Моя личная причина ненавидить Нью-Йорк

Квартира больше не была домом. Она стала местом пересечений, точкой логистики. Кларк работала за кухонным столом, Лекса — с ноутбуком в спальне или исчезала с раннего утра до поздней ночи. Иногда они кивали друг другу. Иногда спрашивали «как спалось». Но в глазах — пустота. Кларк дописывала очередную колонку. За окном было серо. Осень вступала в свои права. Лекса давно не целовала её просто так. Не спрашивала, как дела. Не обнимала перед сном. В один из вечеров Кларк собрала сумку. Она не плакала — в ней всё уже давно выгорело. Она просто стояла у двери, в пальто, с ключами в руке. Лекса вышла из ванной, волосы ещё влажные. — Что ты творишь, Кларк? — голос её звучал слишком спокойно, но в глазах сквозило напряжение. Кларк не обернулась. — Я ухожу. — Ты убегаешь, — Лекса шагнула ближе. Кларк сжала ремень сумки. — Нет. Я просто… я не могу больше быть в этом доме, где я чувствую себя пустым местом. Я живу рядом с тобой, Лекс, но я одна. И ты тоже одна. Только тебе это, кажется, нормально. А меня это одиночество убивает. Лекса медленно подошла. Она хотела взять Кларк за руку, но та отстранилась. — Прости меня, — прошептала Кларк. — Я люблю тебя. Но я разрушаюсь здесь. Лекса сжала челюсть. Не знала, что сказать. Не знала, как удержать. — Ты ведь даже не остановишь меня, да? — Кларк взглянула на неё с полудушевной улыбкой. — Я не знаю, как, — честно ответила Лекса. — Я тоже теряюсь, Кларк. Я… не справляюсь. Всё рушится, и я… Кларк кивнула. Слеза скатилась по её щеке. — Тогда, может, мы обе должны сначала собрать себя по кусочкам. Отдельно. Дверь закрылась. И осталась тишина. **** Сиэтл встретил её дождём, а потом снегом — редким, хрупким, почти символичным. Город был совсем другим. Не таким шумным, не таким тёплым, не таким Лексой. Но именно этого Кларк и хотела. Спокойствия. Нового ритма. Других улиц, по которым не ходили её воспоминания. Прошёл год. Она писала много. Работала с местной редакцией, вела авторскую колонку о городе, людях, одиночестве, надежде. У неё была своя кофейня за углом. Новые знакомые. Даже короткие свидания. Но ни одно сердце не било по рёбрам так, как тогда, когда Лекса смотрела на неё и молчала. Или целовала в лоб. Одним зимним вечером она листала ленту. Пролистывая чьи-то дети, чьи-то обеды, чьи-то новые дома. И вдруг… “Поздравляем Александрию Вудс и Костию Лоренс с помолвкой” Фото. Белые цветы. Улыбка Костии. Лекса — в светлом костюме. Такая красивая. Такая… чужая. Кларк застыла. Сердце сделало странное движение — будто забыло, как дышать. Ей хотелось что-то сказать. Хоть строчку. “Поздравляю. Ты красивая. Я рада за тебя.” — она написала, не отправила. Удалила. Сжала телефон в ладони. — Я сама всё разрушила, — шепнула себе. Не с обидой. С осознанием. Тогда они обе потеряли равновесие. И теперь каждая шла своим путём. Она налила себе вина. Села на подоконник. За стеклом падал снег. Лекса была счастлива. Наверное. А Кларк — училась дышать заново. Сама. Без неё. *** Дверь скрипнула. Тот самый звук. Знакомый до боли. Кларк переступила порог, а за ней вошла Лекса. Всё было таким же — тишина, легкий запах дерева и старого кофе, мягкий свет из окон, скользящий по пыльным поверхностям. И всё же — будто всё изменилось. Или, может, это они изменились. Квартира встретила их, как бывший дом, в который не заходили годами. Здесь всё хранило отпечатки прошлого. Их вещи, книги, пледы, стены, в