Моя единственная муза

Не могу припомнить по сей день, каким был Париж в день моего прибытия. Знойным, дождливым, ветреным или погожим? Я лишился воспоминаний и чувств на несколько дней. Не знаю, какую хворь подцепил в пути, но знаю точно, что проспал в комнате захудалого трактира, на который набрел, по всей видимости, в бреду, всё это время. Помню, как ко мне пыталась попасть обслуга, но я никого не впускал. Я хотел лишь спать. Тело горело, конечности сводило судорогой, я маялся от головной боли, но не мог найти силы, чтобы заговорить с кем-либо и попросить лекарств. Спустя несколько дней хворь отступила сама по себе. Я выспался, набрался сил, и, наконец, двинулся дальше. Каждый раз, когда мои мысли возвращались в тот день, к Уёну, меня окатывало словно из ведра ледяной водой — это не могло быть наяву. Тот Чон Уён, которого мне посчастливилось знать, не был настолько расчетливым и низким человеком. Он не мог воспользоваться моей слабостью и помутнением рассудка. Я всё думал, как же так вышло? Почему мы опустились до такого греха? Но ответов у меня не было. Была лишь необъяснимая тоска в груди, ощущение, что в моей жизни в какой-то момент всё стало неправильным и чуждым. Своенравный Чон Уён вскружил голову, и я продолжал ловить себя на мысли, что хочу видеть его перед собой. Хочу рисовать и, что самое страшное, хочу касаться. Однако выбор был сделан и обратной дороги не было. Я искренне считал, что обязан жениться на Кристин. Это было правильным, логичным и органичным — именно то, что я так глубоко ценил в своей жизни. Уён же нес за собой хаос. Красивый, очаровывающий, пленительный, но хаос, который мне был не свойственен. Спустя пару дней в Париже, красоты которого так и не успел вкусить из-за недуга, я добрался до той самой заповедной зоны, в которой размещался храм. Сказочный, из белого камня, широкий и просторный. Заказчик, стало быть, лихо запятнал свою душу, раз на собственные средства решил построить это величественное чудо. Помню, бродил по нему и не мог перестать думать о том, каким же окажется внутренне убранство, когда мы закончим. Вместе со мной над фресками трудились ещё несколько художников, но наши задачи сильно разнились — в моих руках была центральная стена, где в будущем должны были стоять главный алтарь и камерная сцена для проповедей. Несколько дней ушло на совещания, доработки эскизов, которые были подготовлены мною заранее. Я настолько влился в процесс, что не замечал, как день сменяет ночь — я работал, работал, падал без сил в кровать небольшого отеля неподалеку, а затем просыпался и снова спешил в храм. — Эй, господин главный художник, — окликнул один из парней спустя неделю моего пребывания в заповеднике, — мы решили наведаться в паб, не составите компанию? Я поднялся на ноги, ощущая затекшие конечности. Несколько часов кряду провел на коленях, вырисовывая детали Венсенского леса — пейзаж, который запечатлелся в сердце совсем маленького Сана, путешествующего с родителями. Каменистый грот на своих массивных плечах удерживал высокую и изящную белокаменную беседку, которую называли храмом. И всё это на берегу озера Домениль. Тогда мой аристократичный, или же скупой на эмоции отец, поспешил прервать мой восторг, сообщив, что красота перед моими глазами искусственна. Храм, озеро и даже тот самый витиеватый и необыкновенный грот — дело рук человека, а не самой природы. Помпезное творение, придуманное ради того, чтобы посягнуть на историю, которой никогда не существовало в этих краях. И всё же, спустя много лет, я прорисовывал каждую деталь таковой, какая она сохранилась