Электрическая цепь

Саша

***

      Александр ждет чего угодно — того, что Череватый в ответку выбьет Олегу передние зубы, плюнет ему самому в лицо, наконец, молча развернется и свалит, оставив их вдвоем разбираться с семейными тараканами, но Влад, тяжко вздохнув, лишь огибает их обоих, кинув на младшего грозный взгляд, и запирает дверь торчащим в замочной скважине ключом. Усаживается на ступеньку, на которой ещё с утра коротал время до съемки вместе с Олегом, и загораживает им выход.       Саша лезет в их маленький холодильник под недоуменными взглядами и вытаскивает на свет божий банку энергетика, запрятанную младшим на черный день, который, видимо, наступил сегодня. Молча передает её в руки чернокнижника, оставляя брата за спиной. — Приложи. Завтра гематома такая будет, что гримеры тебя задушат, — разъясняет он правду жизни. — Спасибо. Но съебаться без объяснений или перевести тему всё равно не выйдет, — за пальцы хватаются, в лицо излишне долго вглядываются. Наверно, Олег за спиной выглядит как нервная расстроенная псина, раз Влад сознательно выбирает вперить свои глаза в него, вместо брата.       Объяснение, — то, которое правда, — простое, как три копейки: проще ожидать подвижки в отношениях с жабой-ага с Реванша, чем с Олегом, который настолько запутался в себе, что скоро доведет уже лезущего на стену Череватого до нервного срыва. В ближайшем будущем можно будет ожидать неудовлетворенных криков, обвинений и необдуманных поступков, закончившихся чем-то похуже ссадины на лице. — Он тебя хочет, — в спину летит возмущенное сопение, — Но без меня не решится. Он тебе нужен? Бери полный комплект. — Саша! — знакомые высокие ноты прошибают тем, что кидают его намного лет назад, где он всё-таки рассказал матери, что её младший сын матерится.       Саша знает, что будет дальше, если он не вмешается — ничего хорошего. Никаких розовых соплей из сериалов, где сначала страдания, а потом хэппи энд. Нет, будут сомнения, спонтанный неудачный секс, а потом всё пойдет на убыль. Затрётся бесконечными буднями с пробками, съемками и испытаниями, уляжется на самое дно и иногда будет горчить на языке, когда появится время вспомнить. У этих двоих выгорит только если кто-то разложит им всё по полочкам, и он готов стать волонтером. — Тебе-то это нахрена? — смотрит в корень Череватый.       Этого ему не объяснить. Да, можно наплести многое, и всё будет правдой. Хочу посмотреть, как ты нежно сбиваешь спесь с одного засранца, превращаешь его в мягкий воск. Хочу проконтролировать, чтобы Олежка при этом раскрылся так, как не знает, что может, и наконец расслабился. Желаю избавиться от непредусмотренной заранее аскезы и разнообразить свою личную жизнь, стоящую в стопе вот уже охрененно долгое количество времени. Но правда в том, что от этих двоих за версту искрило даже сейчас, а вот Саша за столько лет разочарований… перегорел. И хотел снова почувствовать себя частью чего-то настоящего, пусть и временно. — Восприми как личную прихоть.       Видимо, всё совсем плохо, раз Череватый только кивает, принимая его аргумент.       Потом только Александр понимает — принимают не аргумент, принимают его абсурдное предложение, с деловым видом потирая подбородок, будто собираются выжать из ситуации по максимуму. Без криков и сомнений решают, что где один, там и два, и Саша готов в благодарность за сохранение его нервной системы в качестве задатка вспомнить все фишки хорошего горлового минета, но всё портит ещё один участник действия: — Нет! Вы… Так нельзя! — от возмущения Олег, кажется задыхается — спиной не видно, поворачиваться и снова идти на чужом поводу не хочется, — Я не буду!       Свободолюбивая часть в брате отлично сочетается с консервативной, но обе обычно проигрывают жадной, поэтому Саша только равнодушно пожимает плечами, наконец обернувшись. Он знает, на какие кнопочки нажимать. — Ну и ладно. Я, конечно, не ты, но в постели толку от меня будет побольше. Не говори потом, что мы не предлагали.       У него фора — в наработанной годами схеме воздействия на Олега есть свои правила: он хорош в актерском мастерстве, а Олег плох в том, чтобы обращать внимание на что угодно другое, если в поле зрения уже есть старший брат. Поэтому даже если Череватый открыто негодует против его идеи сейчас, младший не заметит. — Олег, — знакомое «гх» прошибает даже его.       Ну мог подождать ещё немного? — Ты действительно не хочешь присоединиться?       И это так… необычно, что Влад чувствует ситуацию, что Саша на секунду теряет свое выражение лица — очень вовремя, потому, что впервые за много лет есть тот, кто внимание брата полностью перетянул на себя. Он знает, что Влад также, как он сам, всего лишь играет на чужих горячих эмоциях, не дурак. Один он чернокнижнику не сдался, но что тот выкупит его маленькую манипуляцию, да ещё и впишется по собственному желанию в небольшое представление — об этом он даже не мечтал.       Правда, сегодня это всё бесполезно. На раскачку Олегу по самым скромным подсчетам понадобится несколько дней, из которых все первые сутки в чужой голове будет крутится только то, что, в целом, настоящие пацаны на такое не подписываются. Добавь Влад в голос ещё хоть тонну железа, а отчетливое «да» он из младшего не выбьет, только взбаламутит.       Олег предсказуемо машет головой в отрицании так, что темные кудри летают из стороны в сторону. Загнанно дышит. — Я понял, — ровно отрезает Влад, поднявшись. Перед тем, как выйти, он приоткрывает дверь пошире, кидая на Сашу вопросительный взгляд, и медиуму остаётся только доиграть свою роль до конца, уходя прочь от умоляющего взгляда.