которых жили их ссоры и смех, слёзы и страсть. Только фото с полок исчезли. Следы рамок оставались — как шрамы от чего-то очень дорогого. Кларк медленно прошла вглубь, проводя пальцами по спинке дивана, по краю полки. В её голове вспыхивали образы — утро, когда они пекли блины; вечер, когда она впервые сказала: «Я тебя люблю». Всё было здесь. Каждый шаг отдавался эхом внутри. — Ты часто приходила сюда? — спросила она, не оборачиваясь. Лекса стояла у двери, молчала. Затем закрыла её за собой, будто окончательно затворила этот мир от остальных. — Иногда, — ответила тихо. — Когда слишком тосковала. Когда хотелось вспомнить, что мы были настоящими. Кларк сжала губы. Не плакать. Не сейчас. — Здесь всё как прежде, — прошептала она. — Потому что я не могла ничего менять. Знаешь, я пыталась… — Лекса остановилась. — Но всё внутри будто кричало «не трогай». Это было наше. До сих пор. Они смотрели друг на друга. Воздух между ними был густой, тяжёлый, насыщенный чувствами, которые они пытались забыть. — Почему мы здесь, Лекса? — спросила Кларк, наконец. Голос у неё дрожал, но глаза были прямыми. — Потому что я больше не хочу убегать, — сказала Лекса. — Я устала от этой войны. И я не знаю, к чему мы придём. Но сейчас… я просто хотела быть с тобой здесь. Не ради воспоминаний. Ради нас. Таких, какие мы есть. Кларк сделала шаг вперёд. — А если мы уже слишком разбиты? Лекса подошла ближе, почти вплотную. — Тогда я хочу быть рядом, пока мы собираем осколки. Тишина. Только сердца стучали. Кларк кивнула. И позволила себе дышать глубоко. Дышать этим воздухом. Этой тишиной. Этим моментом. Потому что это была их правда. Их «здесь и сейчас». Пока ещё не поздно. Кларк открыла дверь в кабинет — в ту самую комнату, которая когда-то была её убежищем, её пространством, где слова становились спасением, а тишина — союзником. Запах бумаги и пыли ударил в нос, а за ним — целая лавина воспоминаний. Стол стоял всё так же у окна, кресло немного потерлось по краям, на полке осталась её старая черная ручка, которую она однажды бросила в сердцах, когда не могла закончить рассказ. Всё здесь было ею. Таким… нетронутым. — Ты сохранила всё, — тихо сказала она, не оборачиваясь. Лекса оперлась плечом о дверной косяк, наблюдая за ней. — Я искала эту квартиру почти два месяца, — призналась она. — Только ради этого кабинета. Ты говорила, что всегда мечтала писать возле окна с видом на улицу, где люди спешат жить. Я хотела, чтобы у тебя было место, где ты могла быть собой. Кларк провела рукой по спинке кресла, потом по столу. Уголки губ дрогнули — почти улыбка, почти боль. — Я ведь так и не написала тогда тот роман, — пробормотала. — Но ты писала, — мягко возразила Лекса. — Себя, нас, боль, счастье. Всё, что было. И этого достаточно. Для меня — точно. Кларк села в кресло. Оно слегка поскрипывало, но всё ещё идеально знало форму её тела. Она откинулась назад и закрыла глаза. — Я скучала по этому… по себе, — прошептала она. — С тобой я всегда была собой. Даже когда ненавидела тебя. — Я знаю, — отозвалась Лекса. — Я тоже. Тишина повисла в воздухе — густая, пропитанная всем, что не было сказано. Но в ней не было боли, только что-то тёплое. Что-то, похожее на дом. Они прошли по всей квартире медленно, будто боялись спугнуть воспоминания. Гостиная — всё было почти так же, только книги теперь стояли в другом порядке, и на стене не было общей фотографии. Кларк провела пальцами по подлокотнику