в моей памяти в те юные годы. Я любил Париж, и ещё больше — тот самый островок Венсенского леса. Тяжело вздыхая, я осмотрел заляпанную красками одежду, глянул на фреску, которой требовалось всё мое время и внимательность, а затем решил, что рано ещё думать о ночных попойках. Признаться, лучше бы в ту ночь я позволил себе расслабиться. Или ушел бы в отель и отдохнул как следует, но я выбрал остаться. Сам не знаю, за что Господь посылал мне новые испытания, я ведь даже немного уповал на то, что, примкнув к чему-то по-настоящему святому — работа в храме, пусть и за гонорар, — моей душе станет легче, она сможет очиститься. Света было слишком мало, солнце скользнуло за горизонт, оставляя меня в обществе блеклых фонарей и керосиновых ламп. Меня это не пугало. Пусть я и находился в заповеднике, окруженным лесом, храм вселял в меня спокойствие, а работа — умиротворение. И всё же, когда чья-то тень отразилась на фреске, испугался я словно ребенок. Резко оборачиваясь и зачем-то направляя на незваного гостя малярную кисть, я вскрикнул. И каков же был мой ужас, когда незваным гостем оказался тот, кого я увидеть здесь ожидал меньше всего. — Неужели я так страшен? — с усмешкой сказал Уён, стягивая светлую летнюю восьмиклинку. Я не мог поверить своим глазам. Уён был в Париже, хотя, покуда мне было известно, его путь пролегал совсем не в Европу. Он должен был отправиться в экспедицию к границам Сибири. — Что… что ты здесь, ради всего святого, делаешь? — наконец, переведя дух, забормотал я. Отложив кисть, я принялся оттирать руки маслянистой тряпкой. — Как ты узнал, что я здесь? — Никак, — пожал он плечами, опускаясь на деревянный табурет и окидывая взглядом мою работу, — обошел многие храмы, и это была моя последняя попытка. Здесь будет беседка на острове Рейи? Я обернулся к своей далекой от идеала фреске, будто пытался убедиться, что мы правильно поняли друг друга. — Да, это храм. — А ты романтик, Чхве Сан, — улыбнулся вдруг Уён, укладывая ногу на ногу, — это место ведь прозвали «Храмом романтики», интересно, какие воспоминания тебя связывают с ним. Откидывая тряпку, я поднялся с пола и прошел мимо моего доброго друга. Хотелось выпить воды и ещё раз убедиться, что он реален. Что каким-то образом, попрощавшись с ним за несколько тысяч километров, он оказался здесь, в сокрытом от прямого взора храме. Живой, настоящий, из плоти и крови — Чон Уён. — Что тебя сюда привело? — опускаясь на невыкрашенную деревянную лавку, спросил я. — Это ли не очевидно? — Нет, Уён, не очевидно. Мы расстались на дурной ноте, — решил напомнить я. Может, что-то не так было с моими воспоминаниями? — Насколько я знаю, ты сейчас должен находиться в командировке, и это совсем не Париж. — Верно-верно, — задумчиво произнес он, кивая, — не Париж. Но, что поделать? Я уже здесь. И вижу, что ты не очень-то мне рад, мой дорогой друг. — После тех гадостей, что ты наговорил? — подскакивая с лавки, бросил я, принимаясь расхаживать по храму, в поисках не понять чего. Лишь бы не смотреть в глаза, которые будто насмехались надо мной. Уён поднялся следом за мной. Он не спешил приближаться, но я знал, чувствовал, что он этого хочет. Или этого хотел я, но, черт бы его побрал, что же творилось в этой неугомонной голове? Снова и снова он заставлял мое сердце нервно биться, он играл со мной, издевался — иначе не назвать его попытки то оттолкнуть меня, то приблизить. — А ты в них легко поверил… — прошептал он. В пустом храме этот шепот проникал сквозь меня, попадал в каждую клеточку и затекал в уши. — Ты сделал мне больно, Сан. Я кусаюсь больнее. Ты же