рамки! Немедленно иди и переоденься!              – И не подумаю, Бин. Отпусти, ты делаешь мне больно.              Молчаливая и бдительная, всегда держащаяся особняком Рюджин не привыкла вмешиваться в чужую личную жизнь, предпочитая наблюдать за делающими в ней ошибки людьми издали, но, замечая конфликты жизненно важной для нее девушки с ее грубым бестактным парнем, сил оставаться в стороне у нее с каждым разом становилось все меньше.              Помимо необъяснимого стремления многих сверстников непременно состоять в отношениях ей было в корне неясно, что Йеджи нашла в высокомерном и заносчивом Киме. Как она могла выбрать себе его, неужели других парней вокруг недостаточно? Сунбин вел и позиционировал себя так, словно Йеджи была его собственностью, распоряжаться и диктовать условия которой он мог, как ему вздумается, напрочь игнорируя ее собственные пожелания и интересы. В самом деле, чего может по-настоящему хотеть девушка? Несколько новых гардеробных шмоток в месяц, смартфон последней модели, покатушек на иномарке, ну и чтобы ее хорошенько трахнули пару раз за неделю – неужто что-то еще? Наглым циникам и материалистам до мозга костей, гордым носителям члена было невдомек, что кругозор любой уважающей себя девушки никогда не ограничивался подарками от бойфренда или размерами кошелька его отца и что гораздо важнее для нее были посильная забота, внимание, теплота и уважение ее границ, ее взглядов и ее выбора.              Как же сильно Рюджин тошнило от всех этих гнусных мужских стереотипов с неизменно преобладающими в них «я сказал», «я требую» и «ты обязана».              Она плотнее кутается в легкое драповое пальто и продолжает украдкой следить за разворачивающейся на ее глазах драмой, все больше свидетельствующей о том, что на сей раз банальной ссорой дело не ограничится. Вопреки жалобам и протестам Йеджи Сунбин лишь сильнее стискивает пальцы на ее локте и дергает, посредством грубого обращения пытаясь заставить ее делать так, как он хочет. Его вездесущие тупорылые дружки ухмыляются, хладнокровно следя за тем, как их лидер воспитывает свою девушку, показывая ей, кто в их паре главный, издевательски затягиваясь и не чураясь выдыхать сигаретный дым ей прямо в лицо.              – Ты серьезно решила прийти сегодня на занятия в этом? Ты что, издеваешься надо мной? – шипит Ким и притягивает Хван к себе, почти впечатывая ее в свою широкую, туго обтянутую белой рубашкой грудь.              Рыжая сопротивляется, тщетно пытаясь отстраниться и начиная заметно паниковать. Наблюдающей за ними из-за припаркованного на стоянке автомобиля Рюджин стоит огромных усилий не вмешаться в возмутительный, откровенно абьюзивный процесс, и она в волнении кусает губы, молясь, чтобы чертова Кима поразил удар молнии, схватил сердечный приступ, а еще лучше – чтобы ему как следует врезала сама Хван.              – Пусти меня! Я имею право одеваться как хочу! – Йеджи, к счастью, стоит на своем, но все еще недостаточно убедительно и эффективно для Кима.              – Нет, Йеджи, ни фига! – скалит он белые выпирающие клыки, и длинная возмущенная морщина на его лбу становится еще глубже. – Иди и переоденься. Я не допущу, чтобы моя девушка выглядела как шлюха!              Дерзкое оскорбление бьет сильнее физического удара, и Йеджи, равно как и Рюджин, вздрагивает, услышав подобное, вероятно, впервые в жизни. Ее парень не стеснялся обидных выражений и слов и ранее, но никогда еще не смел сравнивать ее со шлюхой. Обида и злость клокочут в горле порцией отборного мата, которую Шин так сильно хочется адресовать этому циничному гаду, и она, наплевав на все, выходит из-за машины, чувствуя, что еще секунда – и она просто снесет паскудного Кима с ног.              – Я одета нормально, Бин, – полная обиды и потрясения, теперь рыжеволосая почти шепчет, и Рюджин прищуривается, силясь прочесть слова по ее губам. – Это одна из вариаций школьной формы, которую имеют право носить все старшеклассницы. Если ты не знал.              – Нормально?! – вспыхивает он, и Рюджин даже на расстоянии видит, как покрывается крупными пунцовыми пятнами его пафосное, чересчур широкое для азиата лицо. – Может, в твоем понимании светить трусами и задницей перед всей школой и нормально, а в моем – нет! Или ты идешь и переодеваешься, или вечером будешь скулить под дверью моей квартиры, умоляя меня впустить тебя!              Что?..              Очевидно, последняя фраза становится финальной каплей не только в чаше терпения Рюджин, готовой броситься со всех ног в атаку, но и самой Йеджи, потому что она, развернувшись, вдруг влепляет Бину звонкую пощечину, после чего в ненависти и слезах выпаливает:              – С меня хватит! Пошел ты к черту!              Ошеломленный внезапным и, вероятно, первым в своей жизни ударом Сунбин во все глаза уставляется на нее, в первую секунду даже не сразу нашедшись в словах. Его рот немо распахивается, и Рюджин всеми фибрами души молится, чтобы у сукиного сына раз и навсегда отсох его поганый язык.              А еще лучше – кое-что другое.              – Что? Я сказал домой, Йеджи! Сейчас же, мать твою!              