Голод

Акутагава шел по улице неспешно. Его плечи едва-едва покачивались от шагов, а полы плаща и волосы, казалось, даже не шевелились, настолько плавной была его походка. Медленный и невозмутимый, он напоминал Ацуши ядовитого паука с ярким окрасом на черном фоне, который умело балансировал на своей тонкой паутине. В типичном смысле настоящим пауком был Мори Огай со своими прищуренными хитрыми глазами, он действительно был олицетворением терпения и коварства — только пауки могут днями напролет сидеть на собственной ловчей сети, ожидая, когда добыча сама попадет в засаду. Ацуши хотелось скалиться каждый раз при взгляде на него и иметь обзор в триста шестьдесят градусов, чтобы не пропустить удар в спину. От него пахло кровью. Он учуял это уже из кофейни, в которой покупал пончики для Рампо — мерзкий железистый запах от свернувшейся красной дряни, словно про сгусток крови забыли на час, пробился в его ноздри сквозь ваниль, тесто и кофе. Ацуши даже не помнил, как просочился обратно сквозь очередь и заполненную улицу. Акутагава не горбился, и его осанка была такой идеальной, что, казалось, поставь ему на макушку восемь книг, и ничего не упадет даже во время танца. Он шел следом за Акутагавой, продираясь сквозь торопливо снующих людей, похожих на косяк рыб в океане среди акул. Они, безмозглые и бесхребетные, глупо плавали кругами в поисках еды, не обращая внимания на огромные челюсти проплывающего мимо хищника. С пустыми черными глазами и неторопливыми движениями. Ацуши был единственным, кто точно знал, что Акутагава, при желании, мог за считанные секунды убить всех в определенном радиусе, приди ему в голову такая блажь. Он мог давить черепа глупого скота голыми руками и упиваться кровью, покрываясь ей с ног до головы. Но вместо этого Акутагава просто шел вперед, целенаправленно игнорируя и людей, и самого Ацуши, которого, несомненно, учуял. В его голове царапалось и непрестанно скреблось назойливое "у нас перемирие", брошенное несерьезным Дазаем во время битвы насмерть. Дазай был всего лишь человеком и не мог ничего знать, не мог понять. Ацуши чуял кровь Акутагавы, она была свежей, не его собственной, и этот запах кружил голову и заставлял его рывками нагонять оппонента, будто Ацуши был зверем, на чью территорию ворвался другой хищник. Он нагоняет Акутагаву возле новостройки. Совсем недавно здесь снесли старый дом, чтобы построить на его месте более вместительный и современный, но здесь не было ничего, кроме каркаса — строительство не продолжалось уже год. Когда поток глупых и бесполезных людей редеет, Ацуши приходится замедлиться, чтобы не быть настолько очевидным, и он прячется, чтобы стать похожим на охотника, который загоняет добычу в угол. Акутагава никогда не был жертвой, и Ацуши, при всем своем желании, никогда бы не смог сделать его таковым. Акутагава останавливается только на десятом этаже, и к этому времени Ацуши уже не пытается скрыть свое присутствие. Его черный плащ в дневном свете среди голых белых стен растекался бензиновым пятном, акварелью, которой капнули на газету. Картинка рябила, вздувалась волнообразными движениями и теряла четкость. Он стоял спиной к Ацуши с сунутыми в карманы руками и смотрел в самый низ, слегка перекинувшись через край балкона. Ацуши остановился в проеме, напряженный и готовый либо бежать, либо принять бой. — Твое сердцебиение слышно за километр. От тебя несет кишками, — Акутагава хрипел. Когда он развернулся, его бледная сухая кожа из-за света приобрела немного более теплый оттенок, стала похожей на живую. Ацуши вдруг подумал, как выглядела бы его голова отрубленной. Стала бы она белее? Возможно ли, что она приобрела бы больной серый оттенок? Акутагава морщился и чуть отводил голову, словно пытался не внюхиваться, и медленно отходил в сторону тени, нарочно заставляя напрягаться только сильнее. — А от тебя — кровью, — он пытается придать голосу холодный оттенок. Вбить туда лед и вырезать из него прозрачную устрашающую скульптуру, которая скалилась бы и пугала в ночи, отбрасывая страшные тени. Но Акутагава только хмыкает. Он скрывается в тени и вытаскивает руки из карманов. Плащ соскальзывает с узких плеч вниз, стекает, как грязная черная