Часть 4 — Ужин без повода
7 апреля 2025 г., 17:54
На следующее утро я не писала.
Не проверяла почту.
Не открывала мессенджеры.
Лежала в кровати, пила кофе из кружки с трещиной и смотрела в потолок.
А сообщение от неизвестного номера всё ещё было у меня в голове.
“Ты помнишь ту тарелку?”
Чёртова тарелка.
Чёртова Лекса.
На третий глоток кофе я набрала ей ответ.
«Я помню, что ты сказал, что это была коллекционная фарфор из Токио, а потом мы нашли такой же на Amazon за 12 долларов.»
Ответ пришёл почти сразу.
«Сама суть не в тарелке. Но ты всегда вела счёт. Даже чувствам.»
И вот я снова стояла у зеркала, переодевалась в третий раз, делала вид, что мне плевать, как выгляжу.
Хотя знала: Лекса всё замечает. Особенно — где я старалась не стараться.
Она предложила встретиться «без повода».
— Просто поужинать, Кларк. Мы же взрослые. Мы умеем это.
Ха.
Мы встретились в маленьком итальянском ресторане в Вест-Виллидже.
Я пришла первая, как идиот.
Села у окна, сделала вид, что читаю меню.
Когда Лекса вошла, я почувствовала её запах раньше, чем увидела.
Тот самый. Дерево, табак и что-то слишком дорогое, чтобы я могла это произнести.
— Привет, — сказала она, снимая пальто. — Ты снова блондинка.
— Ты снова из «той категории женщин, которые не должны хорошо выглядеть в сером, но делают это».
Уголки её губ дрогнули.
— Ты всегда говорила странные комплименты.
— Это не комплимент. Это угроза.
Она рассмеялась. Спокойно, сдержанно.
И снова — взгляд.
Тот, из-за которого я когда-то не могла ни есть, ни спать.
— Ты скучала по мне, Кларк?
— Нет. — Сделала паузу. — Я была занята восстановлением личности после твоей эмоциональной атаки.
— Ты стала острее, — отозвалась она, листая винную карту. — Но всё ещё у тебя слишком мягкие глаза, чтобы в это поверить.
— А у тебя всё ещё слишком красивое тело, чтобы я могла в него не смотреть.
Она подняла бровь.
— Значит, всё по-прежнему.
— Нет. Сейчас я взрослая. У меня есть границы.
— И парень. Финн.
— Вот именно.
Она откинулась на спинку кресла, легко, уверенно.
Так, как умеют только те, кто знает: их нельзя заменить.
И кто готов этим пользоваться.
— А Кастия? — спросила я, делая вид, что это просто светский интерес.
— Кастия — прекрасная. Чуткая. Умная.
— Ты её любишь?
— А ты любишь Финна?
Мы замерли.
Каждая с бокалом в руке, с ложью в горле.
Потому что вопросы были одинаковыми — и одинаково опасными.
Когда я вышла на улицу после ужина, она стояла рядом.
Ни такси, ни прощаний.
Просто тишина, с которой мы обе умели жить.
— Ты злишься? — спросила она.
— Нет. Я просто… осторожничаю. С тобой — всегда нужно быть на шаг впереди.
— А ты умеешь?
— Я учусь.
Она кивнула.
Засунула руки в карманы пальто.
Подошла ближе.
Но не касалась.
— Я не вернулась, чтобы всё испортить, Кларк.
— А зачем?
Она не ответила сразу.
— Чтобы посмотреть, испортилось ли и без меня.
И ушла.
А я осталась — с ветром в волосах и ощущением, что любовь — это не всегда возвращение. Иногда это просто фантом. Но чёртовски красивый.
“Всё, что когда-то было настоящим — не исчезает. Оно просто замирает, пока ты не откроешь глаза.”
Я приехала домой поздно.
Такси, короткое “спасибо”, лестничная клетка, скрип ключа.
Всё — в автомате. Как будто я просто была на встрече.
Просто… увидела старого друга.
Но внутри — буря.
Сбросила пальто. Облокотилась о дверь. И — выдох.
Лекса.
Чёртова Лекса.
Села на пол прямо в коридоре. Обняла колени.
И воспоминания — как на плёнке, которую не можешь остановить.
Хорошее.
Как она гладила мне спину, когда я болела.
Как стояла в очереди в аптеку в 3 утра и вернулась с целым пакетом чая, шоколада и запиской “— ты меня бесишь, но умирать не дам.”
Как мы вместе читали книги на одном диване, молча.
И я замечала, что она иногда читала одну страницу по три раза — просто потому что я лежала рядом, и она не хотела двигаться.
Как она однажды приготовила ужин. Горелый, пересоленный, смешной.
И я смеялась так, что не могла дышать, а она притворилась обиженной и сказала:
— Если ты когда-нибудь напишешь колонку об этом — я подам на тебя в суд.
И всё равно поцеловала меня потом у холодильника.
Плохое.
Как она исчезала. На сутки. На двое. Без объяснений.
Как её телефон мог быть вне зоны доступа, когда мне было плохо.
Как она иногда смотрела сквозь — не на меня, а мимо.
Как она однажды сказала:
— Я не создана для отношений, Кларк. Я умею быть нужной, но не рядом.
И я ответила:
— А я устала быть нужной только по воскресеньям.
И то, что было между.
Когда мы оба понимали, что всё слишком.
Но всё равно продолжали.
Как будто были зависимы друг от друга.
И в те минуты, когда мы смеялись — я верила, что это может быть навсегда.
А в те, когда она закрывала за собой дверь — чувствовала, что всё это — просто аренда.
Я села на кровать.
Открыла ящик стола.
Там лежала фотография.
Чёрно-белая. Мы на ней — в каком-то забытом кафе, она целует меня в висок, я смеюсь.
И вдруг поняла:
я не скучаю по ней.
Я скучаю по себе — той, кем была рядом с ней.
Живой. Острой. Влюблённой до глупости. Без страхов.
Телефон лежал рядом. Молча.
Я не писала.
Она — тоже.
Но в комнате всё ещё пахло дождём.
И чем-то, что я всё никак не могла назвать.
Наверное… возможностью, которая слишком поздно вернулась.
Руки дрожали не от никотина, а от воспоминаний.
От той самой ночи, когда мы с Лексой сидели на балконе — в футболках и с бутылкой вина между нами.
Курили. Говорили. И не говорили.
Она тогда сказала:
— Ты слишком хорошая, чтобы быть со мной.
А я ответила:
— Ты слишком красивая, чтобы я тебя отпустила.
Затянулась. Вкус горький. Почти неприятный. Но родной.
Телефон завибрировал.
Финн.
“Ты дома? Может, закажем еду и посмотрим что-то? Мне не хочется спать одному.”
Я смотрела на экран.
Он — хороший.
Тёплый, добрый, предсказуемый.
Финн не исчезал. Не ломал. Не заставлял плакать в три ночи и не говорил загадок.
Но он не был… ею.
Я медленно набрала:
“Прости, не сегодня. Устала. Хочу просто тишины.”
Три точки. Он печатает. Потом пропадают.
Он понял.
И, наверное, обиделся. Но промолчал.
Я выдохнула дым.
Посмотрела вниз, на Нью-Йорк, живущий своей обычной ночью.
Ничего особенного.
Кроме пустоты, которая снова казалась уютной.
Я подумала:
“Я всё ещё думаю о ней.”
Не каждый день. Не каждый час.
Но в такие вечера — почти всегда.
И, возможно, это ничего не значит.
А может — значит всё.
