Моя личная причина ненавидить Нью-Йорк

Я решила дать шанс Финну и пошла с ним на ужин. Финн выглядел нарядно. Чуть более, чем нужно — белая рубашка, пиджак, волосы уложены, как будто он собирался на фотосессию для рекламы часов. Он подошёл ко мне с букетом и сияющей улыбкой. — Ты великолепна, Кларк. — Спасибо. — Я поправила волосы. — Ты тоже… блестишь. Мы приехали в ресторан на Пятой. Всё было красиво. Даже слишком. Фоновые скрипки, свечи, официанты, будто сошедшие с модного показа. Финн заказал вино, какое-то дорогое. Говорил что-то о работе, о новых проектах. Я слушала — правда слушала. Я пыталась быть здесь, с ним, в этом настоящем. Пыталась выключить воспоминания. Однажды Лекса сказала: “Слишком дорогие рестораны — это способ спрятаться от настоящего.” Тогда я смеялась. Сейчас — понимала, что она имела в виду. — И как тебе снова в Нью-Йорке? — спросил Финн, прерывая мои мысли. — Словно город пытается проверить, помню ли я, кем была. — Улыбка вышла честной. Он посмотрел на меня чуть дольше. Хотел что-то сказать… и вдруг его взгляд сместился куда-то влево. Я обернулась — и замерла. Анья. В коротком платье, с бокалом мартини, огнём в глазах и лёгкой нетрезвостью в походке. Всё та же. Прямолинейная. Хрипловатый голос. И та странная смесь: злость, обаяние и внутренняя боль, которую она всегда тщательно прятала под сарказмом. — О-о-о, — протянула она, подходя. — Кларк Гриффин. В свете свечей. С новым бойфрендом. Ну надо же. — Анья, — я встала, не зная — обнять или спрятаться под стол. — Привет. Она посмотрела на Финна, не скрывая, что уже немного пьяна: — Ты — Финн? Парень, который любит быть “безопасным выбором”? Да, Рейвен говорила. — Рейвен говорила обо мне? — Финн поднял бровь. — Конечно. Мы с ней обожаем обсуждать твою… ванильность. Я выдохнула сквозь улыбку: — Анья… — Ладно-ладно. Это всё Рейвен — Она отступила на шаг. — Я просто зашла поприветствовать. Но, Кларк, если захочешь посидеть с людьми, которые действительно пьют, смеются и не делают вид, что им не больно — мы там, за стеклом. — И да, Лекса не пришла. Она слишком занята быть “идеальной женой”. Она исчезла так же быстро, как появилась. Финн сделал глоток вина. Я — воздуха. — Это была… — Сестра Лексы. — Да. Я понял. Он кивнул, но уже по глазам было видно — вечер разваливается. Он чувствовал её — эту Лексу, её тень, её имя между нами. — Ты ведь всё ещё её любишь? — спросил он. Тихо. Без обиды. Просто… факт. Я посмотрела на бокал. Потом на город за окном. И сказала честно: — Я всё ещё не разобралась, кого я пытаюсь забыть — её… или себя с ней. Финн ничего не ответил. Только кивнул. Слишком взрослый, чтобы обижаться. Слишком умный, чтобы не понять. Финн остановился у моего подъезда. Он не спешил выключать фары. Машина оставалась залитой мягким светом, будто мир ещё не был готов погаснуть. Он наклонился ко мне чуть ближе. — Спасибо за вечер, Кларк. Я кивнула. Он не ушёл. Ждал чего-то. Или кого-то во мне. — Можно… — он двинулся ближе, его рука легла на мою. И тогда я отвернулась. Медленно. Почти виновато. — Прости. — Я… просто не могу. Он выдохнул. Глубоко. — Всё в порядке. Правда. Но в голосе была лёгкая трещина. Он старался быть достойным. Он был хорошим. А я — просто устала притворяться. — Спокойной ночи, Финн. Я вышла из машины, чувствуя, как горло сдавливает что-то, что хочет вырваться наружу. Плач. Вина. Пустота. В квартире было темно. Я включила свет в прихожей, скинула