Моя личная причина ненавидить Нью-Йорк

Лето в Хэмптоне пахло морем, белым вином и стриженными газонами. Лекса, в лёгкой льняной рубашке, вела машину одной рукой, а другой держала ладонь Кларк на коробке передач. — Ты волнуешься? — спросила Лекса, не отрывая взгляда от дороги. — Нет, — соврала Кларк. — Ну… может немного. Всё-таки я впервые встречаю твоего отца. Лекса сжала её пальцы. — Он тебя полюбит. Как и все. Дом был из тех, что появляются в фильмах и ускользающих мечтах — белоснежный фасад, колонны, розы вдоль дорожки. На крыльце стоял высокий, седой мужчина с добрым лицом и пронзительными глазами. Маркус Вудс. — Кларк, — сказал он, когда она вышла из машины. — Так вот ты какая. Настоящая красотка. Он обнял её тепло, крепко. Кларк сразу поняла, в кого Лекса унаследовала свою мягкую силу и благородство. Они сели в саду под зонтиками, пили холодный чай, смеялись, и Кларк впервые почувствовала себя… принятой. Пока не появился они. Сначала Кастия — высокая, безупречная, с улыбкой, будто вырезанной из каталогов. Она подошла к Лексе с безупречной уверенностью, приобняла её, и что-то прошептала ей на ухо. Лекса напряглась, но ничего не сказала. Кларк это заметила. Сердце екнуло. А затем семья. Блестящие волосы, жемчуг, взгляд с прищуром. Они были как семья Кеннеди: совершенные, воспитанные… и опасные. Как будто каждое слово несёт в себе ядовитый посыл под слоем светской вежливости. Ния подошла к Кларк с бокалом шампанского. — Кларк, вы, кажется, журналист? Или писатель? — Я веду колонку и пишу статьи, — ответила Кларк, вежливо улыбаясь. — Очаровательно. Так сказать, искусство с голой душой. — Она слегка склонила голову. — Как прекрасно, что у всех есть своя маленькая отдушина. Слова звучали мягко, но тон — хищный. Кларк почувствовала, как вспыхнули уши. И в этот момент рядом оказался Маркус. — Ния, ты всё ещё умеешь делать комплименты, как отточенное оружие. — Он повернулся к Кларк. — Я читал твою последнюю статью, Кларк. О сломе личных границ в эпоху социальных сетей. Превосходно. Ты думаешь и чувствуешь — редкое сочетание. Кларк слегка кивнула, благодарно глядя на него. Ния лишь отпила шампанского, её улыбка оставалась на месте, но глаза стали холоднее. *** Осень в Нью-Йорке была золотой и тёплой. Квартира Кларк и Лексы наполнилась ароматами запечённых овощей, красного вина и тихой джазовой музыки. Они готовились к особому ужину: родители Лексы, Маркус и Ния, впервые приходили к ним домой. Кларк волновалась — даже несмотря на то, что ужин выглядел почти идеальным. Стол был сервирован до мелочей, свечи плавно мерцали, а Лекса старалась быть как всегда невозмутимой. — Всё будет хорошо, — прошептала Лекса ей перед тем, как открыть дверь. Маркус вошёл первым — с широкой улыбкой и коробкой вина в руках. — Этот дом… чувствуется, что здесь есть тепло, — сказал он, оглядываясь. Ния, безупречно собранная, сдержанно кивнула, её взгляд скользнул по комнате, по Кларк… по деталям интерьера. Ужин начался спокойно. Разговор тек вежливо: Маркус рассказывал истории из молодости Лексы, Кларк — о своих последних публикациях. Даже Ния пару раз засмеялась. Но внезапно, посреди обсуждения какой-то темы, Маркус закашлялся. Глухо, резко, как будто что-то внутри оборвалось. Он отложил бокал, извинился и медленно встал. — Всё хорошо, просто… воздух тяжёлый, — попытался пошутить он и вышел. — Папа? — Лекса вскочила и пошла за ним. Наступила тишина. Кларк осталась за столом одна — с Нией. Женщина сложила руки, поставив бокал на стол. — Уютно. По-домашнему. Почти