Но рыжая, не слушая его, в сердцах бросается от Кима и его компании прочь и вскоре скрывается за дверями школы. Просто красотка. Давно пора было поставить этого урода на место и настоять на своем. Шокированный дерзкой бесстрашной выходкой Сунбин гневно смотрит ей вслед, пока его дружки гогочут и улюлюкают, забавляясь от унизительной женоненавистнической картины и хлопая друг друга по пятерне.              – Не побежишь за ней, Бинни-бой, а? – с гадкой ухмылкой подначивает Джихён. – Смотри, реально ведь кто-нибудь ее у тебя цапнет.              Ким кривится и, сплевывая на землю, грубо пихает приятеля в плечо.              – Заткнись! Да кому эта шалава сдалась? Едва ли она понравится кому-то, кроме меня.              Как мило слышать это от того, кто по идее должен любить, ценить и уважать свою девушку, не говоря уже о том, чтобы следить за тем, что ей говорить. Подошедшая сзади к высоким мускулистым парням Рюджин смотрится рядом с ними, как детский пластиковый паровозик под танками, и все же она набирается смелости и, вдохнув поглубже, вызывающе обращается к Киму:              – Эй! Твоя девушка не шалава. И она нравится мне, – она не знает, зачем говорит этому грубому невоспитанному типу об этом, тем более вот так сходу и в присутствии его ограниченных интеллектом и воспитанием друзей, но понимает, что сказать подобное куда лучше и безопаснее, чем врезать с размаха без предупреждения кулаком по его смазливой самодовольной роже.              Если быть совсем честной, ей очень хотелось проломить ее как минимум кирпичом или ломом, дабы хоть каплю отрезвить его и напомнить, что ни одна девушка и вообще человек в этом мире не является его собственностью и вправе одеваться и вести себя так, как считает нужным. Злость кипит и обжигает изнутри похлеще расплавленного железа, но Рюджин понимает, что обязана держать себя в руках, пока ситуация в самом деле фатально не вышла из-под контроля. Ей ведь еще хотелось сохранить целое и здоровое лицо перед Хван и, если совсем повезет, постараться утешить ее.              Сунбин поворачивается и, небрежно глянув сверху вниз на стоящую перед ним невысокую темноволосую школьницу с растрепанными и мокрыми от дождя волосами, насмешливо цедит:              – Хах, и что? Я должен расплакаться по этому поводу? Мне плевать, кто там кладет на нее хер или глаз, – самое главное, что моей девушке нравлюсь я! Так что проваливай отсюда куда подальше и не порть мне настроение своей унылой кислой физиономией.              Он проходит мимо вместе со своими дружками, предварительно больно толкнув ее плечом, но слишком расстроенная и обиженная за подругу Шин едва ли замечает это. Куда больнее и хуже ей при мысли о том, что Бин снова оскорбил и унизил Йеджи, прилюдно назвав ее шлюхой и потребовав, чтобы та бросила занятия и в срочном порядке шла домой переодеваться лишь потому, что он счел ее наряд слишком вызывающим для ношения в школе.              Видимо, считал достойным видеть ее в таком виде лишь себя. Паршивый ублюдок.              В том, что Йеджи действительно нравился этот парень, Рюджин отчего-то все больше и больше сомневалась. Как может нравиться грубый, высокомерный, невоспитанный тип, не умеющий вести себя с девушками и относящийся к ним без малого как к красивому приложению? Разве можно чувствовать себя счастливой и нужной в объятиях того, кто ни разу не любил, не ценил и не уважал, зато не пропускал взглядом ни одной юбки, пуская слюни на чужих девушек и в открытую флиртуя с ними порой даже в присутствии самой Хван?              Или эта рыжая бестия мазохистка, или попросту совсем уронила свое достоинство ниже плинтуса, раз решила связаться с одним из самых знаменитых ловеласов в школе, у которого в его девятнадцать девушек уже было больше, чем у любого сорокалетнего плейбоя.              Рюджин честно не видела в этих наивных подростковых потугах с претензией на любовь ничего, кроме желания выделиться и показать свою значимость и интерес в глазах сверстников. А еще – акт отчаяния с нуждой в очередной раз попытать счастья с тем, с кем это казалось хоть мало-мальски возможным.              Спасибо хоть ей, Шин, мужики не были интересны от слова совсем, иначе мучилась бы сейчас точно также с каким-нибудь засранцем и унижалась бы перед ним на потеху его убогим хохочущим дружкам.              Мерзость.              Она стоит еще несколько минут на мокнущей под мелким моросящим дождем улице, после чего заходит в здание школы. Впереди еще урок социологии и куча факультативов, но девушка знает, что не пойдет на них до тех пор, пока не отыщет и не поговорит с Йеджи. Наверняка та прячется где-нибудь в туалете, смывая с себя остатки позора и унижения, и Рюджин с тяжелым сердцем движется по пустынному коридору, прислушиваясь к посторонним шорохам и голосам. Почти все ученики уже разбрелись по классам, готовясь к очередному занятию, и она очень надеется, что взыскательный и пунктуальный учитель социологии мистер Кан не слишком рассердится за их с Йеджи опоздание.              Она находит ее в женской уборной на втором этаже и тихонько входит, прикрывая за собой дверь. Хван стоит спиной у окна, куря сигарету, и Шин очень надеется, что не слишком потревожит ее своим присутствием в столь сокровенную и личную минуту уединения.              – Я сказала иди к черту, Сунбин! – заслышав вошедшего, Хван оборачивается, но, заметив на пороге вместо Кима взволнованную Рюджин, отворачивается обратно: – А, это ты.              Рюджин мнется, но все же подходит ближе, пряча руки в карманах, дабы скрыть резко охватившую ее дрожь. Став невольным свидетелем отвратительной сцены, она странным образом чувствует себя виноватой, только не может понять, за что: за то, что все-таки не вмешалась, или за то, что так некстати оказалась возле Хван в самый неподходящий для той момент.              По факту она оказывалась в непосредственной близости от Йеджи в целом подозрительно часто.              – Йеджи, как ты? – она вкладывает в этот глупый и банальный вопрос все приемлемые для нее в данный момент участие и заботу, кои, впрочем, Хван сейчас вряд ли от нее нужны, но, не имея при себе ничего, чем можно было бы ее утешить, Рюджин пытается хотя бы не оставаться от ее беды в стороне.              Хван выдыхает струю густого сизого дыма вверх и, затушив сигарету об раковину, выбрасывает бычок в мусорное ведро. Курить в школе строго-настрого воспрещалось, но в эту самую секунду Йеджи, очевидно, меньше всего заботили всяческие уставные запреты с угрозами отчисления, когда на кусочки рушился весь ее маленький, хрупкий, выстроенный на напрасном доверии и тщетных надеждах мир.              – Бывало и лучше. Понять не могу, ради чего терпела этого козла столько времени, – вздохнув, Йеджи упирается обеими руками в бортики раковины и оглядывает в зеркале свое хмурое осунувшееся лицо. Холодный яркий флуоресцентный свет ламп делает его неестественно белым, почти болезненным, но даже так Рюджин не в силах налюбоваться его красивыми изысканными чертами, находя их самыми прекрасными и значимыми во всей Вселенной.              Как жаль, что вокруг было столько непроходимых кретинов, которые не ценили и не понимали этого.              – Сунбин правда тебя не стоит, – Шин сознает, что не вправе вмешиваться, но просто не может сдержаться от комментария, вспоминая мерзкое горделивое лицо Кима и в особенности фразу про шлюху и мольбы под дверью его квартиры. Если Хван действительно решит до такой степени перед ним унизиться, она обещает себе лично ее связать и утащить к себе домой, пока та не угомонится и не поймет, что этот гнусный разгульный тип не заслуживает и тысячной доли ее внимания. – Ты не должна терпеть такое отношение к себе.              – Да плевать я на него хотела, – обнадеживающе заявляет Йеджи. – Между нами все кончено! С этого дня больше никаких парней. Достали меня эти ублюдки! Миллионы требований ко мне и ни одного – к себе! Только и знают что членом тыкать да претензии предъявлять.              Она всхлипывает и, включив холодную воду, ополаскивает ею лицо. В раковину стекают темные подтеки неводостойкой туши, которые девушка торопливо смывает, дабы не дать Рюджин увидеть, что она плачет, однако младшая знала и видела гораздо больше, чем та рассчитывала, будучи наблюдаемой ею чуть менее чем круглые сутки. Борясь с терзающим ее сожалением и незнанием, как помочь, Шин все же осмеливается приблизиться и осторожно касается плеча Йеджи в слабой дружеской попытке ее утешить. Хван мелко дрожит, но тотчас замирает, приободренная чужим теплым касанием и разделенной на двоих горечью. Рюджин грустно от того, что она не может взять всю боль и отчаяние этой девушки на себя, впоследствии отомстив за нее Сунбину так, как он того по праву заслуживал, поэтому просто молча стоит рядом, поглаживая ее по плечу и всем своим видом давая понять, что она с ней и ей очень жаль.              Минута безмолвной поддержки и сочувствия затягивается, и Йеджи, наконец выключив воду, вытягивает из диспенсера несколько чистых сухих бумажных полотенец, после чего вдруг осведомляется:              – Ты идешь на социологию и факультативы?              Рюджин вздрагивает, уловив в вопросе едва заметный намек, и отводит взгляд, страшась, что ей это всего лишь навсего показалось. Йеджи никогда не предлагала ничего совместного, держась с ней более чем сдержанно и отстраненно, но отчего-то именно сегодня и именно сейчас брюнетке подумалось, что все еще вполне может измениться.              – Вообще-то планировала, но...              Она приподнимает брови, ожидая продолжения реплики Хван, что явно собиралась спросить ее о чем-то еще, и готовит себя к любому дальнейшему повороту событий, тайно взывая ко всем на свете богам с одной-единственной простой просьбой, чтобы он только был связан с ней.              – Давай прогуляем? У меня нет сил высидеть еще час, и голова вдобавок раскалывается, но одна я уходить не хочу. Мы бы могли пройтись и проветриться где-нибудь хоть часок. Если ты не против.              Рюджин не против даже в целом забить на школу, если это подразумевает их совместное времяпрепровождение с Йеджи и возможность капельку больше и лучше ее узнать. Чувствуя, как заходится от волнения и радости влюбленное, питающееся крохами бесценного внимания сердце, Рюджин оживляется и, полная неверия и вместе с тем надежды, шепчет:              – Конечно, Йеджи.              Хван благодарно кивает, и впервые за долгое время на ее красивом, расчерченном тенью усталости и печали лице ответно расцветает слабая, но искренняя улыбка.              

