infinite abyss

      Белый шум взрывает перепонки, оглушая и выкидывая из головы каждую мысль. Остаётся боль. Острая, резкая, пульсирующая. Она ощущается в каждой клеточке тела, в плоти и костях, настойчиво скользит по венам и артериям вместе с кровью, пробираясь всё дальше, всё глубже. Остаётся страх, уродливой рукой с толстыми пальцами вцепившийся в горло и пережимающий всё сильнее, словно мечтая разорвать кожу и одним рывком вырвать трахею. Остаётся безмолвный крик, настойчиво долбящий по стенкам черепа, который мечется, как загнанный зверь, и пытается вырваться из клетки. До дрожи ненавистное, истеричное «ПОЖАЛУЙСТА» пестрит ярко-красным, но так и не может найти выход — он запретил себе умолять. Не поможет.       Эндрю объят ледяной тьмой со всех сторон, кроме одной, той, что совсем рядом, только руку вперёд протяни. Белая дверь, ничем не примечательная, но если приглядеться, то можно заметить на поверхности глубокие следы от ногтей. Десятки, сотни, тысячи следов, которые наслоились друг на друга, перекрещиваются, как шрамы на его запястьях, с бурыми следами крови, кислотой разъевшие и очернившие полосы. С каждой проходящей секундой, что тянется удушающей вечностью, на изуродованной деревяшке проступают слова. То яркие, то тёмные, то мерцающие, то пульсирующие — «НЕТ» и «ПОЖАЛУЙСТА» истошно кричат где-то в его голове, прорываясь через белый шум. Его слова. Его собственный голос. Его мольба.       Металлическая ручка обжигает ладонь, расплавляет кожу до кости, но Эндрю не убирает руку — давит сильнее, прикладывая усилие, и распахивает, позволяя ей с оглушительным хлопком раствориться в темноте. Небольшая комната со светлыми обоями вызывает тошноту — Эндрю с трудом сглатывает, чуть пошатнувшись. Голова кружится, ведь «НЕТ» особенно сильно врезалось в затылок тяжёлой клюшкой от экси. Взгляд цепляется за комод справа — темнеет в глазах, а на коже ощущается что-то ледяное и мерзкое. Нечто медленными каплями скользит вниз по правой стороне лица: лбу, виску, щеке, подбородку. Эндрю поднимает ладонь, немеющую и дрожащую, и стирает это нечто тыльной стороной — в голове его собственный истошный крик, а на коже тёмно-красные разводы. Его кровь. Его боль. Его слабость.       Эндрю пытается убрать её с ладони — холодно, жжётся, въедается глубже, пытаясь навечно запечатлеться где-то под кожей, — но лишь сильнее размазывает. Зацикливается, трёт с остервенением, но её будто становится больше. Она сочится из следов от чужих пальцев на кистях и запястьях. Следов, что никогда не сойдут с кожи: теперь это шрамы, пусть и невидимые глазу в реальности, но ощущаемые как настоящие. Выпуклые следы, где можно проследить каждую кривую линию и сложить в отпечатки — подушечки пальцев его личного монстра.       Парень поднимает глаза и впивается зубами в губы, сдерживая нечеловеческий вопль. Кровь ощущается на языке, смешивается с безмолвным криком, и белый шум окончательно растворяется, заставляя столкнуться с бесконечной бездной прошлого. Той, что больше нельзя подавить таблетками. Той, что никогда, блять, не уйдёт, навсегда въевшись в кожу и кости. Ебаная пучина, отпечатавшаяся в памяти, как и каждое малейшее её проявление.       Комната залита кровью: её капли темнеют на светлых обоях, на плотных занавесках, не пропускающих ни луча света, на бежевом ковре, на кровати со сбившейся простынёй. Кровь пропитала матрас, застыв уродливыми бурыми пятнами, отпечатала следы ладоней и очертания тел.       В ушах стучит — размеренные толчки и шлепки, скрип кожи, шелест постельного белья. Кожа пульсирует и плавится от грузного дыхания где-то на уровне загривка. Боль пронзает затылок, плечи, запястья, талию, бёдра. Острая, как укусы, как скольжение лезвия над венами. Она проникает глубже. Отпечатывается ещё раз, словно Эндрю когда-нибудь сможет о ней забыть. Словно всех прошлых раз не было достаточно.       Истерический смех мерзкой змеёй проскальзывает внутрь, извивается, не давая себя поймать, по горлу пробирается вниз и впивается острыми ядовитыми клыками в с трудом бьющееся сердце. Бесящий смех, потому что невозможно было кричать. Да и был ли смысл? Когда-нибудь вообще был смысл?       Больно. Как же, блять, больно.       На тёмном изголовье кровати яркими линиями горят следы от ногтей — перекрещенные линии, пробившие деревяшку, оставив на острых краях кровавые подтёки и кусочки кожи и плоти. На поверхности проявляются слова, одно за другим, всё больше и больше — мерзкие корявые буквы, выведенные семилетним ребёнком, который выскабливал их, прилагая усилия. Чтобы услышали. Чтобы заметили. Чтобы помогли.       Челюсть и зубы ноют — чужая грубая ладонь зажимает рот, прерывая любые звуки, лишая кислорода. Стоящие в глазах слёзы обжигают, размывая очертания кровати и татуировок на массивных предплечьях, но тело всё чувствует. Такое не забывается. Такое не забудется. Только не с его памятью.       Перевоспитание. Наказание. Уничтожение. Достойная его бездна. Заслуженная пучина.       Не забывайся, монстр. Не смей, блять, забывать, кто ты.       Эндрю резко подскакивает на кровати, открывая глаза. Дрожащие пальцы до боли сжимают чёрные повязки и ножны, которые за секунду удалось найти под мокрой от ледяного пота подушкой, там, где он оставляет их перед сном уже не первый год. Напряжённая спина вжимается в стену позади, чтобы убедиться, что никто не нападёт сзади. Больше никто. Бешеный, полный тревоги и страха взгляд скользит по полутёмной комнате, которая едва освещена набирающим силу рассветом, проскользнувшим внутрь через незанавешенное окно. Вокруг тишина, нарушаемая тихим сопением Ники над ним или Кевина со второго яруса кровати напротив, нижняя же пуста, не заправлена — тонкое одеяло съехало на пол, словно его сбросили в спешке.       