как у нас на даче… если бы мы снимали её на Airbnb, конечно. Кларк взглянула на неё, не отвечая. — Вы ведь понимаете, Кларк, — продолжила Ния мягко, почти шепотом, — вы с Лексой из разных миров. Разных кругов. Ваша… связь может быть страстной, искренней. Но летние романы всегда заканчиваются. Особенно, когда лето — это ты. Уголки её губ приподнялись в почти материнской, но ложной улыбке. Кларк положила вилку и спокойно посмотрела в глаза Нии. — Возможно, вы правы, — тихо сказала она. — Но если это лето, то оно будет самым длинным в истории. Потому что Лекса выбрала меня. Каждый день. И я её тоже. В этот момент в комнату вернулась Лекса, её лицо было напряжённым, но она сразу прочитала атмосферу. — Что-то не так? — Нет, — ответила Кларк, не отводя взгляда от Нии. — Мы просто говорили о погоде. Лекса взглянула на мать, а потом на Кларк. Она уже знала. Она всегда чувствовала. — Папа в порядке, просто перенервничал, — тихо сказала она и села рядом с Кларк. — Он хочет уйти пораньше. Мы сейчас их проводим. Кларк встала вместе с ней, и прежде чем уйти, она положила руку на спину Лексы, глядя на Нию с лёгкой улыбкой. — Хорошего вечера, миссис Вудс. Ния молчала. Только кивнула. И больше ничего не сказала. *** Зима наступила стремительно. Улицы Нью-Йорка укрылись серым покрывалом, а в квартире Лексы и Кларк стало заметно холоднее — не из-за батарей, а из-за того, что между ними начало расти расстояние. Маркус Вудс серьёзно заболел. Диагноз был сложным, и Лекса почти сразу переключилась в режим «спасать и держать всё под контролем». Она проводила дни в офисе, вечера в больнице. Иногда приходила домой за полночь, иногда — не приходила вовсе. Кларк сначала понимала. Пыталась быть опорой. Готовила еду, оставляла записки. Но время шло, и их разговоры стали короткими, как дыхание зимой на улице. Холодными. Рваными. В тот вечер Лекса снова пришла поздно. Волосы спутаны от ветра, глаза уставшие, на пальто — капли растаявшего снега. Кларк сидела на кухне, перед ней — остывший чай и выключенный ноутбук. Она не писала уже несколько дней. — Ты даже не позвонила, — сказала Кларк, не поднимая глаз. — Я забыла, — устало выдохнула Лекса, проходя мимо неё и наливая себе воды. — Извини. — “Извини”. Это всё, что ты можешь сказать? Лекса замерла. — А что ты хочешь услышать, Кларк? Что я ненавижу быть между больницей и переговорами? Что я сгораю, но пытаюсь держать это дерьмо вместе? Кларк встала, сердцебиение участилось. — Я хочу знать, нужна ли я тебе вообще! Потому что сейчас я чувствую себя… просто тенью. Ты рядом, но ты не со мной. Лекса обернулась, глаза её сверкнули. — Ты ведёшь себя как ребёнок, Кларк! Молчание. Густое, колкое. Кларк моргнула, отступила на шаг, будто слова Лексы ударили сильнее, чем ожидала. — Знаешь… может быть. Но хотя бы я не прячу свою боль за «я справлюсь». Я хочу тебя рядом, Лекса. Не просто твоё пальто в прихожей. Лекса закрыла глаза, опёрлась на край стола. Минуту назад она думала, что держит себя в руках. А теперь — нет. — Ты даже не позвонила. Ни слова. Лекса закатила глаза, проходя на кухню: — Прости, я была с отцом. Потом срочно позвали в офис. Костия— — Конечно, Костия! — перебила Кларк, резко. — Почему я не удивлена? Лекса остановилась. — Что? — Ты всё чаще говоришь о ней. Костия это, Костия то. Она помогает, она рядом, она спасает проекты. А я кто тогда, Лекс? Лекса нахмурилась, голос стал строже: — Кларк, не начинай. Ты же знаешь, что Костия — просто друг семьи. Она часть проекта отца, и— — Чёрт побери, ты слышишь себя? — Кларк