Моя единственная муза

Мой язык был стерт, горло стянуто медной проволокой. Каждая часть тела отзывалась болью, и казалось, даже кости ныли. Я распахнул слипшиеся от соли глаза и уставился в потолок. Он был слишком старым, в паутинистых трещинках. Этому поместью нужен был хороший ремонт, и я подумал, что мне стоит серьезно заняться этим по возвращении из командировки. В комнате стояла прохлада, створка окна впускала всё ещё дождливый воздух, редкие капли срывались на доски подоконника. Я снова прикрыл глаза и вслушался в этот миг. Он был пленительный, успокаивающий, нежно целующий кожу. Но стоило мне оказаться в темноте, наедине с собственным разумом, как воспоминания рванули словно табун диких лошадей. Тело Уёна, губы, губы везде и бесконечные поцелуи. Его стоны ублажали мой слух, обжигали кожу так по-настоящему, что я ощутил тяжесть в паху. Однако, когда я распахнул веки и обернулся, помимо боли, отдающей в шею, больше не было ничего. Моя кровать была пуста и лишь промятая подушка и скомканная простынь говорили о том, что я не был один. Это был не сон. Я занимался любовью с Чон Уёном всю ночь до утра. В моей комнате стояло зеркало в пол. Я нехотя поднялся с постели и подошел к нему совершенно нагой. Медленно осмотрел своё тело, будто пытаясь заметить перемены — и они были. Уён оставил следы повсюду: укусы и засосы рдели на коже, а я, вместо того, чтобы испытать стыд и отчаяние, лишь дотрагивался до них пальцами, и, как по нажатию кнопки включения, в голове мелькали так живо все те моменты, когда Уён касался этих ещё тогда не раненых мест. — Ты болен, — глядя самому себе в глаза, сказал я. Достаточно было увидеть, сколько внутри меня оказалось нездоровой похоти и наслаждения, — злость и подавленность тут же добрались до меня. Там, где было молчаливое воодушевление, начали прорастать сорняки ненависти. Мне хотелось отхлестать самого себя по щекам за то, что поддался искушению. Мое счастье, что уже на следующий день я должен был отправиться во Францию, и никто не смог бы разглядеть моего позора. Тоскующая, словно молодая вдова, погода позволила спрятать грехи, дотянувшиеся до шеи, платком. Я прибыл в поместье Чонов, но каждый миг, проведенный с ними был невыносим. Кристин без конца жалась к моей груди, каждый раз дуя губы, если речь заходила об отъезде. Господин Чон обсуждал со мной политику европейских стран, пытаясь, словно специально, найти изъяны во Франции, прекрасно осознавая, что мне импонирует эта страна. Госпожа Чон вдруг подхватила его энтузиазм, становясь сварливой… До чего же Чоны, спустя несколько месяцев моего пребывания в их поместье, скатились в несносность. Или это со мной было что-то не так? Или это я воспринимал каждое их слово слишком остро, чего не было раньше? Я будто впервые осознал, что теперь эти люди — не просто радушные соседи моей почившей бабушки, а самые настоящие члены моей будущей семьи. Моей семьи с Кристин. Отнюдь, это не всё, что одолевало меня в тот день — я чувствовал себя как на пороховой бочке, не зная, в какую секунду объявится Уён, и как я отреагирую на его появление. — Ну что же… погода совсем не благоволит, — глядя на сгущающиеся серые тучи, выпалил я, найдя лазейку в бесконечных перебранках между госпожой и господином. Отец семейства втянул в себя никотин из деревянной трубки, а затем покачал головой. — Да-да, в газете было сказано, что какая-то холера на нас напала… и так всю неделю обещают. Мне только это и нужно было — чтобы господин Чон читал ту же самую газету, что этим утром за завтраком читала мне Агнес. Сердце возликовало. Вот он — мой шанс на спасение. И Кристин, на мою удачу, отошла с веранды ненадолго. — Боюсь, к завтрашнему дню дороги