Страх пережимает горло, заставляя издать странный булькающий звук — грёбанного бегунка нет на месте. Эндрю специально поменялся местами с Ники в этом учебном году. Выгнал, не дав даже выбора, чтобы, просыпаясь, всегда видеть лицо Нила напротив. Так спокойнее. Что он не иллюзия, не симуляция, навязанная постоянно живым, анализирующим сознанием. Так по привычке уже, оставшейся после таблеток. Что его не забрали. Его не отняли. Что не сбежал, испугавшись чего-то. Он больше не сбежит, не поставив Миньярда в известность.       Хрупкая чаша доверия — исколотая, израненная, разбитая столькими людьми и собранная руками Джостена по неровным осколкам — опасно трещит. Хаос мыслей отзывается в глухо бьющемся сердце тяжёлыми ударами. Тонкий, надоедливый писк пронзает голову — его собственный голос заставляет сомневаться, искать прорехи, пытается переубедить и с головой окунуть в мерзкую ложь. Никто. Ничто. Иллюзия. Мираж. Когда же он, блять, заткнётся?       Эндрю с трудом поднимается — ноги не слушаются, дрожат. На коже липкое ощущение, как и всегда было после кошмаров. Кровь, дыхание, руки — бездна пытается утянуть его обратно на дно. Туда, где темно, холодно, страшно. Туда, где ему больно и нет ни сил, ни смысла кричать. Эндрю пытается отогнать ненавистные чувства, ногами запихать их поглубже в себя, вновь запереть дверь, которую каждый чёртов раз отпирает сам. Потому что так за годы уставшее тело и искорёженная душа помогают почувствовать себя живым. Боль отрезвляет и заземляет. Она не позволяет забыть, кто он и через что прошёл. Она позволяет контролировать себя, когда доходит до грани.       Помогает и этот ебаный Нил Джостен, который будто в воздухе сейчас растворился. В любой другой день Эндрю может вырваться из кошмара сам или услышав тихий, но настойчивый голос, зовущий его по имени. Нил ведь никогда не прикоснётся к нему без разрешения. Позовёт и будет ждать на другом берегу, раскинув руки. Там, где тепло и уютно. Там, где дом. С лёгкой полуулыбкой ляжет рядом, позволит обнять себя за талию и уткнуться носом в шею, губами нащупать размеренный пульс, убеждая в своей реальности. Проведёт по волосам, даря ощущение покоя и помогая закрыть дверь в бездну. Он заслоняет её собой, готовый принять любой удар, направленный в сторону Миньярда. Защищает, как от некоторых внутренних демонов его защищает Эндрю.       Наскоро натянув на руки повязки, закрепив ножны и немного успокоившись от привычной тяжести лезвий, опутавшей запястья, парень выходит из комнаты в просторную гостиную, соединённую с небольшой кухней. Тихий, размеренный ритм часов, купленных Ники, чтобы хоть как-то оживить обстановку и дать Эндрю ещё один ориентир для заземления, отзывается в голове раздражающим шумом. Хочется сломать, как было с предыдущими — слишком напоминают о кабинете Би, стены которого впитали чрезмерно много желчи и чёрной пучины, — но в этот раз Хэммик специально подвесил их на стену ближе к потолку, чтобы могли дотянуться все, но только не Миньярд со своего роста, даже встав на стул.       Эндрю оглядывается, пытаясь найти чем запустить в часы или же обладателя раздражающе уютных голубых глаз — надо успокоиться, — однако взгляд цепляется за лежащую на подоконнике пачку сигарет. Ноги несут к ней, как к спасению — никотиновый туман поможет хоть на несколько минут остановить хаос в голове. Нужно ведь сосредоточиться — осознать, понять, проанализировать, — куда в такую рань мог исчезнуть Нил. Был ли он вообще?       Январский воздух пускает мурашки по коже, напоминая о ледяной тьме из кошмара и исцарапанной двери, принося ощущения крови на языке и тяжёлом металлическом запахе, опутавшем, словно кокон. Пальцы дрожат, когда Эндрю щёлкает колёсиком зажигалки — первая затяжка перебивает кислый вкус крови горечью. Миньярд вдыхает дым, вырываясь из клетки и так сильно хлопая дверью, что начинает стучать в висках. На парковке около «Лисьей башни» ни души, только блеск его чёрной Мазерати, освещённой раздражающе оранжевым светом от нескольких уличных фонарей: старшекурсники уехали на зимние каникулы к родным, оставив монстров и новичков одних в полупустом общежитии. От ветра качаются голые искривлённые ветки деревьев. Края дорожек, ведущих в «Башню» едва тронуты снегом, на них невозможно разглядеть следы. Нельзя убедиться, что Нил выходил на улицу. Нельзя понять, в какую сторону понесло этого ебаного бегунка.       Если не иллюзия, то где он?       Надолго?       Навсегда?       Все монстры, которые оставили свои следы на теле Нила, теперь в прошлом, они не вернутся, чтобы вновь протащить его через Ад. Единственный, ещё находящийся рядом — Эндрю Миньярд. И стоит этой мысли загореться в голове, как ему наперевес вторит до дрожи раздражающий, спокойный голос Би: «Что делает монстра монстром?» Слишком размытый вопрос, в котором можно уловить намёк на более чёткий, даже много месяцев спустя остающийся без ответа: «Что делает тебя монстром для Нила?» Вопрос, что никогда не получит твёрдый ответ, потому что задумываться о нём — душить самого себя, а обсуждать их с Джостеном ситуацию — табу. Это личное. Это его. Нельзя.       Сигарета медленно тлеет от прохладного ветерка — Эндрю не сделал и трёх затяжек, уставившись на тротуар немигающим взглядом, когда несколько долгих минут спустя из мыслей его вытягивает немного ссутулившаяся фигура с низко натянутым капюшоном свободной чёрной толстовки. Сильнее засовывая руки в карманы, парень исчезает в дверях «Лисьей башни», и Миньярд делает очередную затяжку. Глубокую, нужную, даже не морщась, когда горечь дерёт горло и нос изнутри и оставляет неприятное ощущение на языке. Главное, что не кровь. Главное, что не крик.       