Моя личная причина ненавидить Нью-Йорк

Я едва успела стянуть с себя старую футболку и завязать волосы в небрежный пучок, как раздался настойчивый стук в дверь. — Открывай, Гриффин, пока кофе горячий, а я — нет! Я усмехнулась и открыла. На пороге стояла Рейвен: с двумя стаканами кофе, пакетом из пекарни за углом и выражением лица, которое означало только одно — сейчас будет допрос с пристрастием. — С добрым… — начала я. — Нет. Сначала кофе, потом формальности. Ты выглядишь, как будто всю ночь ревела под Фиону Эппл. — Это был дождь. — Это был “я снова увидела Лексу” — и мы обе это знаем. Я взяла стакан, сделала глоток и рухнула на диван. — И ты привела мне круассаны, чтобы это обсудить? — Я привела тебе круассаны, потому что я — отличный друг, а ещё потому что знала, что ты будешь отрицать очевидное. Она устроилась рядом, перекинула ногу через подлокотник, как дома, и начала распаковывать пакет. — Рассказывай. — Мы просто поужинали. Поговорили. Как взрослые люди. — Ага. И потом ты курила на балконе, слушая дождь и думая о её ключицах. Я тебя знаю, Гриффин. Я закатила глаза, но она была права. — Она… была такой же. Уверенной. Спокойной. Немного раздражающей. И чертовски красивой. — Конечно. Лекса в белой рубашке — это оружие массового поражения. Но напомни мне, ты с ней или с Финном? Прежде чем я успела ответить, дверь снова позвонила. — Вот и ответ, — пробурчала Рейвен, вставая. — Зови своего мистера ваниль. Финн вошёл с букетом, каким-то неловким. Он обнял меня, поцеловал в висок и поставил цветы на кухонный стол. — Я просто хотел убедиться, что ты в порядке. Вчера ты звучала… уставшей. — Всё нормально. Просто… перегруз. Он повернулся к Рейвен: — Привет, Рей. Рад тебя видеть. — Я бы сказала то же самое, Финн, но я не лгу до второго кофе. Я едва сдержала смешок. Финн промолчал, сделал вид, что не понял. Рейвен же ухмыльнулась и села обратно. — Знаешь, — сказала она, глядя на меня, но явно адресуя это Финну, — я всегда верила, что настоящая любовь — это когда после встречи с человеком тебе не нужно делать вид, что ты в порядке. Он напрягся. Я сделала глоток кофе. А в голове — вспышка. Лекса. На кухне. Рейвен смеётся, вытирая глаза от её очередной саркастичной реплики. — Она странная, но прикольная, — сказала Рейвен мне потом. — Ты всегда была сдержанной. А с ней — ты живая. Мне это нравится. Я смотрю сейчас на Финна. Он говорит что-то о работе, о фильме, который хочет посмотреть, о каких-то друзьях. Он хороший. Он старается. А я снова думаю — почему с Лексой было больно, но по-настоящему, а с Финном спокойно, но как будто в коробке? Рейвен уловила мой взгляд. Подняла бровь. А потом вдруг сказала: — Ты когда-нибудь думала, Кларк, что люди приходят в твою жизнь не для того, чтобы остаться, а чтобы показать, кто ты на самом деле? Финн о чём-то спрашивал, но я не услышала. Я думала только об этом: а что, если Лекса — это не прошлое, а зеркальное отражение той меня, которую я боюсь вернуть? Финн всё ещё сидел на краю дивана, словно хотел остаться, но не знал, как предложить. Я чувствовала его взгляд, его вежливую тишину. Он искал момент, чтобы сказать: «Может, останусь?» Но Рейвен — как по часам — хлопнула ладонями по коленям и встала: — Ну что, Финн, ты классный, правда. Но у нас с Кларк сегодня девичья ночь. — А ещё у меня ПМС, и я в любой момент могу расплакаться или начать кидаться круассанами. Так что… тебе точно пора. Я