* * *

             Они неспешно прогуливаются по набережной ручья Чхонгечхон, попивая персиковый лимонад и болтая обо всем на свете: от нового тренда на льняные сумки этой осенью до грядущих совсем скоро выпускных экзаменов. Общаться с Йеджи оказывается гораздо проще, чем казалось вначале, и обычно замкнутая необщительная Рюджин легко встраивает себя в диалог, поддерживая незатейливую беседу и деликатно минуя острые и тяжелые темы. Новая ненавязчивая компания в ее лице действует на Хван благотворно, и прежде мрачная, расстроенная поведением бойфренда девушка уже спустя четверть часа заметно приободряется и беспечно щебечет о грандиозных планах на лето, которое она планировала провести на солнечном берегу острова Чеджудо. Шин тактично не стала интересоваться, с кем одноклассница туда собралась, учитывая популярность данного места для молодоженов и просто влюбленных парочек, но искренне понадеялась, что после сегодняшнего инцидента Йеджи точно не захочет взять с собой на отдых Сунбина.              Приятно проводимое вместе время летит незаметно, и девушки собираются было заглянуть в парк Наксан, чтобы пройтись у озера и покормить уток, когда резко начавшийся во всю мощь дождь прогоняет их с улицы. Словно бы сами боги услышали мольбы окрыленной прогулкой с Йеджи Рюджин, обрушив на них с низких серых небес затяжной ливень аккурат недалеко от ее дома, и девушка, не думая ни минуты, предлагает Йеджи зайти. Хван охотно соглашается, не желая превращаться в мокрую курицу в отсутствие зонта и укрытия, и уже спустя пять минут девушки входят в теплую уютную кухню, где Рюджин тут же принимается организовывать чай.              Чуть больше часа назад она и представить не могла, что отправится вместо скучных уроков на прогулку с девушкой своей мечты, а сейчас как ни в чем не бывало принимает ее у себя в гостях, будто они были лучшими подругами на всем белом свете.              Будто так и должно было с самого начала быть. Наверное.              Общение продолжается в компании горячего молочного улуна, клубничного джема и любимых печенек Орео, от которых, как выяснилось, Хван тоже была без ума. Вместе с тем, наряду со сменившейся обстановкой незримо изменилось и взаимодействие между девушками. Если прежде, идя по улице с Хван бок о бок, Шин не приходилось смущаться, сталкиваясь с ней взглядами, то сейчас, сидя напротив девушки за столом, она была вынуждена смотреть прямо на нее. Благородные женственные черты лица пленили и завораживали, отчего Рюджин очень хотелось насладиться ими подольше, но стоило блестящим лисьим карим глазам встретиться с ее, как Шин, вздрогнув, тотчас отводила свои.              – Почему ты такая? – неожиданно спрашивает Хван, задумчиво помешивая в чашке сахар.              Рюджин сглатывает и моргает, очень надеясь, что ее быстрые неловкие взгляды не начали вызывать у Йеджи неприязнь. Она знала, что порой могла выглядеть странно и не слишком тактично и меньше всего хотела, чтобы ее визуальная, могущая быть навязчивой для Йеджи коммуникация испортила такой важный, поистине дружественный для них момент.              – Какая?              – Ну... такая загадочная, непостижимая? Погруженная глубоко в себя?              Шин мнется, не зная, как лучше и корректнее ответить на данный вопрос, и, отхлебнув из чашки, уклончиво отмечает:              – Я всегда такая.              Хван давит кривую улыбку и немного корректирует реплику:              – Да, просто... иногда ты так на меня смотришь или хочешь посмотреть, как будто бы...              Она замолкает, по всей видимости сказав что-то лишнее, но Рюджин мгновенно настораживается, уловив в ее тоне несвойственный Йеджи интерес и что-то, что в последний момент та тщательно попыталась от нее скрыть.              Неужели она заметила, что Рю смотрит на нее как-то не так?..              – Как будто бы что, Йеджи? – осторожно подталкивает она ее к завершению фразы, на что рыжеволосая лишь слегка усмехается и встряхивает копной густых рыжих волос, пытаясь свести все к шутке.              – Неважно, забудь.              Как если бы бдительная, тонкочувствующая, лишенная из-за нее столько месяцев покоя Рюджин могла так просто взять и проигнорировать подобное заявление. Особенно если учесть, что в глубине души они обе прекрасно знали, как и отчего Шин Рюджин всегда так смотрела на нее.              – Как будто бы я... влюблена в тебя, да?              Хван тотчас бросает на нее изменившийся потемневший взор, и Рюджин готова поклясться, как расширились в мимолетном испуге от неожиданности и осознания ее блестящие крохотные зрачки. Хван Йеджи никогда не была боязливой и несмелой, умея открыто выражать свои эмоции и по-взрослому говорить всем все так, как есть, но почему-то прямо сейчас она впервые кажется Шин Рюджин хрупкой, маленькой, неуверенной в себе девочкой, страшащейся услышать то, что навсегда могло перевернуть ее привычный, прежде четкий и непоколебимый взгляд на мир.              Что впервые могло кардинально перевернуть саму ее.              – Звучит странно, согласна. Но что бы ты сказала, будь это правдой?              