совсем размокнут и кареты увязнут. Думаю, я должен выдвинуться сегодня. Как можно раньше. — И где же вы будете ночевать, милый мой? — вздохнула госпожа Чон, прижимая руки к груди. — Думаю, в городе обязательно найдется ночлег. Таверн, слава богу, много, да и отдыхающие наверняка разъехались — сезон подходит к концу. — А что, — хмыкнул Чон старший, — ты прав. Чего высиживать? Может, тогда и билет на поезд сможешь обменять. Раньше уедешь — раньше приедешь, как говорится. — Кто раньше уедет? — в дверях с облупившейся от влаги краской показалась Кристин. Желанное одобрение от отца семейства я получил, но решение мое было столь импульсивным, что обдумать последствия я, увы, не успел. Потому и не знал, как буду объясняться перед невестой. Собственно, и сказать я тоже ничего не успел, ни малейшей банальщины. Глазки её бусинки сию же секунду наполнились слезами, и она скрылась в доме. В этот раз уйти от ответственности мне не удалось — времени было мало, стоило попрощаться как следует, потому что Кристин этого заслуживала. Признаться, в самом начале, как только очарование её улыбки накрыло меня, я и сам не знал, как уеду на такой длительный срок. Мне хотелось оттянуть, избежать командировки, хотя работа была поистине интересной и желанной. И всё же ещё пару недель назад я души не чаял в своей невесте, а теперь не мог поверить, что шел за ней через весь дом, заглядывал в комнаты, чувствуя, будто ищу собственную погибель. Я так хотел уехать. И от неё, в том числе. Наконец, я нашел её на кухне. Всю в слезах, устроившуюся на плече своей молодой прислужницы. Та, конечно же, осудить меня вслух не решилась, но взглядом пожурила с лихвой. Но что я мог сделать? Когда особа услужливо оставила нас наедине, я осмелился подойти ближе. — Кристин, — прошептал я, опускаясь на колено и укладывая руку на её сжатые в кулак пальцы, — что-то ты у меня совсем помрачнела. Зачем же так, я ведь не на войну ухожу. Она не ответила. Смахнула небрежно слезы, глядя в сторону. Я прижался губами к её пальцам и нежно поцеловал. — Знаешь, — всё ещё не глядя на меня, тихо начала Кристин, — у меня такое ощущение… прям внутри меня. Что-то очень нехорошее, Сан. — Это грусть навевает дурные мысли, не стоит поддаваться им. — Нет, я совершенно серьезно, — она глубоко вздохнула и выдохнула, — почему… почему мне кажется, что ты вернешься другим? Или не вернешься вовсе... Может быть, ты прямо сейчас уже другой. Теперь была моя очередь тяжело вздыхать. Мне так не хотелось снова слушать упреки, что я уделяю ей недостаточно времени, что с Уёном мне интереснее. Мне ведь уже, кажется, осточертело всё на свете. — Сан… ты любишь меня? Она обернулась, заглянула в мои глаза, и будто не было в ней той юной, легкой и очаровательной девушки. Неужели это всё сотворил я? Она смотрела так, словно душа её невероятно страдала, прекрасно чувствуя, как уродлива душа у её избранника. Мы смотрели друг на друга, я крепко сжимал её руку и сам себя не мог понять: что же я творю? Моя судьба сидела прямо передо мной. Женщина, в которой было всё прекрасно. Может, её семья была не так богата, солидна и образована как моя… и всё же я видел в ней невероятный стержень. Передо мной сидела юная, но не по годам мудрая леди. Можно ли было мечтать о большем? Свою юность я уже растерял, а она была так игрива и ярка, словно пестрый, первый весенний одуванчик. Идеальная пара для меня. Прекрасная жена и мать моих будущих детей. — Я очень тебя люблю, — прошептал я. — Так долго думал… — Нет… нет, — я уложил голову на её колени, прикрывая глаза. Её тонкие пальчики окунулись в мои волосы, и я ощутил себя так, словно оказался дома, спустя долгие годы скитаний. Мне стало совестно. Душа