infinite abyss

      Тихий треск флуоресцентных ламп на потолке отдаёт по вискам, вплетается и сливается в унисон с болезненными ударами сердцебиения, что разрывают череп на сотни мелких уродливых осколков.       Эндрю едва дышит — с трудом заставляет себя приоткрывать пересохшие губы раз в десять секунд, избегает вдыхать носом, даже чувствуя, что от этого голова начинает кружиться и лёгкие лишь сильнее взрываются острой болью. Только привычный резкий запах всё равно проскальзывает внутрь с каждым вдохом, пронзает язык и горло, чёрными змеями прожигает стенки, оседает настолько глубоко, что под кожей начинает зудеть и чесаться. Миньярд едва сдерживается, чтобы не впиться ногтями в собственные запястья, пытаясь избавиться от мерзкого, липкого ощущения и обжигающе-ледяных укусов, фантомно покрывающих давние шрамы.       Эндрю ненавидит многое: людей, поступки, слова, вещи, которым удаётся швырнуть больное сознание прямиком в пучину воспоминаний, что хочется выскрести, выскоблить, вырезать ножом. Прекрасно знает, что не получится. Он давно перестал пытаться.       Больница — не первое и не последнее место в этом длинном списке, но одно из почётных, ненавистных до дрожи и самых разрушительных. Едкий запах формальдегида и хлорки невидимым полотном окутывает тело и лицом швыряет в недели, проведённые в Истхейвене. Напоминает о «клетке», в которой его держали, наглухо запертом кабинете давно подохшего уёбка и каждом сеансе-пытке, что приходилось терпеть изо дня в день, где в мельчайших подробностях заставляли вспоминать всё, через что его пропускали в приёмных семьях. Словно он вообще мог про них забыть.       Очередной секундный вдох приносит запах крови. Он прожигает язык — Эндрю с трудом сглатывает, борясь с тошнотворным комом, осевшим в самой глотке. От этого запаха немеют конечности, и в симфонию потрескивающих ламп и тягучего сердцебиения вплетаются едва слышимые удары пятки о белый кафельный пол — у него неконтролируемо трясётся нога.       Кровь давно застыла на нервно подрагивающих кистях со сбитыми костяшками. В блёклом мигающем освещении больничного коридора она кажется почти чёрной, разрезающей бледное полотно кожи уродливыми каплями и линиями. Эндрю уже не пытается стереть её с рук, даже если жжётся, всё глубже пробирается через поры и раздражающим зудом оседает всё ниже и ниже, забивается в углы, чтобы до самой смерти напоминать о себе. Может лишь бездумно вертеть в правой руке помятую сигарету, но не иметь сил наплевать на правила и затянуться горьким дымом. Прекрасно знает, что не поможет. Точно не сейчас. Точно не ему.       Он проебался. В который раз и сейчас уже бесповоротно.       Чуть больше часа назад оглушительный гул сирены и вой фанатов с трибун заставили устало и лениво потянуться, разминая гудящие мышцы. Эндрю не смотрел на табло — это не имело значения. Его взгляд как всегда был сосредоточен на Ниле, замершем вроде бы близко к воротам «Лисов», но, как оказалось, слишком далеко. Он впитывал каждое мельчайшее изменение на его покрытом потом лице, по привычке отпечатывал в сознании волны медных прядей, прилипших к вискам, застывший взгляд голубых глаз, что пристально изучал окончательный счёт финального матча. Заметил, как слабо дёрнулись его губы, словно пытаясь расплыться в победной улыбке, но на секунду забыв, как это делается. В голове тогда вертелось лишь одно слово, точно описывающее его — «помешанный». Эндрю едва улыбнулся, благо маска вратаря плотно закрывала лицо, чтобы кто-то заметил такое проявление слабости.       