винишь только меня за те чувства, что возникли между нами… только я виноват, да? Опорочил тебя. — Прекрати, — прикрикнул я, оглядывая запакованные и пыльные иконы, подпирающие друг друга. — Мы в храме. И сейчас ты порочишь не меня. — Святой Чхве Сан, — хохотнул он, оборачиваясь к тем же иконам. — Признаться, вначале я думал, что ты такой же, как и я — атеист, но чем дальше мы заходили, тем громче ты кричал о грехах. Теперь я думаю: был ли ты таким изначально или ты настолько погряз во лжи, что решил прикрываться Богом? Не выдержав новой порции яда, я развернулся и выскочил из храма. Не знал, как это поможет, но не мог находиться в замкнутой святыне рядом с самим Эдемским змеем. Уён был прав: он кусал куда больнее. Будто его глаза были способны узреть сквозь мои душу и разум и достать оттуда слабости. Будто за тот короткий промежуток он смог выучить слишком многое обо мне. Я не кричал о том, что атеист. Более того, никогда не относил себя к ним. В семье мы редко обсуждали религию — скорее, делали что-то — молились, праздновали, упоминали строки из Священного Писания, — только потому что так было принято, но в основе своей мы были людьми светскими. Я допускал существование Бога ровно так же, как допускал и его небытие, но когда начал познавать с Уёном то, что было запрещено и порицаемо, мне было необходимо хоть что-то, что вернуло бы меня к истокам. Бог пришелся кстати. Упираясь ладонями в колени, я принялся глотать воздух, чтобы прийти в себя. Уён был здесь. Он погнался за мной невесть куда, и цели такого путешествия я не понимал. Зачем я был ему нужен? Неужели ему было недостаточно того, что я сказал? Мы никогда не смогли бы отдать друг другу сердца, я собирался жениться на его сестре — и всё это было истиной. Дверь позади меня скрипнула. Странно, что она не была так любезна ознаменовать приход Уёна в обитель. — Сан, — голос Уёна снова послышался за спиной. Я распрямился и сглотнул, всё ещё не желая смотреть на него. — Я не для этого мчался за тобой… Я не хотел спорить и ранить тебя. Сан… — Да прекрати же ты, — оборачиваясь и глядя в его бездонные глаза, вскрикнул я беспомощно. — Молю тебя, оставь. Он шагнул ко мне в темноте леса. Лишь тусклые желтые лампы у дверей освещали его лицо. Всё так же красив. Всё так же статен. Он был в светлой рубашке и жилете в полоску, из которого элегантно свисала золотая цепочка. Я зацепился за неё пальцами, пытаясь остановить Уёна, но он был непреклонен — надвигался на меня словно буря, пока не получил своё. Я бы прижат к широкому дереву со спины и чувствовал на своей груди чужую грудь. Он упрямо смотрел мне в глаза, а когда я попытался отвернуться, то обхватил подбородок пальцами и обернул к себе. — Не оставлю, — прошептал он в самые губы, — слышишь? Не оставлю. Эгоист, дьявол, бесстыдник — зови меня как твоей душе угодно, но я хочу тебя. Думаешь, я не чувствую вину? Меня изнутри разъедает от того, как неправильно желать мужчину мне не предназначенного, но я не могу выкинуть тебя из головы. — Почему я? Был ведь кто-то в твоей жизни. Другие мужчины, свободные и своенравные как ты, Уён. Почему я? Прижимаясь к моей щеке, он коснулся губами моей шеи, а затем прикусил кожу. Я шикнул и уперся руками в его талию, чтобы оттолкнуть, но он прижался лишь сильнее. — Не убедил, — снова зашептал он, и я даже с закрытыми глазами чувствовал победную улыбку на его губах. Мое сердце скакало по груди словно ошалелое. Руки и ноги дрожали, желая близости так сильно, что легкие сдавливало. Я знал, что он победит. Знал, потому и поцеловал первым. Земля под ногами проседала, когда