По старой "дружбе"

На кухне — полумрак. Тусклый свет настольной лампы мягко ложится на газету, на белую керамическую кружку с остывающим кофе, на пальцы Ковальского. В окне — чёрная ночь. Ни ветра, ни звука. Только тиканье часов и редкий шелест газетных страниц. Он сидит в футболке и тёплом старом кардигане, волосы чуть взъерошены. Глаза не сонные, наоборот — внимательные, тяжёлые. День он случайно проспал, и теперь бодрствовал как ночной зверь. И вдруг — звонок. Номер — знакомый. Джим. Он поднял трубку после пары гудков. — Да? — Ты не спишь? — голос Джима звучал немного хрипло от сонливости, но всё равно бархатно. — Нет. — Повезло. Я уже час лежу и смотрю в потолок. Думал, если позвоню тебе, может, поговорим? — Случилось что? — Нет. Просто… бессонница. У меня редко такое бывает. Ты не против? Ковальский слегка усмехнулся. — Ты впервые спрашиваешь, не против ли я. — О, я становлюсь вежливее? — Нет, ты просто засыпаешь, вот и мягче стал. Смех Джима — тихий, тёплый. — Угадал, да. Я в пледе, какого-то чёрта на диване. Как старик. Не хватает только собаки у ног. Ковальский потянулся за чашкой, отпил. — Я на кухне. Газета. Кофе. Мой пёс спит у себя. Пожилой нашёл пожилого, выходит. — Вот и славно. Голос Джима звучит глуше, без обычной остроты. Он не командует, не играет роль. Просто говорит. — Ночью все немного другие, — замечает Ковальский. — Даже ты. — Даже ты, — усмехается Джим. — Ты сейчас не шипишь. — Устал. Или кофе подействовал. Пауза. — А что читаешь? — Да так. Ерунда. Полиция опять кого-то нашла в пруду. — Ты там не участвовал? — Нет. — Ну хоть что-то. А то мало ли тебя там переманили к себе. — Ревнуешь? — сказал Ковальский тихо усмехнувшись. — Лишь немного. После короткого молчания, начинается долгая беседа. Ни о чём. И обо всём. О погоде. О старых делах. О книгах, которые они вряд ли дочитали. Про какую-то девушку, которая смотрела на Джима слишком пристально в ресторане. Про соседа Ковальского, который опять что-то сверлил в 2 часа дня. Голоса становятся мягче. Тон — спокойнее. — Слушай… ты когда-нибудь думал бросить всё это? Работу. Людей. Грязь. — Ты — сейчас? — Ну да. Просто… жить где-нибудь, где тихо. — Я не умею жить, где тихо. Они оба усмехаются. Едва слышно. Ночь делает их мягче. — И ты правда, никуда бы не хотел? — спрашивает Джим. — Никогда не было мысли бросить всё и уехать куда глаза глядят? Ковальский на секунду задумывается. — Никуда. — Почему? — Потому что если я уеду — всё это последует за мной. Не в телах — в голове. — Ты пессимист. — Я реалист. Разговор тянется. Проходит час. Потом ещё один. Лампа всё так же светит. А голос Джима становится всё соннее, словно обволакивает: — Ты знаешь… когда мы с тобой вот так говорим… будто всё в порядке. — Может, потому что именно сейчас всё и в порядке. — Мне хорошо с тобой говорить, — вдруг говорит Джим. — Ты всё время такой... жёсткий, прямой. А сейчас — не знаю. Будто проще. — Потому что ночь. — М-м? — Ночью всё проще. Можно быть собой. — И правда. Ковальский снова тянется за чашкой. Кофе остыл. Пауза. — Спасибо. — За что? — Просто. Что ответил. Что не послал. Что... был. Ковальский чуть прикрыл глаза, прислушиваясь к замедляющемуся дыханию Джима. — Иди спать, Джим. — Угу… Спокойной ночи. — Спокойной. Щелчок. Линия оборвалась. Ковальский остался сидеть в тишине. На лице — лёгкая, почти незаметная полуулыбка. Он посмотрел на остывший кофе, на газету. Отложил всё в сторону. Эта ночь, пожалуй, стоила того, чтобы не спать.