Шин сама не знает, откуда в ней, интровертной и молчаливой, взялось столько смелости и рискового, чуть ли не провокационного вызова, но, сидя с Йеджи у нее дома, на ее кухне, с ее чашкой в изящных наманикюренных руках, девушке кажется, что если шанс признаться ей в своих чувствах есть, то он наступает именно и прямо сейчас.              И пусть Хван тоже прямым текстом пошлет ее, как Сунбина, если захочет.              – Я бы сказала, что... рада это слышать.              Они вновь пересекаются взглядами и впервые за все время смотрят друг на друга прямо, открыто, больше не отводя и не пряча их. Повисшая между ними пауза и горящий в глазах напротив азарт говорят громче и яснее, чем тысячи слов, и замершая в потрясенном оцепенении Рюджин не может поверить в то, что девушка по имени Хван Йеджи, по всей видимости, тоже что-то к ней чувствует.              – А что бы ты сказала, если бы я взяла и... поцеловала тебя?              Длинные тонкие пальцы отставляют ненужную более чайную чашку в сторону и касаются руки Рюджин, самыми кончиками начиная оглаживать косточки чужих фаланг и запястья, будто стремясь таким образом подтолкнуть ее к осуществлению сказанного. Явный ответ был написан в темных, почти ониксовых радужках, в которые Шин затягивало, как в чертов чернильный омут, но, слишком растерянная, изумленная, лишенная дара речи, она никак не может взять в толк, чтó все-таки произошло и в какой именно миг нейтральная дружеская атмосфера между ними сменилась на нечто более близкое, личное и интимное.              Она едва лишь успевает прийти после первого тактильного контакта в себя, собираясь взять чужую ладонь в свою, когда рыжеволосая вдруг не выдерживает и, резко подавшись вперед, сама накрывает губы брюнетки своими. Прикрыв веки, Рюджин открывает рот и вдыхает влажный, сладко разделенный на двоих воздух, моментально впуская чужой проворный язык в свою полость и усиливая инициативу от становящейся все более напористой и раскрепощенной Хван. Йеджи не просто целует ее, без того всегда робеющую и теряющуюся в ее присутствии, – она буквально съедает ее за губы в попытке лучше познать и убедиться в том, что Шин Рюджин правда неровно к ней дышит.              Что Шин Рюджин правда испытывает что-то к ней.              – Ох... Йеджи...              Целоваться через стол было неудобно, но они упорно продолжают, не в силах насытиться и насладиться друг другом, как одичавшие и истосковавшиеся после долгой тяжкой разлуки любовники. В стремлении стать еще ближе Йеджи ложится животом на гладкую деревянную поверхность и буквально впечатывает Шин в себя, фривольно и жарко касаясь ее везде: лица, шеи, плеч, волос, спины, талии. Горячая и раскованная, она фактически подчиняет младшую девушку себе, но не жестоко и грубо, наподобие доминирующего над ней Сунбина, а, наоборот, плавно и осмотрительно, сплетаясь с ней не столько телами, сколько душами, что осознали и приняли свою установленную свыше связь и предназначение только в этот момент.              Будучи состоявшей в неудавшихся отношениях лишь единожды, забывшая, как же славно иметь кого-то, Рюджин сливается с Йеджи губами в первый и будто последний раз. Со страстью и жадностью, засасывая и душа друг друга в объятиях, запуская ладони в волосы, оглаживая лица и верхние части тел, они поддаются запретному любовному искушению, наплевав на то, что будет завтра и вообще далее. Хван шумно дышит через нос, кусая и оттягивая губы Шин и всем своим видом давая понять, насколько ей ее мало. Пряди длинных, медных, слегка намокших и растрепанных от дождя волос щекочут лицо Рюджин, в то время как ее без того горячая и раскрасневшаяся от чужого настойчивого воздействия кожа буквально пылает под поцелуями сходящей по ней с ума одноклассницы, что липнет к ней, как пчела к меду, и старается исцеловать ее всю в попытке показать ответную заинтересованность и взаимно раскрыть свой дремлющий под маской внешнего безразличия потенциал посредством этих взыскательных нетерпеливых касаний.              В порыве накрывшего их фатально и необратимо безумия они ломают последние дружеские барьеры и не замечают, как встают наконец из-за стола и, толкаясь и налетая на стены, перемещаются с кухни в комнату, в считанные мгновения оказываясь вместе на просторной мягкой кровати. Нежа плечи, руки, лицо и шею Рюджин, Йеджи стремительно избавляет брюнетку от скрывающей желанное тело одежды, а когда стягивает с нее белую форменную рубашку с эмблемой школы, тут же припадает губами к острым продолговатым косточкам ключиц и манящим полушариям небольшой округлой груди. Параллельно собственным нескромным действиям Хван поддается чужим, обжигающим ее стан даже сквозь ткань касаниям, подставляя под проворные девичьи ладони каждую свою часть и взаимно освобождаясь с их помощью от бесстыжего, выведшего Кима Сунбина из себя гардероба.              