я прижимал его за талию и за горло. Дикий и одержимый, Уён бесстыдно стонал в мои губы, терся о пах и нещадно кусал меня. Я чувствовал кровь, смешанную со слюной, но позволял ему творить любое безумие. Это чувство возносило меня к небесам с той же силой, с которой и тянуло к жерлу адского пламени. В эту секунду я и он могли принадлежать лишь друг другу, и никто на свете больше не интересовал нас. В тишине и одиночестве заповедной зоны мне не было страшно. Я знал, что это место будет хранить наши тайны. — Я влюблен в тебя, Чхве Сан, — бормотал Уён сквозь смятые, непристойные поцелуи и цеплялся за мою одежду, нагло стаскивая рубашку из-под брюк, желая прикоснуться к голому телу. — Чушь… — ответил я, подставляя шею под его кипящие губы, — чушь, какой абсурд… — Влюблен… Неохотно раскрывая глаза, я схватил Уёна за талию и закружил нас, меняя местами. Теперь он распластался по стволу дерева, скалясь на меня словно животное. Я хотел его ещё сильнее. — Ты же… ты же знаешь, что я… не буду твоим, — прикусывая и оттягивая его губы, зашептал я. — Не говори таких… слов. Сохрани свою честь. — Плевать я хотел на честь, — обхватывая мою шею и сталкивая наши губы, ответил он, — можешь сделать с ней что захочешь: растоптать, уничтожить. Воспользуйся, мне плевать, понимаешь? Я хочу тебя, даже если это будет только миг. Я поддался. Соблазн был слишком велик. Если бы я только принял приглашение моих коллег и ушел в паб, ничего бы не произошло. Уён бы так и не нашел меня и мы бы расстались на том самом утесе, не наделав бесчисленное количество глупостей. Мы бы увиделись лишь на свадьбе, и тогда бы оба поняли, что это конец для нашей нездоровой тяги. Но мы сделали только хуже. Через час мы оказались в комнате, которую Уён должен был оставить следующим утром. Но он продлил своё проживание. Каждый орган внутри меня сотрясался, когда я осознавал, что иду за ним ради того, чтобы отдаться друг другу; чтобы провести ночь — и это не что-то спонтанное и безумное, на что я мог ссылаться до этого. Как только дверь за нами закрылась, он прижал меня к стене и поцеловал, вкладывая всю существующую на земле нежность. Я чувствовал себя юнцом и глупцом. Мне было боязно и нервно, словно в моей жизни никогда ещё не было интимной близости, и всё же — то было другим. Нам пришлось ненадолго расстаться — Уён предложил мне развлечься вином и патефоном, а сам ускользнул в уборную. До той ночи мне не приходилось встречаться с подобной вещицей — куда привычнее были граммофоны, но этот проигрыватель был весьма миниатюрным и удобным. Прежде чем скрыться в ванной комнате, Уён бросил, что уболтал хозяина заведения дать ему в личное пользование столь драгоценное оборудование. Слишком я не удивлялся — очарованию Уёна не было предела, скорее, я бы удивился, если бы кто-то отказал ему. За закрытой дверью послышался шум воды. Я скинул обувь, ощущая усталость тяжелого дня, налил немного белого вина в обыкновенную кружку и запустил пластинку. Это был сборник лучших оперных произведений Энрико Карузо. В музыке я был дилетантом — мне нравилось слушать чьи-то рассказы, нравилось быть в курсе последних новостей, но вот по-настоящему сказать, от какой музыки моё сердце заходилось, было сложно. Пощелкивая и поскрипывая, пластинка начала свой медленный танец, меланхоличные звуки пианино заполняли комнату. Я опустился в кресло, пригубил вино и прикрыл глаза. Дослушав до середины второго произведения, я решил превозмочь усталость и вернуться к опере, что услышал первой. Было в ней что-то необъяснимо мрачное и притягательное. — Понравилась? — выходя из