внутри сотрясалась, ком застрял в горле от осознания, насколько я оказался жесток. Как я мог изменить ей? Как я мог оказаться в постели с человеком, которого она так беззаветно любила? Все эти месяцы Кристин без умолку болтала о старшем брате, восхищалась им, сокрушалась, как быстро пролетели годы, в которых ей не приходилось мириться с его регулярными отъездами. Как было ценно засыпать и просыпаться, зная, что он окажется где-то рядом, в соседней комнате, и обязательно укроет в своих объятьях, если станет страшно спать одной. Думали ли они, лежа в одной постели, что однажды разделят и человека на двоих? Проблема была и в том, что я не мог знать истинных мотивов Уёна. Было ли всё это для него лишь игрой, экспериментом? Каким по счету я оказался незнакомцем и дураком, которого водили в это «тайное» место? Я вдруг невероятно разозлился, вспоминая о той самой ночи, после которой должен был относиться к нему с презрением. Я не сделал этого — и зря. Мне стоило сделать выводы и не приближаться к дьяволу, коим Уён и был. Заласканный поглаживаниями, внутри я полыхал, но должен был убедить Кристин в том, что между нами ещё не всё потеряно. Должен был убедить себя, а затем бросить всю свою жизнь к ногам этой девушки и каждую секунду посвятить искуплению грехов. — Я задумался о том, как мы провели это лето вместе… — раскрывая глаза, сказал я. — Там были лишь краски… желтые, зеленые, такие сочные и яркие. Кристин… — Да? — убирая руку, она дождалась, когда я подниму голову с её колен. Я снова набрел на её темные как ночное небо глаза. — Я люблю тебя. Знаешь, это ведь моя первая свадьба… — Кристин улыбнулась, и я вместе с ней. — Что? Не веришь? — Верю я, верю! — Я… волнуюсь, — признался я, опуская взгляд. И от части я верил в это. Верил, что баламутство моих души и тела произошло не в тот момент, когда появился Уён, а когда появилось осознание, что я и правда стану мужем. Так я нашел оправдание своим поступкам. — Мне очень страшно всё испортить. — Любимый ты мой, — Кристин соскочила с лавки и упала на колени рядом со мной. Она обхватила мое лицо прохладными ладонями и улыбнулась. — Ты ничего не испортишь. Иногда мне кажется, что ты рожден быть мужем, и какое же это чудо, что мужем ты можешь стать моим. Ты удивительный человек, Сан. Я… я так счастлива. Она была счастлива. Моя маленькая, глупенькая Кристин ещё тогда была счастлива. Зря она не доверилась тому, что говорило ей сердце. Зря она не поддалась сомнениям и тревогам в своей душе, ведь это не было пустым и беспочвенным. Она никак не могла знать об измене, не могла знать о том, какие на самом деле сложились глубокие и чувственные отношения между мной и её братом. Не могла и не знала, а вот вся её природа будто бы кричала, что бежать от меня надо. Подлого, гнилого, бесчестного и блудливого человека. После нашего теплого и сердечного разговора я отправился собирать вещи. Всё-таки я настоял на том, чтобы уехать раньше, обдумать всё и привести себя в чувства. Однако слишком далеко отъехать от поместья я не успел. Моя душа тоже кричала. Я так и не встретил в этот день Уёна — он исчез, испарился, — и я не решился спросить у Чонов, где же их сынок. Отъехав на безопасное расстояние, я вдруг остановил извозчика и велел ему отправляться дальше, куда душе угодно. Заплатил сверх необходимого, чтобы не трепался, а сам, бестолковый, нырнул через опушку к знакомым садам. Мне нужно было спешить — времени до темна оставалось не так уж много, а дел было невпроворот. Я должен был встретиться с Уёном ещё раз, чтобы поставить точку. Может, этого и не требовалось, может, в ту ночь он получил всё, чего хотел — извратил мою душу и скрылся, — но я должен был сказать ему хоть