Невесомая хрупкость сияющего бутона в сумеречной мгле умирающего мира

"Шёлковый грех" пылал хаосом, дым валил из окон, а крики и звон разбитого стекла смешивались с треском деревянных балок. Толпа, как бурный поток, вынесла Чонгукиуса наружу, его плащ цеплялся за чьи-то руки, а меч едва не выпал из ножен. Он сопротивлялся, пытаясь пробиться назад к Дариэлле, но людской вал был сильнее. Вырвавшись на улицу, он оглянулся, хватая ртом холодный ночной воздух, и вдруг заметил в толпе худую фигуру — ловкую, скользкую, с быстрыми движениями. Тарик. Его светлые волосы мелькнули в свете красных фонарей, прежде чем он нырнул в переулок. Чонгукиус стиснул зубы. Дариэлла осталась внутри, в гуще драки, но Тарик был их единственной ниточкой к правде. Он бросился за ним, оставив бордель позади. Улица гудела суматохой — люди выбегали из "Шёлкового греха", кто-то кашлял от дыма, кто-то орал, требуя стражу. Чонгукиус догнал мошенника в узком тупике, где тот пытался перелезть через низкую стену. Одним рывком он схватил Тарика за ворот и прижал к холодному камню. — Говори, — прорычал Чонгукиус, его карие глаза сверкнули яростью. — Что ты знаешь о кувшине? Где мои друзья? Тарик, худой и жилистый, с растрёпанными волосами вывернулся, но хватка Чонгукиуса была железной. — Отпусти! Я ничего не знаю! — прохрипел он, его голос дрожал, но в глазах мелькнула хитринка. Чонгукиус ударил его о стену сильнее, приставив лезвие меча к горлу. — Не ври мне. Ты всучил нам этот кувшин, а теперь мои друзья пропали. Кентавр, бард… где они? Тарик заёрзал, его взгляд метнулся в сторону. — Какие ещё кентавр с бардом? Девушка, уродец… кто они тебе? Я просто продал им штуковину и всё! — Продолжай, — процедил Чонгукиус, надавив лезвием чуть сильнее, так что на шее Тарика выступила тонкая струйка крови. — Кто тебя нанял? Что ты знаешь? Вокруг борделя шум не утихал — крики, топот ног, звон колокола стражи вдали. Тарик сглотнул, его лицо побледнело. — Ладно, ладно! — выдавил он. — Мне заплатили, чтобы я им его всучил. Сказали разыграть сцену — мол, сестру мою похитили, надо выкуп собрать. Я и сыграл, как велели. Хорошо заплатили, понимаешь? — Кто? — Чонгукиус наклонился ближе, его голос стал низким и угрожающим. — Имя. Тарик замотал головой, его глаза расширились от страха. — Не знаю! Клянусь! Я не спрашивал, не видел его… он мне не назвался. Я не лезу в такие дела, мне жить охота! Чонгукиус нахмурился, но тут краем глаза заметил движение вдали. Тени в капюшонах — чёрные, бесшумные — появились на другом конце улицы, медленно приближаясь. Их было трое, и от них веяло холодом, который пробирал до костей. Тарик заметил их тоже, и его лицо исказилось в панике. — Они! — завопил он, дёрнувшись в хватке Чонгукиуса. — Это они! Надо бежать, сейчас же! Это не люди, это существа… опасные, проклятые! Чонгукиус бросил взгляд на фигуры, но не отпустил Тарика. — Не заговаривай мне зубы, — рявкнул он. — Это всего лишь люди в плащах. Говори, кто тебя нанял, или я отдам тебя им прямо сейчас. Тарик задрожал, его руки затряслись, а голос сорвался на визг. — Ты не понимаешь! Они убьют нас! Это был мужчина, богатый, важный… я не видел лица, ни фигуры — он был в тени, в плаще. Но от него пахло… вкусно, как от лордов, знаешь? Дорогой запах, что-то пряное… Он дал мне мешок монет и сказал всучить вам кувшин. Всё! Больше я ничего не знаю, клянусь! Чонгукиус замер, переваривая слова. Люди в капюшонах почему-то не приближались, а держались на расстоянии, словно тени. Суматоха вокруг борделя продолжалась — дым поднимался выше, стража уже расталкивала толпу. Тарик всхлипнул, его глаза метались между Чонгукиусом и тенями. — Отпусти меня, — прохрипел он. — Я не хочу умирать! Чонгукиус сжал челюсти, его разум лихорадочно работал. Тарик раскололся, но дал лишь обрывки — богатый мужчина, запах, кувшин. Это было мало, но достаточно, чтобы понять: за всем стоит кто-то могущественный. Дым от "Шёлкового греха" поднимался в небо, смешиваясь с запахом гари и криками толпы. Чонгукиус стоял в тупике, всё ещё сжимая ворот Тарика, чьи глаза были полны ужаса. Мошенник дрожал, его взгляд метался между Чонгукиусом и фигурами в капюшонах, что медленно выступали из мглы. Но вдруг внимание Чонгукиуса привлекло движение далеко на краю улицы — там, где переулок растворялся в тенях, он заметил нечто, от чего кровь застыла в жилах теперь у него. Фигура в чёрной мантии стояла неподвижно, но она не была высокой и угловатой, как ему показалось вначале. Это был чёрный, лысый, упитанный человек. Его мантия свисала с широких плеч, колыхаясь на ветру. В руках он держал цепь, на конце которой дёргалось существо — угловатое и сухое, с длинными, тощими конечностями, что изгибались под неестественными углами. Его кожа, сероватая и натянутая, обтягивала кости, а голова, низко склонённая к земле, подёргивалась, будто вынюхивая след. Оно двигалось рывками, словно сломанная марионетка, и от этого зрелища мороз пробирал до костей. Тарик всхлипнул, его пальцы вцепились в рукав Чонгукиуса. — Я же говорил… это не люди, — прошептал он, голос дрожал от паники. Чонгукиус не ответил. Его мысли закружились — Дариэлла всё ещё была в борделе, в гуще хаоса, и он не мог оставить её одну. Он оттолкнул Тарика, тот споткнулся и рухнул на колени, но Чонгукиус уже развернулся и бросился назад к "Шёлковому греху". Ноги гудели от напряжения, сердце колотилось в груди, а образ того лысого человека с сухим, угловатым существом на цепи впечатался в его разум, как клеймо. У борделя царила суматоха. Стража наконец прорвалась сквозь толпу — их доспехи звенели, голоса гремели приказами. Люди разбегались, кто-то тащил украденные бутылки, кто-то вопил о пожаре. Сквозь дым и толпу он увидел, как телега стражи — грубая, с решётками — тронулась с места, увозя фигуру в плаще. Это была Дариэлла, её капюшон сполз, открыв тёмные волосы. Она сидела скованная, её лицо было напряжено, но он не успел ничего сделать — телега скрылась за углом, унося её в ночь. Стражники исчезли, а вдали, у края переулка, всё ещё маячила лысая, упитанная фигура в мантии, сжимающая цепь. Сухое, угловатое существо дёрнулось, словно почуяло что-то, и Чонгукиус понял, что времени мало — тени сгущались, и Дариэлла теперь была в руках стражи, а он остался один против неизвестности.