Какая жалость, что этот подлый циничный гад не видит, чем и с кем прямо сейчас занимается его девушка, которая, по его словам, едва ли может понравиться кому-то, кроме него. Ради Сунбина Шин было не жаль даже включить и поставить на запись камеру, чтобы назавтра «порадовать» самодовольного мудака их страстным лесбийским хоум-видео, дабы опровергнуть все его гнусные домыслы, а заодно дать понять, с кем Хван Йеджи может быть по-настоящему хорошо.              Впрочем, сейчас им обеим было вовсе не до того.              Вскоре коротенькая бело-голубая форма Йеджи с гетрами и нижним бельем уже бесхозно была разбросана по полу спальни вперемешку со шмотками Рюджин, а они двое наконец-то предавались тому, о чем не смели подумать и сказать вслух еще десять минут назад. Нависая над девушкой сверху, Хван стягивает с нее бюстгальтер и покрывает горячими засасывающими поцелуями ее шею и возбужденную грудь, пока ее рука со знанием дела движется вниз по чужому телу, дразняще проникая под кромку тонкого хлопкового белья. Она вздрагивает и поеживается всякий раз, когда теплые пальцы Рюджин касаются и захватывают в ладони оба половинки ее груди, и бессознательно льнет к ней еще ближе, точно боясь, что лежащая под ней темноволосая девушка пропадет, исчезнет и растворится в воздухе, которого стало катастрофически не хватать им двоим.              Рюджин вскрикивает и закусывает губу, до боли впиваясь в плечи и спину Хван, когда пальцы той начинают энергично массировать и растирать ее клитор, а после по-хозяйски проникают в ее влажное и тугое лоно на всю длину. Понятия не имеющая, где Йеджи научилась таким вещам, будучи вроде бы гетеросексуальной, Рюджин жадно подается к ней, ритмично двигая бедрами ей навстречу и тем самым поощряя рыжеволосую продолжать. Йеджи будто бы издевалась, нарочно делая все как можно более плавно и неторопливо, – здесь и сейчас, доводя до исступления и экстаза хрупкую, беззащитную, извивающуюся под ней в стонах и в поту Шин Рюджин уже лишь одними поверхностными касаниями.              – Расслабься, детка, и постарайся выдержать подольше меня, – шепчет, как адская искусительница, и кусает младшую за мочку уха, мгновенно вырывая из горла той громкий протяжный стон.              Хитро посмеиваясь над проделываемой работой и оказываемым на Рюджин влиянием, Йеджи возобновляет жаркие поцелуи в губы, пока младшая прямо сквозь чужой рот шепчет ее имя на выдохе всякий раз, когда пальцы Хван проникают внутрь, набирая скорость и темп и скользя по мокрым от возбуждения складкам. Как бы рыжая бестия ни старалась, как бы ни атаковала ее мучительным наслаждением и долгожданной любовью, этого все равно было до обидного мало, поскольку Рюджин хотелось доставить удовольствие и ей. Шумное прерывистое дыхание обеих вкупе с эротичными звуками сливающихся воедино тел режут густую плотную тишину комнаты, и она, задыхаясь, готова кончить уже от одного только их прослушивания.              Терпеть тугой тянущий узел внизу живота становится невозможно в тот момент, когда Хван снимает с девушки остатки белья и, спустившись к ее ногам, касается языком клитора с контуром набухших половых губ. Нежными круговыми и возвратно-поступательными движениями рыжая бесстыдница стимулирует их, от чего перед глазами Шин сыплются звезды и вспыхивают сверхновые, пока она мечется по постели, не зная, куда себя деть от трехкратно нахлынувшей на нее эйфории. Слишком много и слишком долго она грезила о том, как Хван Йеджи отлижет ей, но даже самые смелые ее мечты не шли ни в какое сравнение с тем, каково было ощущать эту фурию на себе и в себе на самом деле. Пальчики ее ног сжимались всякий раз, стоило Йеджи сделать очередное движение, спина выгибалась дугой, а ногти впивались в кожу на чужом затылке в немом требовании оставаться в таком положении до конца. Поглаживаемые Йеджи снаружи бедра машинально стискивали растрепанную рыжеволосую голову, а губы, точно не ей принадлежащие, в сладком бреду молили не останавливаться и делать это еще, еще и еще.              Вместе с тем Шин Рюджин была не из тех разбалованных подушечных принцесс, желающих лишь получать наслаждение, но никогда не доставлять его никому самим, а потому после второй мощной кульминации, виртуозно вызванной умелым, чуть ли не профессионально ласкающим ее языком, она терпеливо дожидалась своей очереди, чтобы взаимно порадовать Хван и показать ей, чего она стоит.              Усмехаясь эротичной агонии в хрупком, вспотевшем, отдавшемся ей без остатка теле, Йеджи возвращается к лицу Шин легкими неспешными поцелуями и, довольная и разгоряченная, укладывается с ней рядом.              – Полагаю, ты давно мечтала об этом, да, Рюджин-и? И как тебе секс со мной?              Специально подстебывает и дразнит, наглядно видя все и без ее ответа. Теперь у Рюджин не остается никаких сомнений в том, что Йеджи прекрасно знала или как минимум догадывалась о ее чувствах, в шаткий момент расставания со своим парнем решив попытать удачу с давным-давно влюбленной в нее подругой. Шанс завоевать сердце завидной красотки и проявить ей себя представился сам собой, и сказать, что Рюджин была счастлива уцепиться за него мертвой хваткой, значило бы ничего не сказать.              – Лучше, чем с порнозвездой, – улыбается она в ответ и одним рывком занимает на Хван положение сверху.              