Слух концентрируется на бесящем тиканье настенных часов — Эндрю постукивает в такт по фильтру.       Где-то в глубине души ему хочется, чтобы ебаный Нил Джостен всё же сбежал. Нельзя иметь слабости, ведь то, что принадлежит тебе хоть немного, могут отобрать по щелчку пальцев. Даже если его личный монстр подох в прошлом году, и его мерзкие руки не окажутся ни на Аароне, ни на Ниле, но ощущение, что он всё ещё может быть где-то рядом, просто так не отпускает. Страх найти ответ на вопрос Би каждый раз выбивает воздух из лёгких. Ответ, который на самом деле уже давно известен — Эндрю ведь не тупой. Озвучить только страшно. До тошноты и зуда в грудной клетке страшно признать вслух.       Где-то в глубине души ему хочется, чтобы ебаный Нил Джостен всё же не сбежал. Он столько раз терял своё, давал шанс людям, которые проёбывали его раз за разом, что стоит задержаться рядом — будет невыносимо больно. Он больше не на таблетках, чтобы пережить это без негативных последствий. Нил доверился и перестал врать. Нил увидел его целиком и полностью. Сам Эндрю учится и пытается существовать, по миллиметру расширяя границы и разрушая стены, что необязательно давать что-то, чтобы получить взамен понимание и искренность. Слишком привязался к жару от каждого прикосновения. Слишком часто ищет взглядом бесящие ясные глаза, такие глубокие, как бескрайний океан, такие тёплые. Его.       Входная дверь открывается, и Нил осторожно заходит, лишь бы не разбудить соседей по комнате, и тут же стягивает капюшон с головы. Эндрю задерживает дыхание, пристально вглядываясь в голубые-голубые глаза, выделяющиеся особенно чётко на раскрасневшемся от январской прохлады лице. Он следит, как Нил выскальзывает из кроссовок, на несколько минут задерживается около кухонной тумбочки, где щёлкает чайником, включая, достаёт их кружки из верхнего шкафчика, и только потом направляется ближе к нему.       Его покрытые шрамами ладони красные, пальцы с трудом сжимаются, пытаясь избавиться от онемения и хоть немного согреться. Губы изгибаются в лёгкой улыбке — тёплой, уютной, родной, — но в глазах усталость и тревога. Эндрю хмурится, слегка наклонив голову влево, и не глядя выбрасывает дотлевшую до фильтра сигарету в окно, тут же захлопывая. Он притягивает Нила к себе, сомкнув пальцы на холодном запястье, и зажимает подрагивающее тело ногами, словно парень вновь куда-то сбежит, дай только шанс.       Не скажет — не в его дерьмовом характере, — но Эндрю прекрасно видит, что Нила что-то тревожит. Не первый раз уже. Только раньше он не исчезал под покровом ночи, а шёл к нему, будил, осторожно позвав по имени, забирался в кровать, получив разрешение вслух, и оставался до утра, пока их не разбудит будильник или шевеление Ники на верхней койке. Почему же ушёл сегодня?       Эндрю по привычке уже тянется к шее, ладонями скользнув по талии — сердце Нила глухо стучит под губами, кожа покрасневшая и прохладная. Солоноватый привкус перебивает горечь от выкуренной сигареты — сколько он бегал на улице, пытаясь убежать от собственных мыслей? Горячее дыхание обжигает ухо, когда Нил крепко обнимает его за плечи и слишком тяжело вздыхает.       Время будто замирает, даже раздражающее тиканье часов и шум работающего чайника отходят на второй план, ведь сердце Джостена бьётся громче, прямо в губы Эндрю, выгоняет мысли из головы, в очередной раз запечатывает дверь. Размеренный стук заколачивает бесконечную бездну где-то на дне, там, где ей и место. Монстр не выберется. Кто ему, блять, позволит?       — Холодно, — бесцветным голосом произносит Миньярд, скользнув лёгкими поцелуями выше, до линии челюсти. Нил в его объятиях вздрагивает, путая пальцы в светлых волосах. Каждое движение на затылке всё дальше откидывает ощущение от кошмара, где в черепе взрывалось истеричное «НЕТ».       — Ага, — отзывается Джостен, прижимаясь щекой к его виску и замирая. Видимо, закрыл глаза от усталости: всегда закрывал, стоит оказаться в объятиях. Его тело всё ещё подрагивает, но с каждой проходящей секундой привычный жар возвращается. — Я поставил чайник.       — А то я не заметил, — с усмешкой, но без издёвки.       — Ты так смотрел, будто готов с порога меня обматерить. — Секундная тишина и уже на автопилоте: — Я в порядке.       От слов, произнесённых с улыбкой, тепло вязким полотном разливается по телу, как и от ответа на немой вопрос, который до дрожи бесящий бегунок с его проницательностью смог уловить в одном только взгляде. Эндрю слегка отстраняется, чтобы заглянуть в глаза. Нужно убедиться, что ему не показалось, что Нил действительно улыбается. Словам можно не верить, ведь сказанное вслух «я в порядке» никогда не несёт правды, но сердцебиение и глаза не могут лгать — по ним Эндрю научился определять его ложь ещё в прошлом году. С ним всё в порядке. В относительном, но порядке.       Голубые глаза — бескрайний океан, тёплая пучина, смысл — смотрят пристально, прежде чем закрыться вновь. Нил первым тянется за поцелуем, забирая горечь и притупившееся ощущение крови на языке, в ответ отдавая жгучее тепло. Дыхание сбивается, становится тяжёлым, таким же тягучим, как и жар, за секунду простреливший низ живота. Ладони Нила на щеках, пытаются притянуть ближе к себе. В себя. Неистовое терзание губ и языков кричит громче слов — им обоим это нужно. Так сложно найти время и хоть немного уединения, когда вокруг вертятся любопытные люди, пристально следящие за каждым их шагом или требующие внимания и решения вопросов, ведь чемпионат в самом разгаре. Эндрю, конечно, похуй на экси и всё с ним связанное, но Нил — грёбанная мини-копия Кевина Дэя — пытается всеми силами соответствовать званию вице-капитана «Лисов».       — Балтимор? — отстранившись, спрашивает Миньярд, заключая лицо Нила в ладони и соприкасаясь с парнем лбами. Шёпотом, будто, если ошибётся, пробудит воспоминания и о нём.       — Гнездо, — так же тихо, одними губами, и тут же резко замолкает.       Эндрю осторожно, словно боясь обжечься о жар кожи или принести боль, касается шрамов на щеке — уродливых линий, пересекающихся между собой. Если бы мог, то через прикосновения забрал бы воспоминания о них себе, запер вместе с собственными кошмарами за белой дверью. События в «Эверморе» и Балтиморе должны быть погребены настолько далеко, чтобы Нил больше никогда о них не вспоминал. Злит, что не может. Бесит, что нет возможности ответить на осознанную и действенную помощь Нила с его — Эндрю — бескрайней бездной. Ненавидит и себя, и Джостена, что в такие моменты он может только брать, брать и брать, но не́чего предложить взамен.       Спросить не поворачивается язык, хотя вопросы наводняют голову. Один за другим они мерцают внутри, большими и рваными буквами в самом центре, но Эндрю их больше не задаст. Никогда. Единожды Нил уже бросил твёрдое «всё в порядке», не пустил внутрь, не позволил узнать подробности о том, что же случилось на территории «Воронов». Табу. Нет. А Эндрю всегда отступает, неизменно отступит, потому что «нет» значит «нет».       Эндрю Миньярд может быть монстром в любую минуту, день или месяц — всё это маска, которую он примерил на себя много лет назад, чтобы избежать ядовитой привязанности. Он может стать монстром для кого угодно — люди вокруг слишком тупы, чтобы заглянуть глубже и понять. Для всех и каждого, но только не для Нила. Он сделает всё, что нужно, лишь бы ответ на вопрос Би так и остался погребён на самом дне. Там, где ему и место.

***

      Подперев подбородок кулаком, Эндрю безучастным взглядом следит, как Нил раздражённо шагает по раздевалке от входа до противоположной стены и обратно. Его предплечья, обтянутые чёрными повязками до самых локтей, заметно подрагивают от напряжения, кулаки сжаты до побеления костяшек. Время от времени он замирает у одного и того же шкафчика, прожигает его взглядом исподлобья, неразборчиво что-то шепчет на французском, а затем снова принимается мерить комнату шагами. Туда и обратно, туда и обратно, словно в него вшили мотор, завели и выкинули ключ.       Идиотская мысль на секунду загорается в голове ярче остальных, что где-то между лопаток Нила сейчас проявилось круглое углубление для этого самого ключа — кончики пальцев обжигает от желания прикоснуться и проверить. Только Миньярд продолжает сидеть, не шелохнувшись, и смотреть, всё чаще возвращаясь взглядом к его спине и белому номеру «10», выбитому на раздражающе оранжевой джерси. Прекрасно знает, что Нил не заводная игрушка. Он настоящий, реальный человек, но сознание всё не прекращает змеёй шипеть со дна, прямиком из бездны, подкидывая одну лживую мысль за другой.       Утренняя тренировка — ебаный этот Кевин Дэй и его бесконечное нытьё, что если они будут впустую тратить время и на каникулах, то первое место в чемпионате им не светит — проходила относительно спокойно. Хотя бы большая её часть. Пока Джек не проснулся окончательно и не начал огрызаться на любой комментарий от Нила, который с не виданной ранее сдержанностью пытался подправить его технику. Даже если они как помешанные отрабатывали передачи и удары по воротам с июля. Даже если Нил был его вице-капитаном по праву и с лёгкостью упрощал замудрённые, скучные объяснения Дэя, чтобы до чьей-то тупорылой башки наконец дошло. Даже если разобраться с ходячей проблемой — Джеком или Джоном, хер его разбери, да и Эндрю плевать хотел на его настоящее имя — и его мудацким поведением можно было ещё много месяцев назад.       Миньярд ведь предлагал. Единожды и совсем не в шутку бросил ещё летом, что места около общежития вполне хватит, чтобы закопать и Джека, и Шину, если они так сильно действуют Джостену на нервы. Получил, конечно, отказ, но всё же остался рад, ведь сейчас может лицезреть, как через старательно созданный образ вице-капитана, непоколебимого и великого Нила Джостена, пробивается его сраный характер, доставшийся от папаши. Такой Нил притягивает так же сильно, как и обычный: заспанный с растрёпанными волосами, уставший и тянущийся к нему за объятиями или простому переплетению пальцев, обжигающий и разомлевший от долгих поцелуев и прикосновений, готовый не раздумывая нырнуть с головой в удовольствие. Весь Нил слишком интересен, чтобы вмешиваться сразу, хотя в груди может медленно накапливаться злость. Такого Нила Эндрю не устанет отпечатывать в своей памяти. На всякий случай. Если когда-нибудь всё закончится.       — Сколько дадут, если я его отмудохаю? — резко произносит Нил, останавливаясь напротив сидящего на длинной скамье Эндрю, чьи губы тут же трогает лёгкая улыбка.       Голубые глаза потемнели, превратившись в два тёмных, глубоких озера. В них решимость — интересно, притягивает, завораживает, — тело едва заметно потряхивает от злости. Лживая маска покрыта кривыми трещинами, осколки отваливаются один за другим, открывая всё больше и больше настоящего Нила Джостена. Нет, показывая ту его часть, которую когда-то звали Натаниэлем Веснински. Эту маску хочется сорвать окончательно — впиться пальцами в лицо и оторвать осколок за осколком. Нилу незачем сдерживаться и скрываться: Эндрю прекрасно его понимает и принимает даже настолько дерьмовую часть его характера.       — Нанесение тяжких телесных — до двадцати лет, — бесцветным голосом произносит Эндрю.       Он не может оторваться от спектра эмоций, плещущихся на дне голубых глаз — пучина, не иначе. Хочется больше. Хочется ещё. Хочется пройтись по ним губами. Лучше так, чем сердце вновь прострелит оглушительно ледяное осознание, что ночные кошмары Нила ему неподвластны.       