вода, стремящаяся к водостоку. Ацуши с особым рвением рассматривает это изящное движение, впитывает в себя тихий шорох, чувствует пыль, поднявшуюся в воздух. Черный плащ пачкается в серой бетонной крошке, а белая рубашка с рюшами на Акутагаве контрастно запачкана кровью. Старой, порченой, темно-бордовой — она застыла день назад, прилипла к мертвенно-бледной коже, украсила брызгами низ воротничка, всю грудь, края разодранной дыры на боку. Ацуши отвечает на приглашение. Подходит ближе, подхватывает пальцами ткань и наклоняется к ней, глубоким вдохом втягивая запах, как делают это головорезы в боевиках, когда после выстрела подносят дуло к носу. Акутагава поднимает руки, чтобы показать, что он не настроен на очередную драку, и слегка задирает голову, чтобы не мешать Ацуши. Сначала идет запах, мерзкий, тяжелый, ядовитый, как пары ртути. Ацуши дышит этим ощущением и впитывает эмоции: бесконечный голод, от которого желудок разъедает кислотой все органы, страх, ненависть. Он чувствует то же, что чувствовал когда-то давно, еще в детстве, когда застрял в подсобке среди тех, кто провинился. Это был запах от язв, обморожения и подбирающейся все ближе голодной смерти. Он поднимает взгляд на оппонента, все еще держа свою голову в одном положении. Ацуши мог признать, что Акутагаве шло положение с руками, поднятыми в качестве поражения. Он действительно хорошо смотрелся бы на привязи, как послушный пес: гладь его по голове, называй "хороший мальчик" и кидай кусок мяса за послушание. Потому что Акутагава таким и был. Без слов понял, что от него требуется, и сделал это без лишних слов. — Гуль? — Гуль, — соглашается Акутагава в ответ на недоверие в его голосе. Его кожа, из-за солнца слегка покрасневшая на лбу и на кончике носа, начала шелушиться. У вампиров не было регенерации без необходимой крови, а с заключенным недавно перемирием они не могли больше пожирать людей направо и налево, что сильно пошатнуло смелость некоторых членов, вроде Акутагавы или Хироцу. Конечно, был еще Чуя, который, будучи человеком, мог дать прикурить любому, и он все еще гасил всех, на кого покажет пальцем Мори, но директор и Дазай просто закрывали на это глаза. Как на бешеную лису, что бродит по твоему участку — не подходи, чтобы не цапнула, не спускай своих псов и жди службу отлова. Ацуши снова смотрит вниз, на разодранную рубашку на левом боку, цепляет указательным и большим пальцами почти полупрозрачную ткань и мягко вытягивает ее край из строгих брюк. Он с интересом рассматривает короткую, но широкую рану, полученную от когтей, проводит по ее краям заледеневшим средним пальцем и с мрачным удовольствием ловит вздох Акутагавы почти под ухом. Крови, конечно, не было, но такая глубокая рана наверняка доставляла боль. — Зачем Мори послал тебя разобраться с парочкой гулей? С каких пор он интересуется падальщиками? — Ацуши хмурится. Кровь мертвецов наверняка попала в рану Акутагавы, и из-за этого запах был мерзким и тошнотворным — яд разъедал его органы, делая уязвимым, медлительным. Ацуши мог бы прямо сейчас пробить его грудную клетку кулаком и выдернуть из нее мертвое сердце, чтобы бросить его на стол Мори Огая, и Акутагава не успел бы среагировать. Акутагава ничего не смог бы сделать. Но что-то его останавливало. Был ли это приказ о перемирии или что-то еще — Ацуши просто рассматривал полученную рану, темнеющую на фоне бледной кожи, и получал удовольствие от этого вида. — С тех пор, как контролировать едой и морить нас голодом стало неэффективно, — Акутагава почти выдавливает это сквозь зубы, но не из-за ненависти или неприязни. Ему было больно, его тонкие брови были спущены вниз, и пальцы слегка подрагивали. Снисходительно хмыкнув, Ацуши делает небольшой шаг вперед, но его собеседник не ведется на провокацию. Акутагава по-прежнему стоит на месте с опущенной головой, всматривается напряженным взглядом в его лицо и старается не шевелиться. Это не в духе его соперника — просто стоять и ждать, что же он предпримет, но Акутагава слаб, и они оба это понимают. Он склоняет голову на левое плечо, так низко, что более очевидного приглашения придумать невозможно, и Акутагава замирает. Он опускает руки, медленно облизывает