дивана, на котором они когда-то заснули под старое чёрно-белое кино. Кухня — чистая, организованная. Лекса, как всегда, держала всё в идеальном порядке. Даже кофемашина, которую Кларк привезла с собой, стояла на том же месте. Только теперь рядом не было её любимой кружки с трещиной. Ванная — всё свежее, но все те же мятные полотенца. Кларк посмотрела в зеркало, как будто там могла найти себя прежнюю. И наконец — спальня. Они остановились в дверях. Комната была тёмной, спокойной, почти священной. Простынь была ровно заправлена, подушки аккуратно взбиты. И в то же время… это была их кровать. Их место. Кларк сделала шаг вперёд и застыла у края кровати. Она смотрела на неё, словно на пропасть. Словно одно движение — и всё нахлынет. Всё, что она так долго держала внутри. Лекса подошла к ней медленно. Без слов. Просто встала рядом, обняла сзади и уткнулась носом в её волосы. Глубоко вдохнула, как будто задыхалась без этого запаха. Без неё. Кларк закрыла глаза. Её дыхание сбилось, грудь тяжело вздымалась. Она не сопротивлялась объятию, но и не отвечала. Она боролась — с чувствами, с памятью, с той частью себя, что всё ещё принадлежала этой женщине. — Ты дрожишь, — прошептала Лекса. — Я… — Кларк не смогла договорить. Голос её предал. Она стиснула зубы, чтобы не выдать себя. Чтобы не разрыдаться. — Всё хорошо, — мягко сказала Лекса, и прижалась крепче. — Я здесь. Кларк не выдержала. Слёзы хлынули без предупреждения, как давно сдерживаемый шторм, пробивший плотину. Она резко обернулась в объятиях Лексы, глядя ей прямо в глаза, и началась борьба — не с ней, с собой. Руки Кларк в бессилии сжались в кулаки, и она начала стучать ими в грудь Лексы, дрожащая, словно из последних сил держалась на ногах. — Я так люблю тебя, чёрт побери! — вырвалось у неё почти в крик. — Это убивает меня! Каждый день, каждую ночь! Я думала, что смогу… я правда думала…Я такая эгоистка Лекса поймала её запястья, но не чтобы остановить, а просто быть рядом. Она не прерывала её, не защищалась. Она позволяла Кларк говорить, вырываться, плакать. — Я тебя тоже люблю, Кларк! — Лекса сказала это с такой болью, будто каждое слово рвало её изнутри. — Всегда. Всю дорогу. Даже когда ты ушла. Даже когда я пыталась начать сначала… всё равно — ты. Только ты. Кларк задрожала сильнее, и Лекса сразу притянула её к себе, обняв крепко, будто боялась, что если отпустит — Кларк исчезнет. Губы Кларк уткнулись в её шею, и всё, что оставалось — это рыдания. Чистые, искренние, полные любви, горя и долгожданного признания. — Я устала быть сильной, — прошептала Кларк сквозь слёзы. — Мне просто нужно было, чтобы кто-то держал меня. Чтобы ты держала… — Я здесь. — Лекса прошептала это в волосы, целуя макушку. — Я держу тебя. Теперь не отпущу. Лекса смотрела на неё, будто увидела Кларк впервые, как в тот день, когда всё только начиналось. Но теперь в этом взгляде было нечто иное — что-то наполненное опытом, болью, надеждой… и бесконечной любовью. Кларк тихо, будто боясь разрушить момент, приблизилась и поцеловала Лексу. Медленно, с трепетом, будто просила прощения и одновременно благодарила за всё. Это не был порыв страсти — это была тишина после шторма, та, в которой слышно каждое биение сердца. Лекса ответила — бережно, почти благоговейно, её губы касались Кларк, как будто она боялась, что это снова сон. — Ты реальная? — прошептала Лекса, прижавшись лбом ко лбу. — Я здесь, — ответила Кларк, слабо