Высокий спортивный стан одноклассницы с идеальными женственными пропорциями и рельефом и в самом деле мог бы посоревноваться с лучшими топ-моделями мира, однако для Шин Рюджин он был сродни воплощению самого настоящего божества. Она уже давно сбилась со счета темных и одиноких ночей, в течение которых трогала и ласкала саму себя, мечтая о нем: когда сможет овладеть им и сделать с ним то, о чем было стыдно даже подумать; как будет сначала сама покорно извиваться под ним внизу, а после властно руководить им сверху; как будет слушать и впитывать в себя каждый его мелодичный вздох и стон и как много раз сможет заставить его кончить, выкрикивая ее имя и царапая до крови спину с руками.              Очень медленно и любовно Рюджин принимается осыпать поцелуями каждый сантиметр бархатистой, пахнущей фруктовым лосьоном и увлажняющим кремом кожи, поочередно лелея и сжимая пальцами упругий эластичный покров. Йеджи невыразимо восприимчива и напряжена, желанно подается навстречу чужим губам и возится, по мере возможности поворачиваясь под ней и подставляя под поцелуи как можно больше своих участков. Ей было мало их, мало прикосновений, мало внимания, мало самой Рюджин, и долгое время лишенная нормального секса, в котором ей приходилось бы не только работать для другого, но и получать удовольствие самой, Йеджи не могла нарадоваться тому, что в кои-то веки встретила человека, искренне готового как следует ради нее постараться.              – Шлепни меня по попке, Рюджин, – неожиданно просит она, обвивая младшую тонкими руками за шею и сгибая ноги в коленях: – Давай, я обожаю это.              Ух ты, какая шалунья. Оказывается, Хван Йеджи любит острые ощущения. Что ж, разве может кому-нибудь хватить наглости лишить ее их? Не в силах отказать девушке в столь заманчивой и простой просьбе, Рюджин послушно наносит несильный удар ладонью сперва по одной, а затем другой ее ягодице, от чего Хван бьется на простыне и стонет, а после, в дополнение к сладостно-болезненной практике, принимается оставлять умеренные укусы на ее шее, ключицах и груди, каждый из которых впоследствии бережно зализывает. Подобная инициатива оказывает на Йеджи колоссальный эффект, что на каждый укус отзывается глухим стоном, извивается, вертится и дрожит, а в довершение крайне непристойной картины начинает потираться гладкой влажной промежностью о бедро Рюджин. Ей действительно нравилось то, что она с ней делала, даже несмотря на то, что неопытная и непрокаченная в теме секса Шин многие вещи выполняла интуитивно, однако такой спонтанный импровизированный подход лишь еще больше подогревал ее интерес к ней и позволял убедиться в том, что Йеджи правда в ней не ошиблась.              Ведь игнорировать ее тоскливые влюбленные взгляды издалека с каждым днем становилось все сложнее, и, даже если бы Хван не рассталась с Сунбином в этот день, она все равно подошла бы к Шин после уроков хотя бы просто затем, чтобы поблагодарить ее за поддержку и готовность заступиться за нее перед ним. Для того, чтобы быть героем, необязательно носить маску и иметь косую сажень в плече – достаточно проявить чуткость и неравнодушие к нуждающемуся в сочувствии сердцу и дать понять, что его беда может и должна быть разделена на двоих.              Она фактически плавится и горит под Рюджин от одних лишь прикосновений к ее бедрам и клитору, ничуть не стесняясь собственных стонов и активно поощряя к тому, чтобы младшая вербально отзывалась на их соитие вместе с ней. Дабы помочь и показать Шин, как делать это лучше и качественнее, она сама тянет ее к себе, сама оперирует, управляет и направляет ее, до хруста и звезд в глазах выгибаясь в спине, когда чужие горячие губы обхватывают и тянут ее соски, а пальцы наконец проникают внутрь сочащегося обильной вязкой субстанцией лона. Ее бедра сами подаются вперед и задают Рюджин необходимую амплитуду и ритм, сами поднимаются и опускаются на ее фаланги, желая, чтобы они оказывались как можно глубже, сами зажимают их в слепой инстинктивной попытке подольше удержать в себе. И если средний и указательный пальцы Шин покорно держала внутри, заставляя низ девушки тянуть и вибрировать, то большим, массируя клитор и скользя меж половых губ, вынуждала его взрываться яркими красочными фейерверками, доводя хозяйку до крайней степени эротического экстаза. И в мгновение, когда завидное, стройное, покрытое мелкими бисеринками пота тело наконец выгнулось в долгожданной разрядке, вынуждая Хван Йеджи вскрикнуть, а после счастливо обмякнуть в ее руках, Рюджин окончательно поняла, что девушка, которая якобы не была нужна никому, кроме Кима Сунбина, отныне теперь ее.              Они медленно успокаиваются, переводя дух и приходя после насыщенного постельного взаимодействия в себя, и Йеджи благодарно целует Рюджин в висок, удобно укладываясь вместе с ней на подушки и пряча ее в объятиях. Расставаться с парнем и впрямь бывает полезно, в особенности когда его давным-давно есть кем заменить.              А уж если этот парень еще и непроходимый мудак и хам, тогда тем более грех этого не сделать.              