ванной, спросил Уён. Я обернулся и увидел перед собой слегка взмокшего и полураздетого друга. На нем не было брюк и обуви, рубашка была застегнута небрежно. На секунду мне показалось, что он даже смутился от моего взгляда, потому сразу же двинулся к столику, на котором ютилась бутылка вина и пустая кружка. — Да, — ответил я, опускаясь в кресло. — Хороший выбор. Ария Надира из оперы «Искатели жемчуга». Я смотрел её однажды в Англии. Ни слова не понял, конечно же, но запомнил название полюбившейся арии — «Mi par d'udir ancora», — сказал Уён с сильным акцентом. Я не мог сдержать улыбки, это было очень мило — его говор. — Смеешься надо мной? — Ни в коем случае, — поспешил переубедить я. — Так о чем эта ария? — Дословно не знаю, но пьяный итальянец уверял меня, что она о воспоминаниях. Надир слышит голос своей возлюбленной в голове и вспоминает, как была сладостна и желанна ночь любви… прекрасна словно сон. Я отвел взгляд, пытаясь найти больше решимости в паре глотков вина, оставшихся в кружке. Мы оба были смущены. Не знаю, откуда в нас двоих оказалось столько юношеской нелепости, ведь это было не в первой, но я благодарен Уёну, что он подошел первым. Его ладонь была горячей и мягкой, когда он коснулся моей руки. Мне же хотелось, чтобы он прикоснулся ко мне иначе. Отставив кружку, я позволил немного вольностей — взял его за запястье и приблизил к своей щеке. Мне не хватало его ласки, душа тосковала по тому, чего толком не испытывала, но он понял меня и опустился на колени, позволяя тереться щекой о его ладонь. — Что же ты такой нежный, — прошептал он, улыбаясь и поглаживая меня пальцами, — ластишься как котёнок. Я не знал, что ты такой. — Тебе это не нравится? Вместо ответа Уён лишь улыбнулся и поднялся с пола, чтобы медленно и аккуратно, словно проверяя, не разозлюсь ли я, заползти на мои колени. Я перестал дышать. Пуговица за пуговицей, рубашка позволяла увидеть кожу, которую я почти позабыл. Золотистую, бархатную, покрывшуюся мурашками. Он прошептал мое имя, которое утонуло в звуках следующей арии, а я, как околдованный, потянул его к своим губам. Поцелуи были такими неторопливыми, ласковыми, но при этом невероятно горячими. Я чувствовал, как крепкие бедра подо мной слегка покачиваются, возбуждая всё моё нутро. Голова кружилась то ли от вина, то ли от интенсивности страстной нежности между нами. Я не знал, что так бывает, но Уён показал. Неохотно отрываясь от его губ, я провел пальцами по плечам, скидывая рубашку и нагло рассматривая безупречное, тонкое тело. Чувственные маленькие соски затвердели словно от холода, но он не казался мне озябшим, даже наоборот. Я не нашел в себе силы, чтобы отказаться от пробы. Мне хотелось узнать, какими они будут под моими губами и языком. Осознанно, без помутнения разума. Когда я прижался к одному из них, Уён тяжело задышал, оплетая мою шею руками и прижимая ближе к плоской груди. Ему это нравилось. Я не знал, что мужчинам могут быть приятны подобные ласки — сам не увлекался, убежденный, что чувствительной и притягательной может быть лишь женская грудь. Каким же я оказался невеждой до любовных утех. — О, Сан-и… — прошептал Уён, сквозь улыбку, — ты нарисуешь меня снова? — Нарисую, моя муза, — прошептал я в ответ, поглаживая его талию и заглядывая в глаза. — Нарисую так, чтобы ты, наконец, познал стыд… — И как же это будет? — прикусывая губу и расстегивая мою рубашку, спросил он. — Эротично. Красиво. Я нарисую каждую твою деталь… С этими словами я мягко столкнул его со своих коленей, но только лишь для того, чтобы подняться, крепко обнять поперек талии и бросить