улыбнувшись. Лекса положила её на кровать, медленно, с осторожностью, словно это было что-то священное. Пальцы начали скользить по её коже, снимая с неё одежду, как будто она освобождала Кларк от всей тяжести, накопившейся за месяцы. Каждый слой падал на пол — как стены, как сомнения, как страх. Лекса наклонялась к ней, целуя плечи, ключицы, каждый дюйм, будто заново изучала карту любимого мира. Кларк тихо вздыхала, ощущая, как боль растворяется в этой близости, как изломанная душа срастается под её прикосновениями. Они не спешили. Каждое движение было наполнено чувствами, временем, памятью. Это была любовь не тел, а сердец, уставших от войны друг с другом. — Я скучала по тебе в каждом своём утре, — прошептала Кларк, прикасаясь к лицу Лексы. — Я жила тобой в каждом своём дне, — ответила та, глядя прямо в её душу. Лекса смотрела на Кларк, как будто в её взгляде было всё, что не нужно было произносить словами. Она склонилась над ней, проводя пальцами по щеке, вдоль линии шеи — мягко, почти невесомо. Кларк закрыла глаза, впитывая это прикосновение, как глоток воздуха после долгого погружения. Когда их губы снова встретились, всё стало тихо. Только биение сердца и дыхание. Лекса легла рядом, её тело скользнуло к Кларк, а руки обвили её талию. Она вошла в неё мягко, как будто боялась нарушить эту хрупкую тишину между ними. Кларк тихо застонала, запрокинув голову, её пальцы вцепились в простынь. Никакой спешки. Только нежность. Только они. Лекса целовала каждый дюйм её кожи, шептала что-то неслышное, но Кларк всё понимала. Её стоны были глухими, сдержанными, как дыхание, когда тебе одновременно и больно, и счастливо. Это не было о страсти. Это было о памяти. О боли. О любви, которая пережила слишком многое. Когда всё стихло, и Лекса просто держала её, уткнувшись в волосы, Кларк впервые за долгое время позволила себе почувствовать — не только боль, но и покой. Она не сказала ничего. Просто прижалась ближе. И осталась. Они лежали на полу, рядом с кроватью, укутанные простынёй, словно в кокон, где было безопасно. В полумраке комнаты едва мерцал свет от уличных фонарей. На прикроватной тумбе догорала свеча. Кларк глубоко затянулась сигаретой, выпуская дым к потолку. Тишина была почти интимной, как после признания. — Что теперь будет? — её голос прозвучал хрипло, чуть дрожащий. Лекса повернулась на бок, смотря на неё внимательно, будто хотела уловить каждую тень эмоции на её лице. — Кларк, — тихо сказала она, — я хочу быть с тобой. Только с тобой. Кларк медленно повернула к ней голову. — А Кастия?.. Лекса опустила глаза, затянулась, и после паузы выдохнула: — Мы развелись. Почти четыре месяца назад. Сердце Кларк ударилось в ребра, как будто её окатили ледяной водой. — Четыре месяца назад? — прошептала она. — И ты не сказала мне?.. Ни разу?.. — Я не была уверена, хочешь ли ты этого знать. Я… Я не хотела давить. Дать тебе дышать, даже если это означало, что мне нужно будет уйти. Кларк села, прижав колени к груди. Всё пульсировало в ней — облегчение, злость, непонимание. — А я ломала себя. Каждый день, Лекса. А ты уже была свободна. — Мне не хотелось, чтобы ты вернулась ко мне из жалости… или из прошлого. Я хотела, чтобы ты выбрала меня снова. Кларк долго молчала. Затем снова затянулась, затушила сигарету в пепельнице и подняла взгляд. — Я всё ещё выбираю тебя, Лекса. Каждый чёртов день. Даже когда ненавижу. Даже когда больно.Даже когда убегаю. Ты мой дом..