Ладонь тянется к запястью — Эндрю притягивает дрожащего от напряжения и усталости парня к себе и едва слышно выдыхает, когда Нил садится к нему на колени, когда оказывается так близко, что они практически соприкасаются животами. Жар пронзает тело, вес приятно давит на ноги и пульсацией отдаёт в низ живота. Пальцы — чёрт бы их побрал — скользят вдоль позвоночника до самых лопаток, в самый центр, слегка надавливают, ведь блядская мысль, что где-то там может быть отверстие для заводного ключа, всё ещё бьётся внутри, пусть и не так сильно.       — До трёх, — голос звучит тише и ниже, но оглушительно громко в наэлектризованном воздухе раздевалки, — если нападение второй степени.       Сухие губы уже на подбородке, рваными поцелуями поднимаются по острой линии челюсти, затем ниже, где под голубой веной, прорезавшей кожу, рвано бьётся пульс. Эндрю ждёт ответа — Нил должен выбрать, какой из сроков его устроит больше, — но всё же знает, что он не скажет. Любой из предложенных вариантов будет стоить Джостену экси и спокойного будущего, который удалось выпросить у Ичиро. Каждый будет удерживать его слишком далеко от Эндрю. Нил никогда не сможет выбрать.       — Ноль, если воспользуешься моим предложением закопать его, — добавляет он шёпотом, крепче сжимая талию, но запрещая себе пробираться под джерси и касаться кожи. Опасно. Слишком, блять, опасно.       Нил вздрагивает от прикосновений и прогибается в спине, опуская предплечья на его плечи. Не сжимает, не притягивает, замирает. Опасается и прекрасно понимает, что не время и не место забываться и поддаваться распускающемуся в груди удовольствию, но приоткрывает губы, позволяя Миньярду запечатлеть на них мокрый поцелуй. Шумно вздыхает и до тихого хруста, мурашками отозвавшимся в голове, сцепляет пальцы в замок. Неосознанно двигается ближе — бешеный стук сердца ощущается уже на грудной клетке. Стучит, стучит, стучит, словно пытается пробить рёбра и забраться внутрь, прямо в тело Эндрю. Туда, где и должно быть. Туда, где ему и место.       Напряжение Нила медленно утекает, растворяется под подушечками пальцев. Каждое движение языков обжигает, отдаёт покалыванием в губы, взрывается в голове — память до мельчайших секунд запоминает, отпечатывает, выжигает такого Нила на костях, словно ещё осталось место, где бы ни пестрило его имя. Как талисман. Как заклинание. Как оберег.       Чёртово возбуждение плотно сошлось на горле. Оно вновь ускользнуло из бездны, просочившись через глубокие следы ногтей на двери. Эндрю ярко чувствует его толстые пальцы, сжимающие всё сильнее и сильнее, давящие на кадык. Он чувствует страх, резким ударом посланный из темноты прямо вверх, прямо в сердце.       Дышать.       Нечем.       Поцелуй разрывается, ведь Миньярд отшатывается назад и чуть не падает со скамьи на спину — хорошо, что ноги Нила дают хоть какую-то опору. Голубые-голубые глаза смотрят пристально, внимательно; они изучают, пытаются проникнуть внутрь, узнать, понять. В них вопрос и за секунду вернувшаяся тревога, которые игнорируют, ведь горло сдавило слишком сильно.       Почему возбуждение просто не может остаться на дне? Ведь где оно, там и принуждение. Ебаный Нил Джостен не скажет «нет», но каждый раз с ним ощущается, как хождение по лезвию ножа: стоит на секунду забыться и поддаться, как Эндрю упустит момент, не заметит, не услышит. Он переступит черту, и ответ на вопрос Би вырвется на поверхность быстрее, чем Эндрю успеет поймать его дрожащими пальцами. Прежде, чем он успеет закричать.       Страшно.       Ладони Нила касаются лица — горячие, обжигающие, отрезвляющие. Губы оставляют поцелуй на переносице — лёгкий, колкий, успокаивающий. Миньярд жадно исследует каждый сантиметр лица напротив, ведь Би размеренным и добродушным голосом всегда говорила, что в моменты удушья нужно концентрироваться на чём-то особенно ярком и тяжёлом, чтобы сознание — блуждающие и болезненные мысли, истерично бьющиеся о стенки черепа — уцепилось и приземлилось. И Миньярд концентрируется: на шрамах, рассыпанных по лицу Нила, веснушках, чёткими точками покрывающих нос и щёки, медных волосах, которые, стоит только прикоснуться, обожгут пальцы, как искры, как огонь, как фейерверк. Глазах, глазах, глазах — тёплом океане, мягких волнах, безоблачном небе.       — Остановишь меня, если я решу снести Джеку голову клюшкой? — тихо произносит Нил, вновь заглядывая в глаза и не отпуская, словно Эндрю вообще сможет сейчас отвернуться, оторваться от пронзительно голубого неба.       — Сразу или позволить ударить несколько раз? — Не голос, а хрип, зудящий и царапающий глотку изнутри.       — Позволить, — а вот у Нила голос мягкий, раздражающе спокойный. Губы трогает улыбка. — Главное, чтобы они не были сильными: не хочу, чтобы из-за этого уёбка всё полетело в жопу.       Воздух медленной тварью возвращается обратно в лёгкие, а невидимые руки монстра отпускают, испаряются — бесящий бегунок вновь запечатывает приоткрывшуюся дверь, словно это не стоит ему никаких усилий. Или это Эндрю всё ещё слишком слаб перед мазохистским ощущением под кожей?       Хочется позвонить Би и задать этот вопрос, даже если она как всегда перенаправит его и, согревая руки о кружку с какао, предложит найти ответ самому. В себе. В своей голове. Эндрю ведь не тупой, он всё прекрасно понимает сам, ему не нужна помощь. Страшно только признать. Противно озвучить. Нельзя.        Эндрю обнимает Нила поперёк талии и устало прикрывает глаза, получив ещё один короткий поцелуй в переносицу. Тепло. Уютно. Его.       — Я не разрешу ему залезть себе под кожу, — добавляет Нил. Пальцы по привычке перебирают волосы на самом затылке. Хочется больше. Хочется ещё. Совсем чуть-чуть. — Это место уже занято.