губы и всего на секунду смотрит Ацуши в глаза, словно оторвать взгляд от его шеи было просто нереальной миссией. Ацуши слегка улыбается краешком губ, наблюдая за отчаянной борьбой в глазах Акутагавы, и голыми руками пытается задушить в себе желание безумно оскалиться. Как будто он собирается убить Акутагаву, а не предлагает грызть свою собственную шею. Жуткий голод чувствовался так хорошо, что ему самому хотелось кого-нибудь сожрать. Обглодать скелет и зубами отполировать кости, не оставив даже волос и ногтей. Ему стало интересно, как давно не кормился Акутагава, у которого дрожали руки при виде его шеи, и насколько хорошо его выдрессировали, раз он все еще держал себя в руках. Возможно, в следующей жизни он даже скажет Дазаю спасибо. Может быть. Акутагава склоняется ниже, так медленно, словно все еще борется с собой. Его голод и его желание, такое пьянящее на вкус, были так велики, что он отрекался от собственной гордости и силы воли, принимая подачку, как собака, которой сказали "можно". Он проводит языком по шее Ацуши, ловит губами дрогнувший кадык и прикусывает пока что человеческими зубами шею, ластится, как питомец, услышав довольный вздох. Ацуши шумно выдыхает и сглатывает, рубашка Акутагавы, еще сжатая в пальцах его правой руки, выскальзывает, когда он находит чужую ладонь и сжимает ее в своей. Пальцы без особого сопротивления переплетаются, и Акутагава льнет ближе всем телом, забирая необходимое тепло. Его язык останавливается в двух сантиметрах левее кадыка, когда Ацуши со странным, почти расслабляющим страхом и ожиданием вслушивается в легкий шорох — это вытягиваются зубы Акутагавы, едва нащупав артерию. Он осторожно царапает кожу, все еще ожидая, когда его оттлокнут, чтобы прекратить это представление и оставить свою независимость при себе, но Ацуши продолжает ждать. Вампиры не умеют рычать, но он готов поклясться, что слышал что-то похожее, когда Акутагава вогнал свои зубы в его шею. Ацуши вздрогнул, издал болезненный стон вперемешку с грязным ругательством вслед за минутной болью и вцепился левой рукой в волосы на затылке Акутагавы, прижимая его как можно ближе. Он знал, что вампирские клыки сразу убираются, как только проткнут шею, но он чувствовал, как его кожа, мышцы и стенки сосуда сразу же пытаются срастись после повреждения. Акутагаве было неудобно, но он с особым упорством вгрызался в шею, как будто это был его единственный шанс на спасение. Ацуши закрыл глаза, чтобы игнорировать черных мушек, и держался за соперника изо всех сил, чтобы не упасть от головокружения и слабости в ногах. Было что-то возбуждающее в том, как силы моментально покидали его и как быстро они пытались вернуться. Его лоб взмок, воздуха не хватало, даже когда он вдыхал полной грудью, и это ощущение страха, заполнившее его мышцы, держало сознание в легком дурмане. Акутагава впивался свободной правой рукой в рубашку на его лопатках, часто-часто дышал ему на ухо и мокро вылизывал шею там, где кровь убегала от него. Его плечи дрожали от эйфории, когда он прижимался ближе, и Ацуши, который старался контролировать свой инстинктивный страх перед смертью от кровопотери, отчетливо мог слышать жалкие и редкие всхлипы, больше похожие на стоны удовольствия. Это как-то странно грело его самодовольство. Акутагава старался напирать, давить появляющейся силой, вгрызаться в шею с удвоенным удовольствием от утекающего из пальцев самоконтроля, но он все еще был недостаточно здоров для того, чтобы одолеть оборотня. Ацуши, недовольный ситуацией, сжал руку на его затылке и надавил их ладонями с переплетенными пальцами на заживающую рану. Акутагава, понявший намек, немного сбавил обороты. — Хороший мальчик, — это вырвалось само по себе — Ацуши даже немного испугался хрипоты и усталости в своем голосе, настолько, что подумал, будто за ними кто-то наблюдает. Акутагава особенно громко вздохнул ему на ухо, вцепился в рубашку между лопаток и мелко задрожал. Когда вслед за тошнотой и холодным потом его сознание начало спутываться, Ацуши снова стиснул руку в волосах Акутагавы и с усилием оттащил его от собственной шеи. Ацуши с упоением, граничащим с возбуждением, любовался взмыленным Акутагавой — его растрепанными