пальто, бросила сумочку на пол. И тогда раздался стук. Чёткий. Один. Как будто не случайный гость, а тот, кто знал, что я уже дома. Я подошла к двери. Посмотрела в глазок. Замерла. Лекса. Всё та же. Только мокрая от дождя. Кожаная куртка, волосы чуть спутаны, зрачки расширены — будто она сама не до конца понимает, зачем здесь. Я открыла. Молча. Она тоже молчала пару секунд. Потом выдохнула: — Я пришла… извиниться. За Анью. Я моргнула. — Серьёзно? Она кивнула. — Она пила. Слишком много. И когда пьёт — говорит слишком… много. — Я не хочу, чтобы ты думала, что это отражает моё мнение. Или Кастии. Или… моё поведение. — А твоё мнение какое? — тихо спросила я, не понимая, зачем. Она взглянула мне прямо в глаза. — Моё мнение? — Что ты выглядела красиво. И несчастливо. — И я не знала, что из этого мне хуже видеть. Я опустила взгляд. — Ты не должна была приходить. — Я знаю. — У тебя жена. — Я знаю. — Я не твоя. — Я знаю. Она сделала паузу. — Я просто… соскучилась по тебе такой. Вживую. Настоящей. Без фильтров, без прошлого. Просто ты, стоящая в дверях и злая на меня. Я засмеялась. Тихо. Устало. — А я по тебе — нет. Она кивнула. Но не поверила. Ни на секунду. — Я ухожу. — Она повернулась. И именно тогда, когда она уже шагнула назад в темноту лестничной площадки, я спросила: — Лекса. Она остановилась. — Что? — Если бы Анья не сказала ничего… ты бы всё равно пришла? Она обернулась. И в её глазах была честность, которую я не просила. — Да. И исчезла за поворотом лестницы. Я стояла в тишине. Всё тело было напряжено. В груди — будто занозы. Лекса исчезла за поворотом, и я могла бы вздохнуть. Но не сделала этого. Через минуту снова — стук. Громче. Сильнее. Почти настойчиво. Я открыла. Лекса. Снова. Глаза горели. Дыхание тяжёлое, и вся она как будто дрожала изнутри. — К чёрту, — выдохнула она. — К чёрту Кастию, к чёрту твои «я не твоя». Я не могу. Я не хочу быть хорошей. И прежде чем я успела сказать хоть слово — её губы сомкнулись с моими. Я не оттолкнула её. Не подумала. Я просто… позволила. Поцелуй был не как в кино. Он был резкий, голодный, почти злой. Как будто мы обе пытались убедить друг друга, что уже не чувствуем. И проигрывали. Она вошла, не отрываясь от меня, захлопнула дверь ногой. Мои пальцы запутались в её волосах, её ладони скользнули под мою футболку, и я задохнулась. — Скажи “нет”, — прошептала она. — Просто скажи. Я уйду. Я смотрела на неё. — Я не могу, — сказала я. И это была правда. Единственная в эту ночь. Мы дошли до спальни, как будто это было заранее прописано в телах. Я сорвала с неё куртку, она задрала мне платье. Всё происходило быстро, нетерпеливо — как будто мы боялись, что кто-то проснётся и скажет: “Так нельзя.” Кожа к коже. Вкус её губ, солоноватый от дождя и сигарет. Её рука на моём бедре, мои ногти в её спине. И наши дыхания — всё быстрее, громче, пока мы не перестали различать чьи-то стоны, чьи-то поцелуи, чьи-то желания. Это не было «заняться любовью». Это было вернуться в огонь, от которого ты пыталась уйти десять лет. И снова сгореть. Она двигалась во мне, будто знала каждый изгиб, каждый нерв. Я царапала её, кусала, стонала её имя, и в какой-то момент — больше не было Лексы и Кларк. Только мы. Оголённые. Дикие. Живые. И когда всё стихло, мы лежали в темноте, не касаясь друг друга. — Завтра всё станет хуже, — прошептала я, глядя в потолок. Она молчала. Но затем прошептала , — А сегодня было правдой.