что-то. На «нашем месте», которое теперь ощущалось как пепел, осевший на сердце, его не оказалось. Я бродил вдоль реки и по саду, стараясь не наткнуться на кого-то из Чонов, мокрые ветки били в лицо, брюки запачкались, несколько раз я едва не увяз в размякшей глине, оказываясь на грани потери обуви. И всё же я шел. Пока не добрел до того самого утёса, на котором мы зареклись быть друзьями. До той самой поляны, где Уён позировал мне, вдали от чужих глаз. До тех беспокойных волн, под шум которых он впервые озвучил запретное: «Может, мне просто нравится, что ты обо мне заботишься. У тебя мягкие ладони. Это приятно».  Уён стоял недалеко от края утеса, неторопливо швыряя камни в горизонт. Я видел, как трепалась его челка и вздымался белый воротник под вязаным свитером. Он не мог знать, что я пришел, но мне хотелось, чтобы он ждал. Ведь мысль, что меня могли использовать, больно била по достоинству. Какое-то время я так и стоял, пытаясь подобрать слова. Смотрел на наручные часы, понимая, что теряю драгоценные минуты, но разговор с Уёном казался мне ещё более сложным, чем с Кристин. А каких-то пару дней назад всё было иначе. — Так вот ты где… — прикрикнул я, чтобы он наверняка расслышал. Уён замер. Не обернулся, но всё же присутствие моё осознал. — Нам нужно поговорить. Я уезжаю. Сегодня. Он размышлял о чем-то с полминуты, а затем снова принялся швырять камни. Я поверить не мог своим глазам. Откуда столько равнодушия? Беснуясь, я подошел ближе и резко развернул его к себе за плечо. Пустота. Всё, что меня встретило — это невыносимо сжигающая пустота. Словно Уён уже похоронил меня для себя, а мы ведь даже не успели толком и поговорить. Ещё больше раздражало то, что это я пришел с дурными вестями, я должен был поставить точку в этой больной и подлой истории. Но он будто только этого и ждал, и заведомо отпустил меня. — Отвечай же мне! — рыкнул я. — Что ты хочешь услышать? Ты ведь и так всё решил. Или я не прав? — прищурился Уён. Челка трепалась на его медовой коже, ворот рубашки оголял ключицы, которые я так жадно целовал прошлой ночью. Я смотрел не на мужчину, с которым совершил ошибку, а на божество или, вероятно, на демона, который продолжал стискивать мою волю, сжимать моё глупое сердце. — Ты ушел. Почему ты ушел? — А ты хотел, чтобы я остался? — Прекрати! — прикрикнул я, отшагнув. — Ты не понимаешь… ты совершенно не понимаешь! Неужели тебе ни капли не стыдно? То, что произошло… ты… ты должен раскаиваться. Уён легонько хохотнул, пересыпая камушки из одной ладони в другую. Он кивнул, видимо собственным мыслям, а затем швырнул ещё один камень в воздух с утёса. — Ты всё чтишь правила, выдуманные непонятно кем. Я должен раскаиваться? — хмыкнул он, оборачиваясь ко мне. — За то, что следовал зову души? Зову сердца? Чем раньше ты поймешь, что мы в твоей постели оказались совсем не случайно, тем быстрее ты закончишь изводить меня этой бессмыслицей. Я сглотнул. Порой прямота Уёна нравилась мне и вызывала восхищение — он казался мне словно из другой эпохи, не такой мужчина, какими было наше поколение. Слишком бойкий, смелый, отстаивающий себя и голос своего сердца. Он был революционером, и его бы пыл да в нужное русло. И всё же, пусть сердце мое говорило одно, голос твердил иное. — То, что было… оно… оно ничего не значит и ничего не меняет. Уён от чего-то улыбнулся, отводя взгляд. Я смотрел на его профиль, на этот греческий нос — мужественную деталь, которую вырисовывал десятки раз. Мне бы не составило труда нарисовать его силуэт даже с закрытыми глазами. — Ты бы с любым мужчиной провел ночь? — Что? — опешил я от столь возмутительного вопроса, и даже пошатнулся, будто его слова были способны замарать