Он видел, как губы Нила сложились в какую-то фразу, что нельзя было разобрать. Не мог не заметить и выражение на побледневшем от шока лице Рико — одна из лучших наград для Дэя, что был слишком далеко, у самых ворот «Воронов», чтобы насладиться короной превосходства, сброшенной с чужой головы. Видел, как самодовольная маска резко расплавилась, обнажив гримасу боли и злобы, как пальцы вцепились в чёрную рукоятку клюшки.       Эндрю сорвался с места в тот же момент, ведь череп пронзил собственный оглушительный крик, так и не слетевший с губ. Истеричные алые «ПОЖАЛУЙСТА» и «НЕТ» взорвались как и последняя сирена, практически ослепляя — только наружу вырвался жалкий вздох. Он рванул изо всех сил. Лишь бы успеть. Спасти. Защитить. Нил ведь был так близко к нему.       Даже не смог проорать его имя, когда клюшка Рико взлетела вверх, со свистом разрезала воздух и ударила Нила по левой стороне лица. Его имя застряло в глотке — Нил упал на паркет с глухим стуком. Упал и больше не шевелился.       В голове стало оглушительно пусто. Казалось, что сердце, вторя удару головы об пол, издало последний стук, прежде чем разлететься на части.       Эндрю влетел в Рико, замахнувшегося клюшкой для ещё одного удара, и сбил с ног подальше от Нила. Сорвал шлем с его лица, а затем темнота, словно щёлкнули выключателем. Помнит, что от ударов ныли руки, резкий запах крови щекотал ноздри и ощущался на губах и языке. Было слышно, как ломаются кости. Чужие крики казались незначительным шумом, далёким и отчуждённым. Вроде бы Эндрю тоже что-то кричал — горло до сих пор саднит и жжёт. Вроде бы его пытались оттащить, но он рвался вперёд, даже если Рико уродливой блядской куклой растянулся на паркете с залитым кровью лицом и уже не сопротивлялся.       Эндрю переводит пустой взгляд на замершего у стены Ваймака, то и дело поглядывающего на белую двустворчатую дверь, ведущую в операционную. Видимо думает, что бесконечное прожигание ярко-красной надписи над ней хоть как-то ускорит процесс.       Смешно. Эндрю бы засмеялся. Раньше. Как когда боль, глушимая таблетками, хитровыебанной магией превращалась в ненавистный смех. Сейчас же она трусливо прячется за непроницаемой маской абсолютной отрешённости и плотно стиснутыми зубами.       Но грудь всё продолжает разрывать на части.       На левой скуле Ваймака уже успел налиться сине-фиолетовый кровоподтёк от удара с локтя, когда он пытался оттащить слетевшего с катушек Миньярда от едва дышащего Рико и не дать ему искромсать лицо уёбка на уродливые лоскуты. Губы горят от желания бросить, что тогда ему следовало сосредоточиться на Ниле, но Эндрю до боли и скрежета сжимает зубы, сдерживаясь. С этим они разберутся позже, когда закончится операция и он наконец увидит, что ебаный Джостен в своём ебучем порядке, как и всегда. Тогда-то Эндрю выдаст всё, что около часа рвётся из его груди — выскажет и Ваймаку, и Бойду, что помог оттащить его от Мориямы, не позволив переломать каждую косточку на его шее; и блядскому Дэю, молчаливым призраком восседающему в соседнем кресле с выражением ебаного мученика, готового свалиться в обморок; и Джостену, который завис и позволил себя ударить.       Он выскажет всё самому себе. Особенно себе, ведь больше всех виноват именно он. Грёбаный Эндрю Миньярд, ебаный, сука, монстр, забывший, что жизнь столько времени тыкала его носом в проёб за проёбом, снова и снова, и событиями в доме Лютера, «Эверморе» и Балтиморе показывала, что нужно держаться подальше, а он всё равно изо всех сил вцепился в то, что ему не принадлежит, и не смог отпустить. Поддался, уверенный, что сейчас всё может быть по-другому. Словно когда-нибудь у него может быть что-то иначе. Разве заслужил? Разве достоин?       