взорвалась. — Ты говоришь о ней так, будто она твоё единственное спасение. А я? Я сижу здесь, в этой квартире, которую мы выбрали , и чувствую себя третьей лишней или та что скрывают! — Это не так, — голос Лексы стал глухим, оборонительным. — Тогда почему я узнаю новости о твоей жизни через Анью? Почему каждый раз, когда я прошу немного внимания, ты уходишь . — Кларк прекрати! Молчание. Острые углы слов резали воздух. Лекса тяжело выдохнула, посмотрела прямо в глаза Кларк. — Ты ревнуешь? — Конечно, ревную! Потому что ты делаешь вид, что тебе всё равно. А мне — нет. Кларк отвернулась, руки дрожали. Лекса подошла ближе, осторожно коснулась её плеча. — Я… просто боюсь потерять контроль, Кларк. Я теряю отца. Всё рушится, а с тобой… с тобой я чувствую, как всё ещё может быть в порядке. Но я не знаю, как быть слабой рядом с тобой. Я не знаю, как не быть Лексой Вудс, которая всё держит в руках. Кларк медленно обернулась. В её глазах — боль, но и нежность. — Тогда позволь мне быть рядом. Не надо держать всё в себе. И не прячься за Костией, когда всё, что тебе нужно — это обнять меня. Лекса кивнула, опустив голову. — Прости. Кларк обняла её. Сильно. Молча. *** На столе перед ней лежало простое сообщение от Октавии с адресом ресторана и временем. Без лишних слов, но вес этих слов ощущался в груди Кларк так, будто пригласили её не на помолвку подруги, а на снос старого здания — её здания. Она не могла решить: идти одной или взять с собой Найлу. Найла была внимательной, мягкой, тихо присутствующей. С ней не было вихрей, как с Лексой. Всё происходило медленно, аккуратно, почти по сценарию. И именно поэтому в такие моменты, как сейчас, Кларк не знала — спасает ли её Найла или отвлекает. Словно почувствовав тяжесть в воздухе, Найла подошла и положила руку на плечо Кларк. — Ты всё ещё думаешь об этом ужине? Кларк кивнула. — Не могу понять… идти одной или… — она не закончила. Найла села рядом. — Если хочешь, я пойду с тобой. Поддержу. Но… я не хочу быть чьей-то ширмой, Кларк. Кларк отвернулась к окну, снова вглядываясь в город за стеклом. — Я знаю. Ты не должна быть. Просто… я не уверена, что готова видеть её. Видеть, и не сорваться. — Тогда давай так: ты решишь в последний момент. Я буду на связи. Если захочешь — я приду. Если нет — я пойму. Кларк посмотрела на Найлу. Искренняя. Надёжная. Та, кто ничего не требовал, просто была рядом. — Спасибо. Найла наклонилась и мягко поцеловала её в висок. — Не за что, Грифф. Просто будь честна с собой. И это, пожалуй, было самым трудным. Кларк стояла перед зеркалом в своей спальне, наблюдая за отражением — сосредоточенно, как художник, оценивающий последние мазки на холсте. Чёрное платье с открытой спиной, сдержанное, но элегантное. Волосы уложены мягкими волнами, глаза подчеркнуты тонко, будто между строк. Она не собиралась кричать своим видом: «Смотри, как я прекрасна». Но и не позволила себе прийти в рассыпавшемся состоянии. Она выбрала этот образ не для Лексы. По крайней мере, не хотела в это верить. Но внутри всё же жила тонкая жгучая искра — как будто сегодня она должна была напомнить: она всё ещё та Кларк. Та, которую невозможно забыть. Пальцы дрожали, когда она застёгивала серёжку. Тонкий аромат духов заполнил комнату, и в этом запахе было слишком много прошлого. Того, что пахло декабрём, машиной, ветром и ладонями, сжимающими её талию. Она посмотрела на телефон. Найла написала: «Ты справишься. Я верю в тебя». Кларк не ответила, просто улыбнулась себе в отражении — устало, но с ноткой достоинства. Когда