Моя личная причина ненавидить Нью-Йорк

Нью-Йорк пахнет дождём и кофе. И моими старыми ошибками. Особенно сегодня. — Добро пожаловать домой, — прошептала я сама себе, уставившись в окно такси. На стекле отражалась я — в любимом бежевом пальто, с растрепанными волосами, в которых всё ещё застрял стресс от жизни в Лос-Анджелесе. И, как всегда, с глазами, в которых можно утонуть — по словам одной шатенки, которую я клялась никогда больше не вспоминать. Александрия Вудс. Или, как я когда-то называла её, Лекса. С этим именем связаны слишком хорошие запахи, слишком горячие прикосновения и слишком много “прости”, сказанных слишком поздно. Я — Кларк Гриффин. Блондинка с глазами, в которых «слишком много вопросов», по словам мамы. Пишу колонки о сексе и любви. Хотя сама больше разбираюсь в «оставлять и сбегать», чем в «любить и быть». Мне тридцать три. У меня есть парень Финн. Он добрый. Он варит отличный кофе. Он слушает меня. Но… Он не Лекса. В тот вечер я впервые за десять лет снова услышала её имя. — Ты идёшь на открытие новой галереи в Челси? — спросила Рэйвен, моя лучшая подруга и главная поставщица глупых идей. — Там будет твоя старая знакомая. Вудс. Я попыталась сделать вид, что не знаю, о ком она. — Вудс? Это… Лекса? — Ага. Говорят, теперь она не просто галеристка, а «культурный хребет Манхэттена». Ты знала, что у неё жена? Жена. Конечно, у неё жена. Лекса всегда любила контроль. Даже над любовью. — Идти не хочу, — сказала я. — Поэтому ты наденешь то маленькое чёрное, в котором она впервые тебя поцеловала? — ухмыльнулась Рэйвен. Чёрт. Я не сказала ей, что уже достала его из шкафа. Когда я впервые встретила Лексу, мне было двадцать три. Я писала первую колонку о том, почему женщины боятся говорить о сексе, и пряталась в тени других, уверенных, блестящих людей. Она была одной из них. Шатенка. Зелёные глаза, в которых жили грехи и обещания. Она была выше меня. Слишком красивая, чтобы не быть опасной. Слишком спокойная, чтобы быть безопасной. Она пахла как грех в дизайнерском костюме — пряно, дерзко, как ночной воздух и чужие простыни. — Ты выглядишь так, будто хочешь убежать, — сказала она тогда. — А ты выглядишь так, будто хочешь, чтобы я осталась, — ответила я. Она улыбнулась. И я осталась. На два года. На два года боли, страсти, объятий в 3 утра, монологов о свободе и исчезновений без предупреждения. А потом — я ушла. Собрала вещи. Стерла номер. Закопала Лексу в прошлом. Но прошлое, как бывшие, всегда имеет запасной ключ. Когда я вошла в галерею, она стояла у белой стены, как картина, которую нельзя трогать руками. Тот же запах. Те же глаза. Та же женщина, из-за которой я когда-то чуть не разучилась любить. И она посмотрела на меня. Как будто эти десять лет были шуткой. — Гриффин, — сказала она. — Ты снова сбежала в мой город? Я сглотнула. И соврала себе, что сердце не заколотилось. — Нет, — ответила я. — Я просто пришла забрать то, что осталось. Она усмехнулась. — А что именно осталось, Кларк? Я посмотрела ей в глаза и почти сказала: «Я». Но вместо этого — я развернулась. И снова сбежала. Я вышла из галереи слишком быстро, чтобы это выглядело невинно, и слишком медленно, чтобы она подумала, что мне плевать. Нью-Йоркской ночью был холодный ветер. Он дул прямо в лицо — такой, что заставляет закрыть глаза и выругаться вслух. — Чёрт. Только одно слово. Маленькое, злое. И в нём — всё. Вся я. Вся она. Вся эта чёртова история. Я достала сигарету, хотя бросила курить два года назад. Подожгла. Сделала затяжку. И снова вспомнила, как Лекса всегда вырывала сигарету у меня из пальцев, делала одну затяжку и говорила: — Ты травишь себя. Я не разрешаю. И я позволяла. Как будто она имела право. Я стояла на тротуаре, в платье, которое пахло её духами из памяти, и пыталась понять, зачем вообще вернулась в этот город. И самое ужасное — я знала ответ. Я вернулась из-за Лексы. Я хотела доказать, что пережила её. А теперь стояла с сигаретой и трясущимися пальцами, как последняя идиотка, которая только и делает, что проигрывает. Позже, в своей крошечной квартире на Манхэттене, я налила бокал дешёвого вина и села за ноутбук. Мой курсор мигал на пустом экране, а в голове пульсировала только одна строчка: “Что делать, если твоя самая токсичная любовь — это всё ещё твоя самая сильная слабость?” Я знала, что не опубликую это. Но иногда, чтобы выжить, нужно написать то, чего никто не увидит. Я вспомнила, как в ту первую зиму в Нью-Йорке мы с Лексой прятались от снега в её квартире. Она была почти пуста — минимализм и контроль, как и всё, что она делала. Я тогда только начинала писать, вечно стеснялась своих мыслей. А она смотрела на меня, как будто знала, что я стану чем-то большим. — Почему ты всегда смотришь на меня, как на проект? — спросила я тогда. Она подошла ближе. Медленно. Глаза в глаза. — Потому что ты сломанная, Кларк. Но красивым образом. И я хочу быть тем, кто соберёт тебя заново. И я поверила. Мой телефон завибрировал. Сообщение от Финна: «Ты где, птичка? Всё хорошо?» Я уставилась на экран. Он заслуживает лучшего. Честности. Стабильности. Девушки, у которой в голове не живёт зелёноокий призрак в дизайнерском пальто. «Да. Всё хорошо. Просто устала.» — набрала я. И нажала “отправить”. Ложь. Всё было не хорошо. Я снова почувствовала её запах. Услышала голос. Я снова стала той Кларк, которую она могла сломать одним взглядом. Александрия Вудс вернулась в мою жизнь. И на этот раз, возможно, я не успею убежать.