* * *

      Новый день в школьных стенах начинается как обычно, за исключением того, что на первый же урок геометрии девушки торжественно прибывают вместе: обе в коротких юбках, гетрах и стильных кожаных куртках поверх синих форменных пиджаков. Держась за руки и тихонько переговариваясь между собой, они следуют по дорожке ко входу в здание, напрочь игнорируя недоуменные взгляды одноклассников и друзей, что шепчутся за их спинами и ожидаемо не понимают, что вообще происходит. Прежде их едва ли могли завидеть в одном классе, всегда сидящих порознь, или в столовой, опять же по разным углам, а сегодня, идущих бок о бок, да еще и в одинаковых образах, просто-напросто не узнают. Буквально за один день все изменилось настолько, что впору было хоть в стенгазете статью писать, и в голове каждого любопытного одноклассника крутилась сотня вопросов, начиная с того, что сблизило их двоих, и заканчивая тем, только ли о дружбе между Шин Рюджин и Хван Йеджи теперь шла речь.              А главное, знает ли об ее новой подруге крутой и суровый, не терпящий вокруг своих девушек чужого присутствия Ким Сунбин?              – В субботу на улице Хондэ открывается книжная ярмарка, посвященная творчеству Стивена Кинга, – делится с Йеджи заманчивым объявлением Рюджин. – Я бы хотела пригласить тебя туда, если у тебя нет планов. Заодно можно будет заглянуть в местный японский ресторанчик. Я слышала, там готовят просто бесподобное якинику.              – С удовольствием с тобой схожу, – согласно кивает Йеджи. – Я люблю Стивена Кинга и как раз давно не читала у него ничего нового. А еще я люблю вкусно поесть!              – Эй, Йеджи! – прерывает их вдруг знакомый надменный голос. – Я не понял, какого хрена ты творишь? Это что за показушный игнор? Почему ты не берешь трубку, когда я названиваю тебе со вчерашнего дня? И почему ты снова в этом наряде?!              Ким Сунбин вырастает перед ними, как свирепая арктическая гора, с которой вот-вот сойдет лавина, и Йеджи бросает на него насмешливый, полный зимнего холода и пренебрежения взгляд, от которого тот невольно отшатывается. Она прекрасно знает, что его девушкам не пристало смотреть так на роскошного и неповторимого плейбоя школы, с рождения купающегося в достатке и не знающего ни в чем слова «нет», и она едва сдерживается, чтобы не плюнуть ему в лицо: открыто и материально взамен того, как он морально плевал и гадил все эти месяцы ей в душу.              – Привет, Сунбин. Хотя нет... вообще-то пока. Я одеваюсь и веду себя так, как считаю нужным, и на твое мнение по этому поводу мне, мягко говоря, плевать. Что именно в моих вчерашних словах «Пошел ты к черту» тебе до сих пор неясно?              Ким замирает, шокированный вопиющей дерзостью от теперь уже бывшей девушки, но все еще слишком страшась этот факт признать. Прежде никто из его пассий не смел разрывать с ним отношения раньше него, и Сунбин, непривычно жалкий, брошенный и униженный, сверкает глазами и кусает губы, в бессильной злобе сжимая и разжимая кулаки.              Прямо как маленький, обиженный более взрослыми детьми в песочнице ребенок.              – Стой, ты что... теперь с ней? – заметив их сцепленные с Рюджин руки, он в отчаянии пытается ухватиться за ниточку былого влияния и призвать свою бывшую к диалогу: – Это же безумие! Это… да мать твою! Ты ведь еще даже не поговорила со мной!..              – Не поговорила? С тобой? – усмехнувшись, перебивает его Хван, и ее черствый ледяной тон становится еще суше и холоднее. – Лично я уже сказала тебе все. Если еще что-то непонятно, запиши мою последнюю фразу себе на лбу – может, хоть так наконец дойдет. С этого дня моя девушка – Шин Рюджин, и я клянусь, что убью того, кто посмеет встать между нами.              Она тянет Рюджин за руку и собирается было пойти дальше вместе с ней, когда Шин на секунду останавливает ее, не сдерживаясь от взаимного комментария, возвращающего Киму его же вчерашние обидные слова:              – Ну что, Бинни-бой, я, наверное, должна расплакаться по этому поводу? Все еще думаешь, что кроме тебя Хван Йеджи никому не сдалась? Смотри: мне нравится твоя бывшая девушка, а твоей бывшей девушке нравлюсь я. Так что проваливай отсюда куда подальше и не порть нам настроение своей унылой кислой физиономией!              Они смеются, демонстративно проходя мимо него и нарочно толкая его плечами, и красный от злости, досады и разочарования Ким Сунбин окончательно остается для них двоих позади и в прошлом.              …Говорят, любовь – самое прекрасное в мире чувство. А судьба, напротив, самая жестокая в мире вещь, в самый неподходящий момент могущая нанести по тебе удар твоим же оружием. Она может в одночасье как подарить, так и отнять у тебя абсолютно все, оставив вместо некогда цветущего сада пустое выжженное пепелище. Никто не может знать и предугадать, что произойдет завтра, поэтому на всякий случай лучше не переоценивать себя и свои возможности, наивно считая себя обладателем того, что в любой момент может легко уйти от тебя к другому.              Особенно если не ценить это и не беречь.