она вышла из дома, в её походке не было ни спешки, ни сомнений. Пусть внутри всё сжималось, пусть сердце отбивало рваный ритм, но внешне — она была целой. Она выбрала пойти одна. Не потому что была одинока. А потому что, чтобы закрыть двери прошлого — иногда нужно входить в них в одиночестве. Ресторан находился в старом особняке с большими окнами и мягким светом. И когда она вошла, несколько человек обернулись. Она почувствовала это — как будто воздух стал плотнее. Но Кларк шла уверенно, прямо к столику. И где-то, среди смеха, звонких бокалов и разговоров, она уловила этот взгляд. Лекса. Они ещё не встретились глазами. Но она знала — это случится. И она будет готова. Кларк всё ещё стояла, стараясь не дать своим глазам соскользнуть влево — туда, где за большим круглым столом сидела Лекса. Но это было невозможно. Она видела её даже боковым зрением, чувствовала её, как будто та светилась в комнате мягким, тихим светом, который пробивался сквозь музыку и смех. Лекса была в тёмно-синем костюме с бархатной фактурой, волосы были убраны назад, открывая безупречную линию шеи. Она смеялась — спокойно, как будто весь мир был в порядке. Рядом сидела Аня, что-то рассказывала ей, жестикулируя и отпивая вино. Кларк не могла дышать. И тут, как по сценарию, рядом появилась Рейвен. С двумя бокалами шампанского и ухмылкой, в которой читалось больше поддержки, чем насмешки. — Она тут одна, — проговорила Рейвен, протягивая бокал. — И я вижу, ты тоже. Развлекайтесь, дамочка. Кларк взяла шампанское, взглянув на подругу с благодарностью и тонкой тревогой. — Я просто пришла на ужин, — прошептала она почти себе. Рейвен наклонилась ближе: — Ты пришла, чтобы дышать в той же комнате, что и она. Не прикидывайся. — Рейв… — Я не осуждаю. Я просто — знаю. Кларк кивнула и сделала глоток. Пузырьки шампанского почти не ощущались — будто язык и горло онемели. Всё её внимание, всё тело, как натянутая струна, тянулось в одну точку. К ней. Она не знала, как будет развиваться вечер. Но уже чувствовала: это не просто встреча. Это что-то, что снова перевернёт её мир. Или окончательно разрушит то, что от него осталось. Кларк не знала, кто распределял места за этим длинным праздничным столом, но явно — сама судьба. И она решила ударить прицельно. Напротив неё, через сверкающее стекло бокалов и серебряные вилки, сидела Лекса. Они обе это почувствовали. Мгновенный удар. Без слов. Взгляд. Тот самый. Не злой, не упрекающий — просто настоящий. Настолько живой, что Кларк показалось: её прошлое снова дышит с этой стороны стола. Лекса едва заметно кивнула ей в знак приветствия, и Кларк машинально повторила движение, хотя сердце колотилось в висках. Рядом с Лексой сидела Аня, непринуждённо смеясь над чем-то, сказанным Монти, который, кажется, старался всех расслабить. С ним была его новая девушка — милая, светловолосая, явно немного нервная, но добрая. Рейвен сидела рядом с Кларк и, как всегда, всё чувствовала. Подала ей бокал, накрыла её руку своей. Без слов. Просто: «Я здесь». Неловкость висела в воздухе. Все старались вести себя как обычно. Но Кларк чувствовала каждый взгляд Лексы. Чувствовала, как та молча сканирует её лицо, ищет изменения, ищет ответы. И сама делала то же самое. Лекса казалась спокойной, даже холодной — но в этом спокойствии прятался шторм. Кларк это знала. Она всегда знала. Когда поднялся Линкольн — высокий, уверенный, искренний — все утихли. Он взял бокал и, оглянувшись на Октавию, заговорил: — Я никогда не думал, что встречу кого-то, кто примет во мне