прикусила губу, сдерживая улыбку. О, она пошла по проверенной схеме. Так было и с тем парнем из Колумбии, и с Джеем, который носил лоферы без носков. Всех развернула одной фразой. Финн замер. — Я мог бы остаться ненадолго. Мы могли бы посмотреть что-то втроём… — Да, мы могли бы. Но, видишь ли, — Рейвен театрально приложила руку к груди, — мои гормоны требуют женской солидарности и глупых шоу про измены. Ты правда хочешь видеть нас в слезах и масках для лица? Финн неловко рассмеялся, встал. — Ладно, я понял намёк. Он поцеловал меня в щёку, быстро — почти братски, и добавил: — Если что — пиши. — Конечно, — ответила я. Но уже знала: не напишу. Когда за ним закрылась дверь, Рейвен обернулась ко мне с кивком: — Тест не пройден. Даже не попытался спорить. — А Лекса? — спросила я тихо. Рейвен усмехнулась. — Лекса? Лекса однажды притащила бутылку вина и сказала: “ПМС — не причина страдать в одиночку. Где шоколад и список бывших, которых мы сегодня обсуждаем?” — Она прошла? Рейвен присела обратно на диван, взяла круассан и кивнула. — Она не только прошла. Она подняла планку. Потом добавила, уже мягче: — И ты с ней была настоящей. Ты ругалась, ты смеялась, ты была огнём. А сейчас… Ты как будто всё время боишься обжечь кого-то. Я замолчала. Сидели в тишине. Только шелест обёртки и далёкий шум улицы. А потом я прошептала: — А если я обожгусь снова? Рейвен посмотрела на меня внимательно. — Может, ты и должна. Может, это и есть жизнь. А не вот это — компромиссы в красивой упаковке. Мы с Рейвен ещё немного посидели. Без тем, без вывода. Просто вместе. Она болтала о своей новой разработке, о каком-то парне, который “вроде норм, но носит кепку в помещении — ну алло, мы же не в колледже”. Я слушала, кивала, смеялась. Нам стало легче. — Мне пора, — сказала она, потянувшись. — Если останусь ещё на час — начну перекрашивать тебе кухню. Твой интерьер вызывает у меня тревогу. — А твоя честность — зависть, — усмехнулась я. Она обняла меня — крепко, по-настоящему. — Не сдавайся, Гриффин. Даже себе. Я кивнула. Она ушла. И тишина снова наполнила квартиру. Я стояла у окна. Света почти не было — только тусклый город и моя собственная тень на стекле. Телефон завибрировал. Имя на экране будто резануло воздух. Лекса. Сердце — в горле. Руки — тёплые, холодные, всё сразу. Я взяла трубку. Секунда молчания. Дыхание. Её. Моё. — Привет, — сказала она. Спокойно. Так, будто мы не были молчаливыми призраками друг друга десять лет. — Привет, — ответила я. И поняла, что голос дрожит. — Я не хотела нарушать твой вечер. Просто… не смогла уснуть. И вдруг стало важно услышать тебя. Пауза. Я закрыла глаза. — И ты подумала, что в два часа ночи — идеально? — Это ведь ты когда-то сказала: “Самые честные вещи случаются после полуночи.” Улыбка. Чёрт. Почему я помню, как это было. Мы лежали под одеялом, делили одну подушку, и я говорила глупости, а она слушала, будто это стихи. — Я не изменилась, Кларк. — Её голос стал тише. — Я по-прежнему не умею быть правильной. Но я скучаю. — Ты жената. — Я не сказала, что хочу чего-то. Я просто… Я хотела, чтобы ты знала. Ты снова здесь. И я снова не сплю. Молчание. И снова дыхание. Слишком живое. Я могла бы сказать всё. Или ничего. Но сказала только: — Доброй ночи, Лекса. — Доброй ночи, Кларк. Я повесила трубку. Сердце всё ещё билось быстро. Где-то внутри — снова дрожь. Снова она. И снова — я, та самая, которую она всегда видела.