***

      Их гостиница, снятая в очередном захолустье, явно мимикрирует под мотели американской глубинки, но с оговорками — нет ни автомагистрали, ни автоматов с водой и снеками, ни старых разваливающихся крузаков на парковке.       Это первые сутки, что они с Владом проводят фактически бок о бок с дня заключения их аморального соглашения. Три дня затишья, а затем встреча в аэропорту, чтобы вместе с Изосимовой и ещё полдюжиной человек съемочной группы собраться вместе. Саша ожидает напряжения от чернокнижника, но не получает его. Привычного игнорирования своего существования не получает тоже — Череватый на нём впервые за всю историю знакомства останавливает взгляд сознательно.       Саша с испытания возвращается в свой номер только для того, чтобы пиджак заменить на куртку — к вечеру всё ещё холодает. Доходит до ближайшей аптеки, закупается смазкой без вкуса и отдушки, которую так по-дурацки забыл в Москве, возвращается назад и запирается в ванной, готовясь.       Привычно выбривает на теле волосы везде, кроме предплечий, чтобы не объясняться ни с кем любопытным потом. Выкручивает кран с горячей водой для фона и тепла, знакомо заполняет себя пальцами, не отводя взгляда от своего отражения в зеркале напротив душевой кабины.       Для себя решает, что двух будет достаточно. Если не повезет, и Влад-таки вызверится за недавний фокус с Олегом в главной роли, провожающим их фигуры больными глазами, обвинит его, то Саша отделается дискомфортом на пару дней вперед. Если повезет, он покажет несколько интересных штук, которые можно провернуть с принимающим партнером.       Гоня от себя неприятную мысль, что одним из наиболее вероятных вариантов является тот, где его вообще выставляют прочь из чужого номера, идентифицировав как не того Шепса, что нужен, Саша закольцовывает мысли и движения в хтонический Уроборос: мелкий толчок в кулак — надо вбить в голову чернокнижника как это делать так, чтобы второй раз с младшим вообще случился; плавно двинуть бедрами назад — пусть этой ночью Череватый не строит из себя святого и возьмет его; бросить взгляд в запотевшее зеркало через плечо, отмечая бледность кожи и крутой прогиб спины — дай Влад ему шанс, и получит такого любовника, которым Олегу вовек не стать.       Он прекращает всё разом, останавливаясь в шаге от оргазма и раскола личности, врубает холодную воду и остужает себя до приемлемого состояния. Надевает халат на голое тело, прячет в широких карманах упаковку презервативов и початую смазку. А затем спускается вниз, в чужой номер.