всё. Тьму, свет, сомнения. Кто не просто останется, но и полюбит всё, что я считал слишком сломанным для любви. Октавия… ты не просто мой человек. Ты моя свобода. Мой дом. Мой выбор. Кларк сглотнула. Медленно. Будто через этот глоток нужно было протолкнуть горло полное боли. — Любовь — это когда ты можешь молчать с человеком, — продолжал Линк, — и чувствовать, что тебя слышат. Это не всегда про лёгкость. Иногда — про сражения. Но когда ты знаешь, ради кого ты сражаешься… всё имеет смысл. У Кларк задрожали пальцы на бокале. Она не смотрела на Лексу. Не могла. Но чувствовала: Лекса смотрит на неё. И в груди всё сжалось. Слова Линка, его искренность, его выбор — они обнажили её рану. Рану, которую она всё ещё не знала, зашивать ли… или просто научиться с ней жить. Смех Рейвен разрезал напряжённый воздух — она, как всегда, взяла слово первой из подруг. Встала, держа бокал, и повернулась к Октавии и Линку: — Я не знаю, как вы это сделали, честно. Ты, О, такая упрямая, что даже кофе иногда отказывается с тобой завариваться. А ты, Линк… ты святой, если справляешься с ней. — Все рассмеялись, включая саму Октавию. — Но если серьёзно… — голос Рейвен вдруг стал мягче, — вы — доказательство того, что любовь может вырасти даже в хаосе. И стать чем-то крепким. Настоящим. Я люблю вас. Даже когда вы не даёте мне спать своими “романтичными” сообщениями по ночам. Толпа вновь засмеялась, а Октавия бросила в Рейвен салфетку. А потом все затихли, когда поднялась Кларк. Она встала медленно, будто взвешивая каждое движение. Бокал в её руках дрожал чуть заметно, но голос — был крепок, как сталь, покрытая хрупким льдом. — Я… — начала она и на секунду замолчала, глядя в глаза Октавии. — Я не знаю, как это — быть с кем-то, кто делает тебя цельной. Но я знаю, как это — быть рядом с теми, кто вытаскивает тебя из тьмы даже тогда, когда ты сама себя туда затолкала. Она перевела взгляд на Рейвен. Та уже сидела с чуть поджатыми губами, глаза блестели. — Вы… вы — мои люди. Те, кто держал меня, когда я разваливалась. Кто не уходил, даже когда я молчала. И я хочу, чтобы вы знали… вы заслужили эту любовь. И вы заслужили быть счастливыми. И, чёрт возьми, я горжусь быть частью вашей жизни. Рейвен первой не выдержала — всхлипнула и тут же прикрылась рукой. Октавия последовала за ней, уже открыто утирая слёзы. Кларк села обратно, не осмелившись посмотреть в сторону, где сидела Лекса. Но она чувствовала взгляд. Он жёг. Тихо. Молча. Как пламя, которое всегда горело где-то на заднем плане её души. И в этот момент, в этом куске тёплого света и уязвимости, Кларк поняла — они все изменились. Они взрослеют, уходят вперёд, с чем-то прощаются, что-то отпускают. И, может быть, её время тоже приходит. Для чего-то нового. Или, наконец, для честного “прощай”. Зал гудел от музыки и смеха, вечер продолжал своё безумие. После банкетной части и трогательных речей атмосфера изменилась: танцы, бокалы с вином, оживлённые разговоры. Кларк сидела на диване вместе с Октавией и Рейвен, все трое устало посмеивались, будто всё самое важное уже было сказано раньше, в микрофон, в полуобъятиях, в слезах и смехе. — Я всё ещё не могу поверить, что ты произнесла такую речь, — сказала Рейвен, глядя на Кларк. — Она просто решила разнести нам сердце к чёрту, — добавила Октавия, потягивая вино. — Зато честно, — ответила Кларк, чуть наклоняя голову и пряча глаза. Она сделала глоток. За столом, напротив, мелькнул знакомый силуэт, и сердце внутри её грудной клетки снова дернулось. Лекса. Та самая, в чёрном, с распущенными