***

      В ушах снова звенит — противный, скрежещущий писк, стреляющий прямо в позвоночник и затылок. Тело объято холодом, который кусает каждый сантиметр кожи, неприкрытый одеждой. Оно опутано тьмой, струящейся по рукам и шее, скользящей под футболку, змеями, как оковами, обнимающими изуродованные шрамами запястья.       Голос пробивается сквозь шум в голове и истошно орёт. Вновь его собственный. Его крик. Его мольба до хрипоты.       Исполосованная белая дверь напротив, вновь в шаговой доступности, дрожит от ударов с той стороны. Настолько сильных, резких, оглушающих, что следы ногтей на поверхности скрипят, расходясь всё глубже и шире. Чёрные змеи — тонкие, ловкие, изворотливые — пробираются через борозды от вырезанных слов и всё тянутся, ползут к парню, прожигают бездну своими телами, оставляя в сдавленном воздухе стойкий металлический запах. Тошнотворный. Леденящий. Доводящий до головокружения.       Эндрю может лишь смотреть, ведь тело занемело и застыло. Не может даже прикоснуться, хотя в груди зудит желание ногтями впиться в кожу и царапать, выскабливать, вырывать чёрное нечто со своих запястий, чтобы не пробралось внутрь. Шрамы горят ледяным огнём, расходятся, обнажая плоть, заливая кисти тёмной кровью. Вибрирует, зудит, колет, с каждой секундой всё сильнее. Проявляются новые следы — длинные, глубокие полосы, как и на двери в его бесконечную бездну. Следы вновь перекрещиваются, уходят в самую глубь. Прячутся, сливаются с костями и плотью, забиваются в углы. Туда, где их нельзя будет достать. Мерзкие твари.       Дверь приотворяется сама — медленно, по миллиметру. Она скрипит, дребезжит от непрекращающихся ударов, пока не растворяется в темноте с громким хлопком, последним оглушительным стуком. Звук отскакивает от стенок черепа — туда и обратно, туда и обратно, — а затем замолкает, словно нажали выключатель.       Вновь светлые стены, комод, занавешенное окно, бежевый ковёр и кровать в самом центре. Как ориентир. Как якорь. Как что-то несомненно важное, раз больное сознание никак не может отпустить, раз оно цепляется за него. Если исчезнет окончательно, кем станет Эндрю Миньярд? Кто он без этой комнаты? Он вообще жив? Иллюзия? Мираж? Никто?       Пересохшие губы дрожат, с них срывается резкий вздох, когда массивные пальцы, появившиеся из темноты, пережимают горло, сходясь на кадыке. Удерживают, не отпускают. Смешно, что его личный монстр решил, будто Эндрю сможет сдвинуться с места. Он лучше других знает — сопротивление бесполезно. Годами он наблюдал, как жалкие попытки выбраться всегда заканчивались одним и тем же.       Кожа вспыхивает от прикосновений — запах горелой плоти заполняет ноздри, змеями заползает в приоткрытый рот и пеплом оседает на языке. Она плавится от дыхания на загривке — боль взрывается в черепе. Истерический смех заполняет голову, уши, каждую клеточку тела. Кто-то смеётся. Эндрю смеётся, хотя лицо застыло маской боли.       Худое, подтянутое тело в самом центре кровати. Оно стоит на коленях посреди кровавых разводов на матрасе и сбившейся простыни. Голубые-голубые глаза — ледяные, обжигающие, простреливающие грудную клетку — смотрят прямо на него. Рыжие волосы спутались и потемнели от запёкшейся крови. Шрамы на лице, шее, руках и груди кровоточат, они объяты чёрными змеями, которые исчезают в бороздах и появляются вновь. Туда и обратно, туда и обратно — нет лучше развлечения, чем причинять боль и разрывать плоть на части.       Опасно. Уходи. Беги. Ты ведь, блять, умеешь бегать!       Эндрю дёргается, резко и не осознанно. «ОПАСНОСТЬ», «НЕТ», «ПОЖАЛУЙСТА» мигают в его голове, ослепляя. Надо вырваться, спасти, защитить. Это его. Нельзя. Не трогать! Однако не сдвигается ни на миллиметр вперёд, ведь рук на теле становится больше: на голове, шее, груди, руках, ногах — они везде. Слишком сильные, цепкие, ядовитые, ведь прожигают одежду и кожу. Имя не успевает сорваться с губ, когда массивная ладонь зажимает рот — хрустят кости, они разбиваются, как хрупкое стекло осознанно сброшенное на землю. Эндрю не может даже укусить — его собственная кровь пробивается сквозь чужие пальцы и крупными каплями падает на бежевый ковёр.       Рука, наполовину скрытая чёрной повязкой, появляется из-за спины тела на кровати, копирует движение его личного монстра, запечатывая крик. Из темноты показывается лицо, прижимается к медным волосам щекой и смотрит прямо на Эндрю — пристально, требовательно, яростно. Смотрит, смотрит и смотрит. Минута. Две. Три. Ход времени не ощущается, но всё кажется вечностью. Светлые волосы падают на лоб, когда он наклоняется к самому уху и шепчет, шепчет, шепчет, пока ярко-голубые глаза до краёв не переполняет ужас. Вторая рука хватает поперёк груди и тянет назад, лишь бы Эндрю не достал. Будто он вообще сможет.       