Нравится

***

      Нравится.       Касаться незнакомого — нравится, в каждой твоей морщинке лежат пыли безымянных городских дорог, где шагают тысячи, десятки тысяч — таких одинаковых, в чёрном, чёрные фраки и чёрные шляпы, а среди них — ты, твоя нестерпимо-яркая малиновая тряпка на груди. Не помню названия, что-то изящное, французское. Что-то про «жабу». Не помню толком. Снять бы только клочок ткани этот, чтобы можно было проследить, как медленно вздымается от каждого вдоха шея, и как расслабляется, но уже от выдоха, как мерно расставляешь в стороны свои плечи. Снять одежду — надо, жарит; потом истово обливаюсь под жаром уходящего на покой солнца, и виною тому далеко не его тепло.       Почти беззвучно закрываешь глаза, немая чернота в них рассеивается. Освобождаешь голову, давая аромату твирина загулять по опустевшим коридорам: так густо, терпко, тяжело. Я тоже чувствую, он щиплет кончики пальцев, проникает под тонкий слой кожи и вонзается травинками в тысячи нервных изветвлений, расцветая алым понутру, хуунг твират аг агыл* — теперь твоя, тебе её отдаю, Даниил. Сентябрь нынче на урожай богат.       Твоё же тело на вздохи богато, на ласковые, отрывистые, вот никогда ведь так не звучал прежде! — а так — только для меня, одиноким колокольчиком с могильников кладбищенских поёшь. Пой, пожалуйста. Я послушаю, пока изучаю одну за другой, все Линии — мне разные, пахнут иначе, иначе звучат. Острые углы плеч дрожат, мягкие же линии груди текут подобно реке, шаг в неё — утонешь, собьёт, но мне хватит сил выстоять. Зачёрпываешь руками журчащую невидимую воду, сжимаешь дрожащие мышцы — «нет, постой, не нужно—!!» — не бойся, хоть руки грубы́, а всё же чутки́. Зла не причиню.       Нравится, когда отвечаешь — хватаются пальцы за ткани одежд, что стали здесь столь ненужными. Ластят вечерние лучи спину пуще лишнего слоя, веснушками целуют лопатки, пока руки твои чертят по мне нечто незамысловатое; пара слов на языке, мне неизвестном, хайртай**, тоже ведь умею так; и твоё бы понимал — коли доучил бы в своё время. И ты об этом прекрасно знаешь. Хитрая улыбка залегает в уголке тонких, тёмных как земля после дождя губ. Вцеловаться бы. Так, чтоб аж затрещало, заходило ходуном. Вместо этого целую в самую серёдку шеи, туда удобно подбородком лечь — и не подниматься больше никогда.       Мёдом тянет откуда-то издали.       То вечер — яркий, слепит золотом солнце, отражается в твоих глазах. Были чёрные, стали золотые, густой янтарь, может сверкнуть с презрением, может быть усталостью заполнен, а может, как сейчас — с лёгким забвением, доверием глядеть в ответ, «продолжай» — и я продолжаю, конечно. Без стыда, безо всякой оглядки. — Не мог бы ты, пожалуйста..? — Всё могу.       И даже это.       Лёгкое сопротивление окажут только сжатые в судороге порывистой ноги; одумайся, не враг тебе, пришёл с миром!; улыбаешься мне и киваешь. Уголки губ сами разминутся в ответной улыбке. Красивый, какой же красивый — есть в тебе что-то от юга, такого противоположного северу, че́рчено углём твоё лицо. Картина самого уставшего в мире художника, вложившего в неё всю мудрость, всю свою неутомимость и стремление к свету, правдами и неправдами, волями и неволями. Я в эту картину готов погрузиться с головою. Поначалу пальцами, соприкасаясь сухим с влажной, изучающе раздвигая, исследуя — вслушиваясь в ставшие ускоренными вздохи. Затем — собой, жмусь своим телом к самому солнцу, подставляю грудь лучам, делюсь, разведя руки в стороны.       Расслабь тело, Даниил. Открой мне свои Линии.       Два кратких вдоха и один длинный. Стараюсь не дышать сам, погрузившись в слух; вот тянет свою песню унылую трава, накрывая нас невидимым крылом, вот шуршат рядом крылья какого-то мелкого насекомого, вот ты — с прерывистого дыхания переходишь на шёпот, умоляешь о чём-то, янтарные глаза зажмурены — сосредоточен на том, что чувствуешь, и мне велишь; веки мои теперь смежны, и в темноте могу лишь ощущать запах сладкий от нагретой кожи, перца, каких-то твоих банок, склянок, зачем только притащил их сюда, в поле?, но еле уловимо, тонет в мари травяной, в тебе, во мне, растворяется по венам, насыщает собою мою кровь.       А та кипит, лишая последнего желания держаться.       