волосами, улыбалась Монти, что-то говорила, но иногда взгляд её пересекался с Кларк — ненадолго, случайно, как будто. — Я на улицу, — тихо сказала Кларк, ставя бокал на столик перед собой. — Закурить? — Рейвен приподняла бровь. — Угадала. Она направилась к выходу, чувствуя, как за спиной остаётся стол, Лекса, воспоминания, и всё, что было слишком сложным, чтобы просто оставить. На улице было прохладно. Снег почти растаял, но воздух всё ещё хранил зимний укус. Кларк достала сигарету, прикурила, глядя на темнеющее небо, на огоньки домов вдалеке, на собственное отражение в оконном стекле. И тогда раздался звук шагов. Лёгких, но уверенных. — Всё ещё любишь никотин больше, чем здравый смысл, — раздался знакомый голос. Кларк обернулась. Лекса стояла чуть поодаль, в полумраке, и выглядела… так же, как всегда. Опасно красиво. Невыносимо знакомо. — А ты всё ещё находишь меня, даже когда я не зову, — ответила Кларк спокойно, хотя внутри всё сжалось. Лекса не отвечала. Только подошла ближе. Между ними было несколько шагов — и целая вселенная. Нерассказанная, недоговорённая, но всё ещё существующая. — Я не знала, что ты придёшь, — сказала Кларк. — Я не знала, что ты будешь одна, — отозвалась Лекса. Тишина. — Мы когда-нибудь научимся не быть чужими? — Кларк выдохнула дым, не глядя на неё. — Я не хочу быть чужой. Никогда не хотела, — мягко ответила Лекса. И мир снова замер. Где-то внутри — боль. Где-то рядом — слабая надежда. Кларк чуть дёрнулась. Сигарета дрожала между пальцев. Она медленно выдохнула дым в сторону и только потом ответила: — Да… была. Лекса прищурилась. Слова, казалось, задели её куда глубже, чем она ожидала. — Когда? — голос был почти хриплым. — В Новый год. — Чего ты там искала? Кларк засмеялась, горько и коротко. — Себя, наверное. Или тебя. Или то, что от нас осталось. — Ты не должна была туда идти, — прошептала Лекса. — Это… слишком. — Слишком? — Кларк повернулась к ней, и в её взгляде вспыхнуло что-то почти жестокое. — А спать друг с другом перед окончательным исчезновением — это не слишком? — Не начинай, Кларк… Лекса отвела взгляд, прикусила губу и крепче сжала бокал в руке. Она уже почти взяла себя в руки, но Кларк продолжила: — …Как будто ты пыталась стереть меня. Стереть нас. — Я не стирала, — тихо ответила Лекса. — Я… Я не могла на это смотреть. — А я не могла не смотреть, — голос Кларк дрогнул, но она не позволила себе сорваться. — Я легла на тот старый диван, где ты меня впервые назвала «домом». И знаешь, это всё ещё чувствуется. Ты всё ещё чувствуешься. Лекса перевела на неё взгляд. Он был острым, но не злым. Скорее — растерянным. — Ты пришла туда, потому что скучаешь? — Потому что мне больно, — призналась Кларк. — Потому что ты была моей самой настоящей и самой сложной любовью. Потому что я больше не знаю, где заканчивается моя кожа и начинается твоя тень. Лекса медленно поставила бокал на подоконник, подошла ближе и тихо спросила: — А если бы я тогда попросила тебя остаться? После той ночи. Ты бы осталась? Кларк посмотрела на неё долгим взглядом. Ветер шевелил её волосы, снег медленно таял на щеках, будто слёзы. — Я бы осталась. Но ты не просила. — Прости, — прошептала Лекса. И снова между ними упала тишина. Но в ней уже не было ярости. Только сожаление, горечь… и, может быть, ещё немного любви, прячущейся на дне сердца, как уголь под пеплом. Кларк докурила, затушила сигарету о бетон и сказала, не глядя: — Возвращайся к остальным. Им будет тебя не хватать. Лекса стояла в полумраке зала, облокотившись на колонну с бокалом