Тело не двигается — он парализован. Может лишь смотреть, морщиться от нечеловеческого вопля в своей голове и истекать кровью, удерживаемый десятками рук.       Нельзя.       Хватит.       Больно.       Остановись.       Пожалуйста.       НЕТ!       Эндрю резко просыпается от толчка совсем рядом — ночную тишину разрывает грохот, когда два тела падают с кровати вниз.       Ладонь молниеносно выхватывает лезвие из ножен под подушкой и тянется к горлу. Колени и бёдра плотно обхватывают худое тело, фиксируя и не давая возможности сдвинуться. Вторая рука на грудной клетке, ощутимо давит вниз до тихого хруста рёбер — под пальцами отчётливо слышен бешеный стук заходящегося сердца.       Нил замирает, едва дыша сквозь приоткрытые губы, и выше задирает подбородок. Не говорит ни слова, лишь смотрит и ждёт, когда пелена кошмара сойдёт и вернёт Эндрю обратно в реальность, когда он поймёт, примет, отпечатает в сознании, что никакой угрозы нет. Больше нет. Его никто не тронет.       — Блять, Эндрю, — слышится сверху перепуганный голос проснувшегося Ники, — какого хера?       Миньярд на него даже не смотрит. Взгляд всё пытается зацепиться и заземлиться, как говорила Би на своих ебаных встречах каждую ебучую среду. Что-то яркое — два тёмных озера, смотрящего на него неотрывно и сосредоточенно, рыжие волосы, потемневшие от времени шрамы на коже. Что-то тяжёлое — стук сердца под подушечками, грузное дыхание, которое удаётся выхватить во вновь образовавшейся тишине. Что-то горячее — тело Нила словно пылает изнутри стоит только прикоснуться краем ладони, что всё ещё до боли и онемения сжимает лезвие. Не сознание, а хаос, бешеная карусель картинок, воспоминаний и образов из прошлого: улыбающийся Нил, смеющийся Нил, раздражённый Нил, уставший Нил, сонный Нил, сгорающий от желания Нил. Поцелуи. Объятия. Тихий шёпот. Громкие стоны. «Хочу вернуться за тобой». «Я никуда не денусь». «Эндрю».       Миньярд молниеносно поднимается на ноги, но нож не отпускает, хотя рука обессиленно падает вниз. Дрожь идёт из головы, из груди, прямиком из бездны, за дверью которой неожиданно стало тихо. Очень тихо. Мёртвая, блять, тишина.       Ники спрыгивает со второго яруса кровати и бросается к Нилу, который тут же его останавливает, отстраняет от себя, устало улыбнувшись. «Я в порядке» не озвучено, но могло бы, если у ебаного, блять, Нила Джостена не было бы атрофировано чувство самосохранения, когда он находится рядом с Эндрю. Если бы он только позволил себе сбежать, ведь херову тучу лет только и делал, что уносил ноги, почуяв опасность. Почему же он не сбегает? Почему остаётся? Почемупочемупочему?       Нил осторожно садится, и ладонь тянется к шее, чтобы избавиться от зуда на коже. Стоит убрать пальцы — кровь, совсем немного, но и этого уже достаточно, чтобы Эндрю с глухим стуком откинул нож в сторону. Подальше, в угол, но лучше бы вообще из комнаты. На всякий случай. Чтобы не покалечить. Только не себя, ведь мысль загорается в голове за секунду и пестрит алыми буквами на чёрном фоне — он проебался. Только не его — грёбанного камикадзе, в чьих глазах нет ни намёка на страх, но всё же тревога. Почему? За Эндрю? Кто он вообще такой, чтобы о нём переживали? Разве он достоин такого отношения? Разве Нил не знает, что сейчас произошло за белой дверью, которая ведёт в его бесконечную бездну?       «Не забывайся, монстр. Не смей, блять, забывать, кто ты».       Дверь в комнату закрывается с оглушительным хлопком, когда Миньярд выходит из спальни, сбегает сам, чувствуя, как пронзительный взгляд голубых глаз пробирается под кожу, оседает на костях, выжигает «МОНСТР» на каждом сантиметре. Отпечатывает, запоминает, концентрируется. Кричит, орёт, ревёт, как загнанный зверь.       Ноги несут к окну, дрожащие руки распахивают его, чуть ли не разбивая ставню о ближайшую стену — январский воздух пробивает на мурашки, заставляет содрогнуться всем телом. Эндрю зажигает сигарету, наскоро вытряхнутую из помятой пачки, изнемождено опускается на край стола и замирает. Вдохнуть — нет сил: Миньярд позволяет бумаге и табаку медленно тлеть, пока взгляд ореховых глаз вглядывается в ночное небо, будто оно может дать ответы на все его вопросы в голове, словно оно станет решением для всех проблем, которые его саморазрушение годами распихивало по углам сознания. На всякий случай. Боль отрезвляет и заземляет — Эндрю уяснил это с самого детства.       Часы на стене — сука, как же вымораживает этот стук — неторопливо, но чётко отмеряют проходящие, ускользающие секунды, каждую минуту, тянущуюся вечностью. Горький запах заползает в ноздри, но ощущение крови и невыпущенного крика на языке не проходит. Видимо, только Джостену этот запах помогает расслабиться и успокоиться. Видимо, это не ориентир для Эндрю, никогда им не станет. Он делает первую затяжку, запуская дым поглубже в лёгкие, надеясь, что он спалит их до пепла и уродливых обуглившихся кусков.       