на кровать. Уён распластался на белых простынях как довольный сытый кот, и пока я стягивал с себя рубашку, брюки и обувь он смотрел с таким вожделением, с коим ещё никто и никогда не смотрел на меня. Я опустился на кровать, помогая ему стягивать хлопковые кальсоны, что остались на нем. Дрожь пробежалась по телу, когда Уён остался в кровати совсем нагой и возбужденный. Я не думал о том, как ласкать его правильно; мною движил лишь собственный эгоизм. Пристроившись рядом и накрыв половину его тела своим, я прикусил и без того искусанные губы, вынуждая поцеловать меня. Я сходил с ума: чувствовал как мокнет кожа между нами, как растет наше возбуждение, и не мог запретить себе смотреть, каким Уён был внизу. Мои пальцы неспешно пробирались по дорожке его темных волос, гладили бедра, вынуждая лизать мою шею от бурной страсти. Он хныкал как ребенок, когда я снова и снова проходил в миллиметрах от его возбужденной плоти, но не касался, и меня это лишь подстегивало. Хотелось мучить его так же, как он мучил мою душу. Желая получить ласку, он двинул бедром под моей плотью. Я рвано вдохнул от прилива напряжения. — Хочу испить тебя, как в ту ночь… — опаляя жаром мои губы, произнес Уён. Мне стало совсем нехорошо, от этих слов только голова шла кругом. Проведя пальцем по его сочным губам, я представил какими они были в наш первый раз. Как смотрелись на моей плоти. Мне захотелось этого ещё сильнее, но казалось, что правильным было бы сначала отблагодарить его за такое сокровенное удовольствие. Не понимая, что делать, я поцеловал его, а затем потянулся вниз, усаживаясь на колени в чужих ногах. — Что ты задумал, соблазнитель? — хохотнул он, укладывая ступню на мою грудь и медленно скользя по ней. Я успел перехватить его за щиколотку и поцеловать. — Прекрати. Какой стыд… — Приятно слышать, что ты способен стыдиться, — ухмыльнулся я, ведя ладонями вдоль его крепких бедер и опускаясь ниже. — Я хочу познать твое смущение. Уён накрыл лицо руками, заставляя меня искренне улыбаться. Само очарование. Расцеловав его живот, я принялся опускаться всё ниже, зарываться носом в его изгибы, пока губы не коснулись горячей плоти. Уён едва не подпрыгнул на кровати, когда я оставил мокрую полосу языком вдоль его члена. Он прохрипел под мелодичный минорным романс и вцепился руками в простынь. Мои губы обхватили кончик — красивый, блестящий, раскрасневшийся от возбуждения. На вкус он был весьма странным и не привлекательным, но когда я увидел огонь в глазах напротив, все сомнения исчезли — Уёну нравилось то, что я делал, значит, всё это было правильным. Медленно опускаясь ртом на его член, я пытался вспомнить, как подобное проделывал он. Было неловко, странно, дыхание спирало, но Уён хвалил меня и стонал. И лишь когда челюсть заныла от напряжения, он сам подхватил меня за шею и подтащил к себе, слизывая собственный сок с моих губ. Я дернулся и попытался увернуться. — Не… не надо, я ведь… не стоит так. — Я хочу знать, как мы отличаемся, — прижимая меня ещё ближе, прошептал Уён, — какой я на вкус? — Необычный, — прошептал я, поглаживая пальцами его головку и вымазывая их в вязкой жидкости. Не знаю, что на меня нашло, ничего подобного до сего дня я не делал и не слышал о таком — хорошенько облизав пальцы и не сглатывая, я приблизился к нему и позволил поцеловать. Это было чудовищно прекрасно. Рядом с Уёном я сам себя не узнавал. Мне действительно хотелось дать ему всё, о чем он только попросит. И в ту ночь было совершенно плевать, как далеко мы зайдем. Уён открывал меня по-новой, заставлял шагать за край, и мне нравилось