в руке. Мягкий свет люстр отражался в её глазах, и на мгновение она казалась нереальной — как тень из прошлого, которое вдруг решило снова стать настоящим. Кларк смеялась над чем-то, разговаривая с Монти и его девушкой, пытаясь держать себя в руках, пока внутри всё было напряжено, как струна. Она чувствовала на себе взгляд — слишком тяжелый, слишком личный. И когда обернулась, уже знала, кого увидит. Лекса шагнула к ней уверенно, но без спешки. Музыка заиграла медленнее, мягче, как будто вечер сам подстроился под них. — Потанцуй со мной, — прозвучал её голос низко, чуть хрипловато. Кларк приподняла бровь. — Забавно. — Почему? — Мы даже не танцевали на нашу последнюю годовщину. Лекса не улыбнулась. Она просто подалась ближе и протянула руку. — Дай мне руку, Кларк. Просто один танец. Без воспоминаний. Без обещаний. Но в её взгляде всё ещё стояли годы. В её голосе звучала боль. И в её руке — тепло, которое Кларк так давно не чувствовала. Кларк вложила свою ладонь в руку Лексы, и та сжала её чуть крепче, чем нужно было. Их пальцы сплелись, как будто не расставались вовсе. Они вышли на середину зала, где уже медленно кружились пары. Музыка была медленной, с едва уловимой тоской в нотах, и воздух будто стал гуще, насыщеннее. Лекса положила руку на талию Кларк и мягко потянула её ближе. Пальцы скользнули по открытому участку спины, и Кларк вздрогнула, вжимаясь в неё почти машинально. Губы Лексы были у самого уха, дыхание касалось кожи. — Ты дрожишь, — шепнула она. — Просто… зима, — выдохнула Кларк, сама не веря, как хрипло это прозвучало. Их тела двигались в такт, но на самом деле — просто в ритме того, что давно было сильнее музыки. Сильнее гордости. Сильнее времени. Кларк чуть повернула голову, и взглядом скользнула по краю зала. Рейвен, Октавия и даже Монти остановились, переглянувшись. Рейвен приподняла брови, с трудом скрывая ухмылку. Октавия сделала круглые глаза и выразительно махнула рукой. Кларк усмехнулась. — Кажется, твои подруги заметили нас, — тихо сказала Лекса, наклоняясь к её щеке, будто для поцелуя, но едва касаясь. — Кажется, тебя это забавляет, — ответила Кларк, сдавленно. — А тебя? Кларк не ответила. Потому что если бы сказала вслух, что чувствует сейчас, то, возможно, всё бы сорвалось. Она просто опустила лоб на плечо Лексы и закрыла глаза. Она танцевала с огнём. Опять. Они продолжали кружиться в танце, но движения становились всё медленнее — словно под весом слов, ещё не сказанных, но уже пульсирующих между ними. Кларк слегка отстранилась, её пальцы всё ещё держали Лексу, но взгляд стал холоднее. Она подняла голову, всматриваясь в глаза той, кто всё ещё умела сводить её с ума — даже сейчас, даже после боли, разлуки, обещаний и лжи. — Где твоя жена, Лекса? — произнесла Кларк тихо, но жёстко, в самый уязвимый момент, когда музыка замирала. Лекса моргнула. Кларк почувствовала, как напряглись её пальцы на талии. — Сейчас… так приятно быть с тобой, — прошептала Лекса, будто не услышав вопроса, или — не осмелившись ответить на него. Кларк усмехнулась, но в этом не было веселья. — Ты отдала меня, Лекса, — сказала она, прямо, без шепота, без страха. — Просто вычеркнула. Не сожгла мост — подожгла меня. Лекса задержала дыхание, её глаза стали влажнее, губы приоткрылись, но она всё ещё молчала. — А ты меня, — вдруг сказала она. — Когда ушла из нашей квартиры. Когда не вернулась. Сердце Кларк дернулось. Танец стал фальшивым — руки были рядом, тела близко, но теперь между ними снова была пропасть. Музыка казалась далёкой, как