***

— Ты уж совсем меня идиотом не выставляй — Влад расстегивает пуговицы на рубашке, а затем проводит ладонью по его напряженной спине, — Я по Олегу уже с год подыхаю, неужто ты думаешь, что за это время не выяснил, что делать надо?       Саша прогибается чуть сильнее; его щека скользит по обеденной деревянной столешнице, когда он пытается занять более удобное положение. Хорошие, в общем, номера, даже есть небольшая кухонная зона.       Череватый его приходу будто не удивился вообще. Просто без утайки разглядывал, как он выгибая позвоночник и оттопырив пятую точку сначала стягивал с себя без носка обутые ботинки и развязывал пояс, заявляя уверенно, что это он для общей пользы старается, делает им двоим одолжение. Затем знакомо кивнул, утянув в уверенный в этот раз поцелуй, снял быстрым движением халат и без каких-либо угрызений совести уложил его грудью на стол.       Влад сильно, с нажимом гладит его по лопаткам как послушного мальчика, скользит пальцами по позвонкам, нажимая. Саша не против. Он не двигается, даже не дышит почти, чтобы не разрушить происходящее. Ему так хорошо, как не было уже очень давно. Медиум чувствует, как грудь разрывает от нехватки воздуха и дурацкого, шального восторга: Череватый сейчас с ним, хочет его, он, черт возьми, так возбуждён — Саша чувствует, как крепко у того стоит бедром. — Скажешь мне, если тебе вдруг будет неприятно, ладно? — ладони спускаются ему на последние подвижные ребра, сжимая. Между пальцами разных рук, стремящихся друг к другу, от силы сантиметров десять — с Олежкой, совсем немаленьким, такого не провернешь. Саша кивает, скользя лбом по столешнице.       Он оглядывается, чтобы увидеть как Влад вытаскивает из перевешенного через подлокотник кресла халата смазку и квадратик фольги, сгорая от нетерпения.       Чернокнижник возвращается и разводит его ягодицы и несколько секунд просто стоит так, сминая кожу пальцами. Медиум вздыхает расстроенно — впервые за весь вечер. Нетерпеливо насаживается сам, когда чувствует прохладное от геля прикосновение, кривится от досады. — Ты можешь не церемониться и начать с трех, я подготовился. — Да что ты говоришь, — явно улыбается за спиной Череватый, но слушается, заменив свой один палец на подсказанные три.       Его растягивают с каким-то исследовательским интересом, будто он неизвестное доселе устройство. Может, без особой чувственности, но и не грубо, хотя отсутствие опыта всё равно сказывается на процессе. — Согни их, — учит он, прогибаясь до невозможности, зная, что сейчас выглядит как самая настоящая шлюха, — Поверни, да, вот так…       Его стойка не выдерживает обычной волны удовольствия, но чернокнижнику, видимо, побоку — он увлеченно повторяет удачное движение, извлекая из него низкие надсадные звуки, заставляя биться как рыбу, выброшенную на сушу.       Саша едва проглатывает совсем уж скулеж от первого проникновения — не его стиль. Влад берет его, крепко ухватив за узкие бедра. Достаточно хорошо.       Он все же приподнимается и упирается ладонями в стол, чтобы его не бросало вперед, как тряпичную куклу, и подается на член сзади, чтобы стало вообще замечательно, так, как надо. Чернокнижник одобрительно рычит сквозь зубы что-то неожиданно поощрительное — с чужих губ срывается что-то про красоту и пластичность, — но Саше не нужны дополнительные стимулы. Он даже не дрочит себе, держа обе ладони на столешнице, только насаживается на член сильнее и глубже.       Через минуты Влад сбавляет темп и перехватывает его снова за талию, притягивая вплотную, продолжает неспешно и глубоко входить, задерживаясь внутри и притираясь грубой тканью расстегнутой рубашки к мокрой спине. — Можно?       Медиум бездумно кивает — с ним можно сейчас сделать всё, что чужая душа пожелает, но к тому, что руки придут в движение, он оказывается не готов. Правая накрывает его член, проводит по всей длине, замерев у головки, левая пятерней скользит по животу и груди, пока не оказывается на шее, пережимая. Воздух не кончается, но в жесте столько демонстрации власти, что Саша всё же не может подавить вой, едва успев прикрыться рукой, чтобы не изгваздать спермой всё вокруг. Стол всё же обеденный.       Джентельменских жестов нет — Влад продолжает двигаться внутри и после, разнося по слабому телу импульсы остаточного удовольствия. Кончает в презерватив, выходя из него. Ногтями удовлетворенно проводит ему по загривку, пока Саша пытается выровнять дыхание и выдает: — Было здорово, — затем как ни в чем не бывало добавляет, — Иди в кровать, я принесу воды.       Из ванной доносятся какие-то звуки, пока он бездумно шагает к постели, останавливаясь с противоположной стороны от той, где тщательно расправленное горничной одеяло уже скомкано. Потом как будто со стороны осознает, что если уж кровать не пригодилась до этого, то сейчас ему оставаться точно ни к чему. Они могли бы вдвоем обсудить дальнейшую тактику действий в отношении его младшего брата, но до обратного вылета не больше шести часов — Саше нужен сон и чтобы планировать штурм и осаду тяжелого нрава родственника, и чтобы продолжить их близкое времяпровождение. Ему уже давно не двадцать.       Влад замирает у входа, рассматривая его неподвижную фигуру с недоумением. Закрывает дверь — технологии с картой-ключом до очередной глубинки ещё не добрались, приходится пользоваться старым классическим методом.       Когда он ставит стакан и запечатанную бутылку в стекле на тумбу, Александр уже обустраивается в кровати. В конце концов, зачем терять лишнее время, его спальное место этажом выше точно такое же.       Он делает неожиданно жадные глотки, смотря из-под ресниц, как чернокнижник ложится на своей стороне. Напряжения всё ещё нет. — Его так быстро в первый раз не возьмешь, — говорит он что-то, чтобы заполнить тишину, рассматривая чужое лицо в профиль. Ссадина всё-таки украшает скулу, Олег постарался на славу, так, что как ни крути, а в кадре не замажешь. Мелкий, должно быть, точно почувствует перемены в их отношениях на следующих съемках, да и поделом. Слаще потом будет. — Я понял, — воздев глаза к потолку хмыкает Влад.       Как-будто бы никто и не ждет от него никаких больше действий или слов, поэтому можно расслабиться, отзеркалив позу.       Саша вертит в уме необычную мысль, что Череватый часто не просто оправдывает ожидания — он их превосходит. А затем незаметно уплывает в сон.