это. Мурлыкая от удовольствия, он улыбнулся в мои губы. — Ты доверяешь мне? — Всецело… — прошептал я, зарываясь пальцами в его черные волосы. — Тогда ляг на спину, я сейчас вернусь к тебе. Мне не хотелось выпускать его. Ещё с минуту я целовал его грудь, прикусывал ключицы, заставляя его тихонько смеяться. Он был таким окрыленным, мягким и нежным. И всё же мне пришлось отступить. Вскоре Уён поставил на прикроватную тумбочку несколько бутыльков с маслами и захватил с собой кусочек шелковой ткани, напоминающий женский платок. Вскарабкавшись на бедра, он подарил мне ещё один поцелуй. — Я завяжу тебе глаза, — тихо произнес он, поглаживая мою щеку, — обещай, что не снимешь, пока я не позволю. — Что ты задумал? — Ты сказал, что доверяешь всецело, ведь так? Спорить было бесполезно. Оставалось лишь позволить ему делать всё, что взбредет в голову. Признаться, мыслей у меня было не так много: я решил, что ему, по какой-то причине, совестно ласкать меня в ответ. Мало ли, что на него нашло, однако на деле всё было гораздо интереснее. Он завязал мне глаза, оставляя поцелуи на шелковом платке, а затем исчез. Я слышал, как гремят бутылёчки с маслом, чувствовал, что он где-то рядом, испытывает терпение, заставляя меня ерзать по кровати. Вскоре он вернулся. Оросил кожу горячими поцелуями и принялся растирать маслянистыми ладонями мое достоинство. Это было похоже на невероятно интимный массаж, я успевал лишь хватать воздух ртом. Не знаю, почему Уён был так хорош в этом, но мне казалось, что я счастливчик. Когда его ладони оставили мой возбужденный член, он замешкался, завертелся у меня в ногах, а я был вынужден лишь ждать и доверять. Его бедра накрыли мои. Я чувствовал, как скользит член между его гениталий — горячих, влажных, таких же тяжелых и возбужденных как мои. Оставив ещё один короткий поцелуй на губах, Уён взял мой член в руку и направил головку во что-то теплое и тугое. Я не мог осознать, что происходит, потому и занервничал. — Тише… — глухо и надрывно прошептал Уён, — не делай резких движений. Просто доверься. Я хочу, чтобы тебе было хорошо со мной… — Мне хорошо с тобой, — признался я, поглаживая его бедра и слизывая сухость с губ, — Чон Уён, ты невероятный… — Будет ещё лучше. Наберись терпения. Я замолчал. Продолжал водить ладонями по его бедрам и пытался разобрать свои ощущения. В какой-то момент мою головку сильно сдавило, я даже ойкнул, но Уён тут же попросил прощения и накрыл мою ладонь своей. Я слышал как размеренно и глубоко он пытался дышать, знать не знал, через какие усилия он проходит, но совсем скоро до меня дошло. Медленно и слегка болезненно мой член погружался во что-то узкое и горячее. Опустившись до конца, Уён впился ногтями в мои бока и тяжело задышал. — Тебе больно… — забеспокоился я, хмурясь под повязкой. — Не делай этого. — Всё хорошо, — словно выбитый из сил, прошептал Уён, — с непривычки это непросто. Дай мне немного времени, хорошо?.. — Я хочу поцеловать тебя, как мне… Уён тут же взял меня за руку и потянул на себя. Я не мог надышаться от того, как тепло и приятно мне было: Уён сидел на моих бедрах, медленно покачиваясь, а я был внутри него. В жизни не думал, что подобное способно меня возбудить, но пока мы целовались, я боролся с желанием схватить его за ягодицы и заставить двигаться на моем члене. Вскоре за терпение мне воздалось: Уён постепенно привыкал ко мне внутри своего тела, от раскачиваний он перешел к движению вверх и вниз, плавно наращивая темп. Я снова едва не лишился рассудка. Что этот молодой человек вытворял со мной? Ни одной женщине не удавалось подарить мне такое