меня. — Никогда в жизни! — Но ты ведь говоришь, что это ничего для тебя не значит, — горько усмехнулся Уён, всё ещё даря свой взгляд бушующим волнам, — логичным было бы предположение, что, убери из этого уравнения меня, — ничего бы не изменилось. Со мной ничего не значит, и с кем-то другим не значило бы. — Ты говоришь чушь! Я… я бы никогда! Меня не интересует… подобное. Наконец, Уён обернулся и, видит бог, в глазах его заискрился огонек самой преисподней. — Мой дорогой друг, но вчера ты оказался в постели с мужчиной. Ты целовал его, шептал, как хочешь его. Кем же ты был? Может, скажешь, дьявол завладел твоим разумом? — покачал он головой, и будто даже оглядел сверху до низу с толикой брезгливости. — Обмани меня, но хотя бы не отравляй собственную душу ложью. Всё там, на твоих рисунках. Ноги мои размякли, стоять вдруг стало совсем невозможно. Мне хотелось упасть в траву или зацепиться хоть за что-нибудь, лишь бы не испытывать того, что испытывал. Вероятно, я кажусь слабовольным, умалишенным и несносно глупым, но, видит бог, я не знал, что творится со мной. Никогда в жизни меня не сбивали с пути настолько, чтобы выхода я не видел. Меня штормило каждую секунду существования. Я любил Кристин. Уж не знаю точно, какой любовью, но чувствовал, что она именно та женщина, которая смогла бы сделать меня счастливым мужем и отцом. И с такой же отчаянной уверенностью я понимал, что не хочу и не могу оставить в покое её брата. Стоило мне услышать его голос, почувствовать касание, увидеть, как улыбка рассекает лицо, мне тут же хотелось остановить весь мир. Будь моя воля, я бы сидел и часами любовался на него, рисовал до невыносимой боли в суставах, пока руки бы не отказали совсем. Ни за что на свете я бы тогда не назвал это низменное и похотливое чувство любовью. Я смотрел и жаждал его каждой клеточкой своего тела. Даже в этот миг, когда сердце мое обрастало трещинами, я думал лишь о том, как хочу поцеловать его. Как хочу согреться и согреть, вдохнуть и задохнуться им. Выдержав долгую паузу и позволяя нам двоим подумать, я всё-таки пришел к выводу. И плевать, чего хотела моя душа. Думалось, если уж чувственное и разумное не могут прийти к согласию, дело нужно передать в руки логике, а уж она была весьма жестокой спутницей. — Уён, — собрав всю свою волю в кулак, прошептал я. — Прости. Прости, что я запутал тебя, что ввязал во что-то низменное… Я… Ты должен знать: между нами никогда и ничего не будет. Я женюсь на твоей сестре по возвращении. Сердце заходилось от каждого произнесенного слова, горло иссыхало, я пытался быть серьезным и жестким. Пусть сделаю больно лишь раз — и он забудет обо мне. Если я виновник того, что в его сердце проросли корни чувств, я и должен избавить его от них. Так я думал в тот миг. Уён не смотрел на меня. Я лишь видел, как сжимались и разжимались его пальцы, на безвольно свисших руках. Камни выпали один за другим, а я всё продолжал говорить о том, что наша связь была ошибкой, и как я сожалею о содеянном. Мне хотелось, насколько это было возможным, остаться с ним в хороших отношениях: не копить злобы, не рвать тонкую нить. Мы ведь стали бы одной семьей — я хотел, чтобы Уён навещал нас, чтобы остался частью моей жизни. Эгоистично и трусливо, но я боялся, что он отвернется от меня насовсем. — Что же… — внимательно выслушав меня, ровным голосом произнес он, — значит, так тому и быть. Но у меня есть последняя просьба. — Всё что угодно, Уён, — с долей успокоения прошептал я, разводя руками. Я и правда готов был сделать для него многое, но только не то, о чем он попросил в итоге. — Поцелуй меня на прощание. И кажется, будто это была вовсе не просьба, ведь он тут же шагнул ко мне и приблизился