И я не держусь.       Броситься бы только на тебя, вонзиться зубами и почувствовать на губах неуловимый след твоего вкуса, попробовать, как это — животная принадлежность, тебя в себе растворить, мешая с прогорклым запахом твири, не взбалтывая — и без того на языке — ощущение триумфа, пира, на который пригласили лишь меня, без сытости, но с голодом, желчью снедающим желудок. Из последних сил держусь, льну к тебе, ощущая теплоту, узость изнутри. Странно, но приятно-то как!, у меня в жизни такого было — раз и обчёлся, а с тобой ощущается особливо необычно, почти щекотно. Волна мурашек царапает плечи, с мерными толчками внутрь их всё больше, наводняют локти и спину, не дальше всего, что творится внизу, а там — огонь, бесконечное алое марево, пылают сигнальные огни, ритуальные костры заходятся в беззвучном крике. Всё — во мне, готово метнуться на тебя и захлестнуть с головой, одуреть до конца, обезуметь. Ничего не хочу. Кроме тебя. — Артемий—!!..       Какое знакомое имя. Даже не верится, что мне принадлежит. Из твоих уст — колет что-то ниже рёбер, в ладонях сжимает до жалобливого взвизга.       Назови так снова.       Не словами просить приходится, действиями, покрываю лицо напротив, каждую складку, морщинку, родинку у глаза, небольшую неточность картины, столь близкую, сведённые в экстазе брови, ресницы, в коих запутались последние солнечные капельки. Вот-вот закончусь у тебя на руках, и себя не жаль — хорошо, как никогда ещё не было, запрокинутая шея хрустит, онемевшие бёдра двигаются уже сами по себе; только назови, пожалуйста, хочу вновь услышать такой надтреснутый голос, дабы дрогнула прежде всегда спокойная поверхность стылой реки. Дышу зверем раненым, Даниил, Даня, прошу тебя... — Тёма... ещё!..       А я — всё,       и двигаюсь лишь рефлекторно, забыв о том, что существует что-то кроме ощущения сплетённости внутри, завязаны в аккуратные узлы тонкие канаты, протянутые над пропастями, и я среди них — часть этой сети, дышу полной грудью, приноравливаюсь, глядя, как Моё влито наконец в Твоё, соединяется в причудливую десятиголовую химеру и исходит мелкими пузырьками в бережно закупоренной банке. Экий вышел эликсир. Не лечит ничего, пожалуй, окромя тревоги страшной и тяжести в плечах. Только издалека чувствую: расходятся пальцы по моей спине, гуляют по мышцам, дербанят отчаянно в клочья верхний слой, вот-вот догонишь меня в спокойной, блаженной неге среди шёпота Её — Степи, сверху на нас взирающей.       Вместе бы отдышаться. Выходит неровно. Блуждающий взгляд с моим равняется, и я вижу, как на дне янтаря будто ворочается побеспокоенное насекомое, увязшее в лакомой смоле по самый пояс. Ничего не бойся. Глаза закрой и не спеши. Пока не отлежимся — никуда отсюда не уйдём. — Би дуртай***...       Почти хочется рассмеяться, когда глядишь на меня — с явным недовольством, покривив тонкий рот: — Ничерта не понимаю. Варварский язык...       Тут и понимать нечего. Хочется и не говорить теперь никогда, а дать волю себе, прижаться к плечу, уткнуть разгорячённый лоб в ставший привычным холод, закрыть глаза, уснуть вот так, под небом, где скоро загорятся первые звёзды. Подождать, пока погаснет двуликое солнце, и поле округом погрузится в светло-синий полумрак.

***

      Вместе они лежат в траве, пока под телами их засыпает Мать-Земля.       Не то приходят в себя, не то увлечены — каждый собственным, сокровенным и глубинным, раздумывают, может — и насколько правильным было заниматься делом грязным здесь, среди дикого, открытого, кто угодно мог наблюдать за ними в этот час!, зная, что обоим на всё то глубоко плевать. Одна крохотная фривольность перед тем, как начнётся новый день. Один безбашенный поступок на тысячу обдуманных, дать себе немного расслабиться перед бойней среди надвигающейся сентябрьской жатвы, когда пойдут по полям люди, наводнят собою прежде бывшие безлюдными твириновые петлицы и утопят собою Степь. Один небольшой грех, совершённый двумя далеко не святыми, тогда нестрашно быть уличёнными, страшно только, что миг будет слишком короток, слишком мимолётен и глуп в поверхносности испытываемых чувств. Непростительное ребячество.       Им, впрочем,       всё же нравится.

***

*Твирь — это боль степи

**любимый

***Мне нравится