волосами, взмокшими на висках; растерянными черными глазами, которые совсем не оставили места для белка; раскрытым в недовольстве ртом. Его подбородок и бледные, почти синие губы так красиво окрасились кровью, что Ацуши не мог перестать смотреть. Мори Огай терял очень многое, выдавая им кровь в пакете от доноров раз в неделю, но Ацуши был рад тому, что такого Акутагаву, уязвимого и нуждающегося, никто кроме него не видел. Он высвободил правую ладонь из их сжатых в замок рук и прислонил ее к своей шее. Немного крови попало на воротник рубашки, еще часть размазалась по его коже, сейчас красуясь на ладони, пока рана медленно заживала, но Акутагава, в целом, почти не дал пропасть ни единой капле. Послушно забрал то, что ему дали. — Успокойся, — твердо велит он, когда Акутагава пытается вырваться, сверкая дикими черными глазами, и встряхивает вампира за волосы, заставляя морщиться. Было забавно смотреть на человека, который еще десять секунд назад практически стонал ему на ухо в полной зависимости от того, что Ацуши мог дать, а теперь пытался перегрызть ему глотку. Акутагава недовольно скалится и злится, но его глаза постепенно возвращаются к человеческим — чернь оттекает от периферии к зрачку, и хотя его серая радужка все еще восторженно сверкает при взгляде на красные разводы на шее Ацуши, по Акутагаве видно, что он себя контролирует. Он отпускает волосы Акутагавы и убирает руку с шеи, когда рана затягивается, после чего, утерев оставшиеся следы своим рукавом, поднимает низ рубашки Акутагавы. Рана практически затянулась, оставив на боку только неглубокие порезы, которые не будут доставлять дискомфорт даже пока не затянутся. Теперь, когда Акутагава больше не был ослабленным, а сам Ацуши не мог контролировать ситуацию, он не знал, что говорить. Судя по той жадности, которую испытывал Акутагава, изо всех сил прижимавшийся к нему, он не кормился не меньше месяца, но если учитывать еще и огромный самоконтроль, которым сам Ацуши обзавелся только полгода назад, месяц — это самое меньшее. В отличие от оборотней, вампиры не могли питаться чем-то другим. Пока Ацуши давился салатами и куриными сердцами, чтобы не набрасываться на людей, Акутагава неделями морил себя голодом. Даже с учетом того, что выдержка у вампиров была сильнее, это было чересчур. — Не знал, что ты возбуждаешься от такого, — Акутагава хмыкает, и Ацуши, встрепенувшись, поднимает взгляд с чужой раны на лицо собеседника, не понимая, о чем речь. Акутагава ухмыляется и кивком указывает вниз, и только тогда до Ацуши доходит абсурдность этой ситуации. И хотя он наверняка имел в виду то, как Ацуши бездумно уставился на его рану, это не могло быть обидным или смущающим. — Странно слышать это от того, кто скулил мне на ухо, пока вылизывал мою шею, — он стал смелым перед Акутагавой почти сразу, как они познакомились, и эти чересчур яркие и вызывающие попытки убить его Ацуши воспринимал скорее как заигрывания, чем как игру с добычей. Он знал, что Акутагава может убить кого угодно, но только не его — сам Акутагава до этого пока не додумался. Его толкают в плечи в попытке откинуть как можно дальше к стене, но Ацуши, будучи готовым к этому, делает всего лишь один шаг назад. — Ладно тебе, — он устало вздыхает, измотанный от регенерации и значительной кровопотери, — первый же начал. До конца все еще неясно, кто начал первым, и они это упорно игнорируют. Конкретно в такой ситуации они никогда не оказывались, и это действительно первый раз, когда Ацуши пригласил, а Акутагава — согласился. Что-то тяжелое и плотное повисло между ними, затянуло в вакуум, где их безжалостно разрывало на части, и дышать становилось тяжело. От недосказанности, от шока, от незнания, что делать дальше. Казалось бы, нужно просто разойтись, как они делали всегда после совместных операций — ни прощаний, ни взглядов через плечо. Но отчего-то они оба не двигались. Глупо уставились друг на друга и стояли практически рядом, замерев, как статуи. Акутагава наверняка слышал, как шумит кровь в его теле, как бьется сердце — его зрачки все порывались расшириться и вновь заполнить чернотой глаза, но Акутагава упорно не шевелился. Ацуши сдался первым. Отвел взгляд, уставившись