вплотную. Он смотрел мне в глаза с таким спокойствием и умиротворением, что я было подумал — проверяет меня. Однако нет. Как только я отвел взгляд и произнес уверенное «нет», его холодная ладонь легла на мою щеку. Вторая, легким движением, стянула с шеи платок, и он увидел багровые пятна стыда. Мне казалось, он ликует. По-звериному. В его взгляде вспыхнуло что-то нечеловеческое. — Нет? — дернул он бровью и слегка улыбнулся. — Дни, часы, недели… я посвятил тебе так много времени, не смел отказывать, не смел жаловаться или коротать время с семьей. И когда я мирюсь с твоей подлостью, с тем, как ты использовал меня… — Уён! О чем ты? Я никогда в жиз… Он не дал мне договорить. Пальцы, ласкающие щеку, тут же накрыли рот. Свободной рукой он схватил меня за ворот рубашки и притянул ближе. Я ощущал тепло его груди. Мои собственные руки были свободны, никто не брал их в заложники, но я не смел оттолкнуть. Не мог. Не хотел... Уён прикрыл глаза, прижался к моему лбу и зашептал в собственные пальцы. — Ты взял очень много, мой мастер. Очень… а я никогда и ни о чем не просил тебя по-настоящему. А теперь прошу. Поцелуй меня. И это снова не было просьбой. Медленно отводя руку, скользя пальцами по губам и двигаясь к шее, он оказался в миллиметре от моих губ. Я закрыл глаза и только лишь чувствовал, как он дышит, как он шепчет что-то невнятное. Дрожь коснулась моего тела, и я снова оказался бессилен — наши губы соприкоснулись. Мне казалось, он хочет убить меня — таким жадным и жаждущим был этот поцелуй. Я едва успевал втягивать воздух носом, но не сопротивлялся давлению. Вскоре и мои руки отказались томиться без дела — пальцы вплелись в его вороновы волосы, и Уён становился ещё более жадным, прижимаясь ко мне всем телом, лаская языком, кусаясь и зацеловывая. Не знаю, как долго это происходило между нами, но, когда Уён коснулся моих губ в последний раз, даря совершенно целомудренный поцелуй, я чувствовал себя слабым и сонным. Будто последние жизненные силы, которые сохранились во мне, я покорно передал Уёну. Мы молчали. Дышали друг в друга, пытаясь прийти в себя. Уён отступил первым. Когда я вновь встретился с ним взглядом — взлохмаченным и раскрасневшимся, — мне казалось, что меня ждет новая буря. Я думал, что он начнет упираться и доказывать, что притяжение между нами не поддается сомнению, и что мне стоит одуматься, однако Уён снова сумел меня удивить. Горько удивить. — Думаю, теперь ты рассчитался со мной, — ехидно улыбнулся Уён, демонстративно стирая запястьем мой поцелуй со своих губ. — Хватило бы и того, как вчера ты расплатился своим телом, но это тоже было приятным дополнением. — Что… — нервно сглатывая, прошептал я, не веря собственным ушам. — Это неправда, Уён… Он пожал плечами и двинулся мимо меня, однако в последний момент он вдруг передумал. Я стоял, как статуя, окаменелая, брошенная и поросшая мхом от сырости. И когда Уён приблизился, прижался губами к моему уху, я прикрыл глаза, лишь бы не явить ему мои слабости, ведь под веками жгло. «Скажи, что соврал. Скажи, что слова твои режут мое тело лишь от обиды». Но он не дал мне того, о чем я молился в душе. — Захочешь, чтобы я попозировал тебе снова, ты знаешь, где меня искать. Но учти… — его ладонь легла на мой ремень, а затем строптиво прокатилась по брюкам. Я вздрогнул всем телом, когда рука его обхватила мое достоинство — грубо, развратно и отвратительно. — В следующий раз плата будет выше. Эти слова ещё долго звучали в моей голове. Когда я мчался через сады, когда бежал через цветущие поля, когда заперся в своей комнате. И даже в тот миг, когда карета везла меня прочь из глубинки, в которой я успел испытать невероятное счастье и невыносимую боль.