наслаждение, коим орудовал Уён. Прошло ещё несколько минут и его движения стали совсем быстрыми. Он тяжело дышал и поскуливал, упираясь мне то в бока, то в грудную клетку, и я был счастлив чувствовать его. Как же мне хотелось подхватить на руки и подмять под себя его напряженное, взмокшее тело, но я не рисковал, боялся причинить вред, ведь не зря ему потребовалось так много времени на подготовку. С женщинами всё было иначе. Конечно, мне довелось спать только с опытными дамами и, вероятно, с Кристин я должен был обходиться ещё нежнее и галантнее. Видит Бог, я не хотел думать об этом в момент, когда её старший брат седлал мои бедра, но я подумал, и стало вдруг не по себе. Не было сожалений. В этот миг я бы ни за что на свете не отказался от близости с Уёном, и это огорчало меня больше всего. Я столько раз преступил черту, что утратил всякий стыд; чувствовал, что хочу его всё сильнее, и даже в момент, когда мы занимались любовью, мне казалось, что я готов проглотить его, связать, лишить воли, приказать быть моим и только моим. Я был близок. Подмахивал бедрами, помогая Уёну. В какой-то миг я заметил, что его стоны стали ярче и глубже, и решил, что это, вероятно, приносит удовольствие нам обоим, поэтому крепко ухватил его за талию и принялся вбиваться сильнее. — Сан-и, я… боже мой, да, вот так. Я следовал его сбивчивым словам-инструкциям, не останавливался, не прекращал до тех пор, пока пальцы Уёна не врезались в мою талию. Он вскрикнул, и я почувствовал, как лобок и живот залило горячими каплями. Не имея ни единого шанса удержаться, я последовал за ним, заканчивая внутрь желанного и страстного Уёна. Всего мгновение — и он обессиленно упал на мою грудь, тяжело и хрипло вздыхая. Я крепко обнял его. — Могу я снять? — Нет… пока не стоит. Дай мне минутку. — Ты чего-то боишься? — решил мягко поинтересоваться я, копошась в его взмокших прядях. — Просто… не стоит, — обернулся он ко мне, оставляя поцелуй на подбородке. — Я хочу, чтобы ты наслаждался. Спорить я не стал. Не мог представить, что такого пугающего может быть в связи между мужчинами, но, если Уёну так было легче, я готов был потерпеть. Набравшись сил, он поднялся и слез с кровати. Осторожно и нежно он обтирал мою кожу и плоть теплым мокрым полотенцем, тщательно избавляя от следов нашей близости, затем ненадолго исчез сам и, наконец, вернулся ко мне, чтобы снять повязку. Потребовалось время, чтобы проморгаться после темноты, но когда я подтянул Уёна к себе и уложил на свою руку, вид у него был совсем измотанный. Алые щеки полыхали, губы были истерзаны поцелуями, а веки тяжелели. Впервые я осознал, что Уён младше меня. Он выглядел совсем юным и разморенным, заставляя мое сердце сжиматься от этой миловидности. Я остановил патефон, погасил лампы, а затем вернулся к нему, чтобы крепко обнять и накрыть нас одеялом. — Ты в порядке? — прошептал я, целуя сонного Уёна в лоб. — Я дотянулся до солнца… Хохотнув, я решил уточнить. — И что же это значит? — Лучше тебе не знать, Чхве Сан, — прошептал он, зарываясь носом в шею и оставляя короткий поцелуй. — Я и так сказал тебе сегодня слишком много о собственной слабости. Вдыхая аромат его волос, я задумался. Неужели там, возле храма, он говорил правду? Он влюблен в меня? По-настоящему? Мне не верилось, что такое возможно. Допустить нездоровую связь и похоть между двумя мужчинами я ещё был способен, но признать, что эта похоть может быть чем-то светлым и чистым, похожим на настоящую любовь, мне было трудно. Я лишь прижал засыпающего Уёна к себе и решил, что думать мне, когда я рядом с ним, совершенно вредно.