на пол, ослабил узел галстука, расстегнул верхнюю пуговицу, чтобы дышать стало проще. Акутагава все также стоял в тени у стенки, наблюдая. — Эй, оборотень, — он говорит хрипло, и Ацуши вопросительно мычит, уже собираясь уходить. Что-то заставляет его остаться на месте и посмотреть на Акутагаву — тот на мгновение прикусил губу и провел по ней кончиком языка, чтобы слизнуть кровь. Ацуши проследил за этим движением с замиранием сердца, впитывая в себя запах желания и жажды, которыми несло от Акутагавы — тот все еще нуждался в нем, с большей силой желая высосать из него кровь. — Неужели тебе никогда не хотелось снова почувствовать это? — Акутагава делает осторожный шаг ближе, чем заставляет Ацуши инстинктивно следить за его движениями. Он был вынужден сделать ответный шаг, чтобы оставить Акутагаву в тени. — Ты так кичишься своей выдержкой, что меня тошнит от тебя. Я никогда не поверю, что ты не хочешь никого выпотрошить, — он подается вперед, наклоняется к самому лицу, почти нос к носу, в отвращении морщит нос и кривит губы. — Не хочешь почувствовать ее на губах, — Акутагава то ли шепчет, то ли шипит это ему в губы за несколько секунд до того, как Ацуши подается вперед. От вкуса крови на языке становится до омерзительного хорошо, и он не может сдержать довольного вздоха — воздух рвется из его легких рывками, вибрирует где-то в гортани и рычанием вылетает наружу. Акутагава тяжело дышит, склоняя голову набок, его ресницы щекочут кожу, а из его рта вырывается тихий и болезненный стон, когда его талию стискивают в руках. Ацуши чувствует резкий выдох на щеке, когда Акутагава позволяет толкнуть себя — его лопатки встречаются с голой бетонной стеной, потому что им обоим нужна какая-то опора. Ноги Ацуши запутываются в плаще, который все еще валялся на полу, а ледяные пальцы Акутагавы теряются в его волосах. Он не очень умело пытается использовать язык, его слюна скатывается с подбородка вампира, но Акутагава до того удовлетворенно стонет, что Ацуши расценивает это, как положительный сигнал. Он не знает, кто из них ведет, а кто — послушно отвечает. Ацуши казалось, что он сам пытался что-то забрать, а не отдать, ему хотелось сыто облизываться, как делают это собаки, урвавшие с хозяйского стола кусок мяса. Акутагава кусался и старательно вылизывал его рот, потираясь бедром о его пах, а затем довольно прижимался ближе, едва заслышав довольный всхлип. Холодные губы Акутагавы на разгоряченной шее ощущаются так божественно и так правильно, что он не может сдержать стон. Поцелуи и легкие покусывания так быстро чередовались, время от времени доставляя отрезвляющие болезненные ощущения, что Ацуши чувствовал себя на грани безумия. Он не знал, куда деть свои руки — они беспорядочно блуждали по телу Акутагавы, то пробираясь под рубашку, то сжимая бедра, в которые он бесстыдно толкался время от времени. Акутагава физически не способен был возбудиться, но то, в каком бреду он метался, разрываясь между желаниями присосаться обратно к шее и продолжить целоваться, давало понять многое. Ацуши вынужден был остановить его. Акутагава, который славился своей выдержкой, слишком быстро терял контроль — он чувствовал, как усилилась хватка на затылке и на плечах, слышал, как Акутагава шипел, выпуская клыки, ощущал дурманящую жажду, которую тот испытывал. Он закрыл глаза, прислонился своим лбом ко лбу Акутагавы. Его тяжелое дыхание приводило их обоих в чувства. Чужое тело, такое тощее и хрупкое, медленно, постепенно расслаблялось, и хотя желание и жажда никуда так и не пропали, они заметно ослабли, став более мягкими и контролируемыми. Ацуши вдыхал его эмоции и пропитывался ими, запах бетонной пыли и сухого воздуха отрезвлял сознание. Он вслушивался, как упорно и нарочито громко дышит Акутагава, недовольный тем, что его прервали, и, почему-то, не может перестать улыбаться. — Чего лыбишься, упырь? — Акутагава пытается грозным движением пнуть его, но делает это не в полную силу — удар получается слабым, едва заметным. Ацуши не может перестать думать о том, что Акутагава хотел не его крови. Осознать это было нелегко, но сейчас, стоя здесь в его объятиях, прочувствовать это было так просто. Акутагава хотел именно его.