воспоминание. — Мы оба отступили, Лекса, — прошептала Кларк, — только вот я до сих пор не знаю, за что. Лекса медленно отпустила её руку, но не двинулась прочь. Просто смотрела. Всё в её взгляде было открыто: сожаление, желание, любовь… и то, что было между. — И всё же ты танцуешь со мной, — сказала она, — значит, ещё не всё потеряно. Кларк не ответила. Только стояла, словно в этой паузе решалась судьба всей их истории. Лекса чуть сильнее сжала её руку — и отпустила. Мягко, почти осторожно. — Я ухожу, — бросила, стараясь сохранить спокойствие, но голос всё равно дрогнул. — Не хочу портить праздник. Кларк осталась стоять посреди зала. Словно камень упал на грудь. Её дыхание стало резким, неравномерным. Она чувствовала взгляды на себе, но в этот момент весь зал будто исчез. Осталась только Лекса — и её спина, удаляющаяся прочь, как тысячу раз до этого. Гнев сжег грудную клетку, пальцы сжались в кулаки. «Нет. Не снова». Кларк почти сорвалась с места, догоняя её. Она выбежала на улицу и увидела, как Лекса стоит у дороги, кутаясь в пальто и смотря, как медленно приближается такси. — Лекса! — выкрикнула она. Таяла под этим ветром, под этим злым, февральским небом. — Сколько это будет продолжаться? Я спрашиваю тебя?! СКОЛЬКО?! Лекса обернулась. И, чёрт возьми, выглядела всё так же: красивая, усталая и опасно близкая к слому. — Кларк… — начала она, но Кларк уже подлетела почти впритык. — Нет! Не говори. Не в этот раз. — Голос срывался. — Ты уходишь каждый раз, как будто это что-то решает. Я не игрушка! Я не призрак! Я живу, Лекса! И мне больно! И я устала… устала любить тебя вот так. По кускам! Губы Лексы приоткрылись. В глазах металась буря. И Кларк не могла остановиться. — Аааа, чёрт, Лекса! Я так больше не могу! И тут Лекса сделала шаг вперёд — один, резкий, решительный. И без единого слова зарылась в неё губами, упрямо, отчаянно. Поцелуй получился грубым, почти голодным, с хрипом дыхания, с судорожными пальцами на затылке. Кларк задохнулась — от неожиданности, от боли, от того, что снова почувствовала себя целой. Этот поцелуй был как война. Как примирение. Как прощение и проклятие одновременно. Люди проходили мимо. Такси подъехало и уехало. А они стояли посреди холодной улицы, в этом танце губ, который говорил всё, что язык не мог выразить. Лекса не отрывала взгляда от Кларк, её дыхание всё ещё было неровным, будто этот поцелуй забрал остатки самообладания. — Поехали со мной? — прошептала она. Глаза были мягче, чем обычно. Голос — почти сломанный. Кларк молчала. Несколько секунд. Секунд, в которых сражались страх и желание, боль и потребность. И всё же она кивнула. Почти едва заметно. Но этого было достаточно. Они сели в машину. Салон был тёплым, но в воздухе повисла такая тишина, что даже радиошум показался громким. Они не касались друг друга, не смотрели. Но связь между ними — натянутая, дрожащая, будто леска на грани разрыва — только крепла. Лекса назвала адрес, и Кларк сразу поняла, куда они едут. Из квартира. Укрытая от мира. Как их тайна, как их несбывшиеся мечты. И пока огни города растворялись за стеклом, Кларк чувствовала, как внутри растёт дрожь. Это было больше, чем просто встреча. Больше, чем очередной поцелуй. Это было что-то неизбежное. Когда машина остановилась, Лекса обошла машину и открыла дверь с её стороны. Кларк посмотрела на неё снизу вверх, и на мгновение в её взгляде промелькнула уязвимость. Но Лекса только протянула руку, крепко, уверенно. — Пойдём, — сказала она. Кларк взяла её ладонь. И вошла внутрь. В их историю. Снова.