Как же, блять, больно.       Дверь вновь открывается — мурашки фейерверками взрываются вдоль позвоночника, — но Эндрю даже не поворачивает голову. Если бы он знал, что такое стыд, то именно он бы загорелся в груди. Однако это чувство незнакомо и чуждо, оно и не должно существовать, это слишком по-человечески для нечеловека. Эндрю Миньярд — держитесь подальше, не подходите, оставьте в покое — знает только боль и страх, раздражение и ярость, ничего и сразу всё. Мысли никогда не затыкаются. Они никогда не заткнутся.       Нил присаживается рядом, не касается, оставляя между ними совсем немного расстояния, не нарушая установленные границы, но если захочется прикоснуться — протяни руку. Его цепкий взгляд изучает лицо — Эндрю чувствует, как тёмные волны ласкают кожу, каждый миллиметр, каждый изгиб. Губы приоткрываются, но закрываются вновь — если бы Миньярду не было похуй на его извинения, он бы обязательно извинился. За то, что неосознанно и впервые дёрнулся во сне от собственных кошмаров — ебаные, блять, его монстры из прошлого. За то, что не сбежал, когда голос в голове Эндрю истошно орал, призывая его проваливать. За то, что неизменно следовал за ним, пытаясь успокоить гремящее в груди чувство тревоги и ощущение беспомощности на языке. За то, что Нил не ответ на вопросы Эндрю, а он — не ответ на его. Хотелось бы, но жизнь — та ещё сука со своими правилами. В ней никогда не было и не будет так просто.       Медленно, но сознание притихает, чувствуя тепло, исходящее от сидящего рядом Нила, слыша его тихое дыхание, чувствуя взгляд. Он в безопасности, относительной, но всё же. Не пострадал, хотя бы не так сильно. Он, как и обещал, вернулся к нему. Не глядя, Эндрю подталкивает к парню пачку, но до дрожи ненавистный Джостен, ни на миллиметр не коснувшись его, забирает уже зажжённую сигарету из рук и затягивается, едва сжав губами фильтр.       Голубые-голубые глаза — наваждение, заземление, смысл — сталкиваются с его собственными. Вновь разбивают небо о землю. Полуулыбка не мираж, не иллюзия, не симуляция. Нилу не больно, не страшно, не сбежит. Но лучше бы всё же сбежал.       Ладони Эндрю тянутся к затылку, зарываются в растрёпанные рыжие волосы с особой осторожностью, словно Нил может рассыпаться от его грубых пальцев, и ощупывают. Нужно убедиться, что нет крови от удара о пол. Нужно успокоить самого себя, что те картинки из его бесконечной бездны всего лишь больные фантазии, а не жестокая реальность. Пустой взгляд опускается на шею, где на коже пролегла едва заметная полоса от лезвия — крови уже нет, очередной шрам не расцветёт, добавившись ко всем тем, что он получил за всю свою жизнь.       — Я в порядке, — тихо произносит Нил с улыбкой. Обволакивает теплом от интонации. Успокаивает, но всё же раздражает. Хочется купить ему словарь и швырнуть прямо в лицо, чтобы научился говорить что-то другое, менее бесящее. Будто это вообще возможно.       — Если я тебя снова клюшкой ёбну, это собьёт тебя до заводских настроек?       Нил смеётся, невольно выпуская белёсый дым прямо в лицо Миньярда. Горечь не приносит спокойствия — он ведь не пришибленный на всю голову бегунок, — но хотя бы тепло. После чёрной бездны с его ледяным дыханием хочется цепляться даже за такое. Он всегда будет цепляться за это, с самого первого момента, когда почувствовал тяжесть и жар в груди, до последнего, надеясь, что этот день всё же не наступит. Не так скоро хотя бы, что бы ни пищал мерзкий голос в его голове.       — Не боишься, что я тогда забуду обо всём?       Левая ладонь Нила, изрезанная шрамами, которые не скрывает чёрная повязка, поднимается и замирает у щеки. Не касается — не дали разрешения, а без него он даже не дёрнется. Не тянет к себе, хотя пальцы совсем близко, и Эндрю чувствует исходящий от них жар, контрастом выделяющийся среди прохлады от январского воздуха, заползающего в комнату.       — Я напомню, — хриплым шёпотом изо всех оставшихся сил, но так тихо, чтобы услышал только Нил. Это личное. Это принадлежит только им двоим. Никто не имеет права знать. Он никого не пустит.       Эндрю ведёт головой вправо, сдаваясь и утыкаясь щекой в ладонь. Глаза закрываются сами, лишь бы скрыть, как обжигающее тепло простреливает кожу и кости, добирается до самого сердца. Даже если опасно. Даже если нельзя. Даже если он не достоин.       Горячие губы вновь на переносице — утягивают из головы все мысли, кроме одной. Мерзкой, липкой, надоедливой, чёрной змеёй извивающейся от макушки и до кончиков пальцев. Мигающей сегодня особенно сильно, словно хочет навечно остаться в сознании удушающим напоминанием. Как будто Эндрю когда-нибудь сможет о ней забыть. Как будто когда-нибудь ему всё же удастся.       «Что делает тебя монстром для Нила?»       Одно лишь существование.