Блядский наивный уёбок.       Глаза жжёт — Эндрю до мерцающих белых кругов вжимает пальцы в веки и наконец вдыхает носом. Ему наплевать, что резкий запах молниеносно проникает внутрь и лишь усиливает тошноту. Пусть сейчас это будет для него отрезвляющим наказанием, заслуженной местью за то, что он забылся и вновь подпустил кого-то к себе.       Монстр должен оставаться монстром. Там, где ему и место. Рядом с другими. В бездне, скрытой за исполосованной ногтями и кровавыми следами белой дверью где-то на дне его искорёженной души.       Тихий скрип пронзает позвоночник мурашками, но нет сил оторвать руку от лица. Взгляд замирает и концентрируется на дрожащей ноге и заляпанном кровью Рико кроссовке, которым Эндрю удалось пнуть павшего Короля Воронов, прежде чем его окончательно оттащили от бездыханного тела. Пальцы до боли впиваются в сигарету в правой, разрывая намокшую от пота бумагу. Затаив дыхание, Эндрю может лишь прислушаться и услышать, как Ваймак тяжело вздыхает, а Кевин выходит из оцепенения и поднимается на ноги.       — Мне очень жаль, — на выдохе произносит низкий мужской голос. — Нам…       Эндрю не может разобрать, что он говорит дальше — голова взрывается от резкого удара фантомной клюшки. От стиснутых зубов ноет челюсть, на языке ощущается кровь. Тошнотворный ком рассосался за секунду, уступив место истерическому смеху, который больше никогда не найдёт выход наружу, но губы всё равно дрогнули и изогнулись в кривом оскале — ебаная, блять, привычка.       Издеваясь, искорёженное сознание тут же подкидывает воспоминания об обжигающих, колких поцелуях в ночь перед финальным матчем. Перевозбуждённое выходкой Кевина тело Нила дрожало под пальцами. Его губы горели и рьяно отвечали на каждое движение губ Эндрю. Он цеплялся за светлые волосы на затылке, словно мог в любой момент сорваться и рухнуть на пол от бурлящего в крови адреналина. Тихие стоны тонули в поцелуях и шее. Горячая кожа, мягкие пряди растрёпанных волос, заходящееся в груди сердце, не взгляд, а бездонный тёмный океан, топящий в своих водах. Его наваждение. Его слабость. Его последняя сыгранная и проигранная ставка.       Лучше бы он остался ебаной иллюзией, навеянной туманным сознанием.       Лучше бы они никогда не встретились.       Эндрю тащат вверх за ворот джерси — позволяет, ведь мысленно проваливается всё глубже и глубже, прокручивая каждый ебаный момент прошедшего года. Настороженный Нил. Когда ты уснёшь, я убью тебя. Уставший Нил. Они хотят увезти меня. Улыбающийся Нил. Кроме тебя. Подрагивающий от напряжения и возбуждения Нил. Хочешь? Недоумение в его глазах. Почему ты согласился на… ну, это? Страх. Прости. Вина. Пытаюсь взять на себя ответственность. Принятие. Я вернулся. Понимание. Ничего страшного, если ты меня ненавидишь. Тепло. Не хочу, чтобы это заканчивалось.       Всё когда-нибудь заканчивается.       Секунда — затылок встречается со стеной, но паутина боли расползлась по черепу настолько сильно, что он даже не морщится. Не сопротивляется, не хватается за лезвия, тянущие обессилевшие запястья вниз. На губах всё та же кривая улыбка — нельзя разжимать зубы и раскрывать рот: кажется, что угольно-чёрная боль, скользящая из бездны вверх по горлу, хлынет наружу нескончаемым потоком крови. Кажется, что он всё же закричит, как кричал когда-то в детстве, пока его не научили молчать. Молчать и терпеть.       Злые глаза Дэя пытаются пробить защиту, голос звучит отдалённо, как через толщу воды — старается докричаться, но ничего у него не выйдет. Ни тогда, ни сейчас. Никогда. Он встряхивает Эндрю ещё раз, прежде чем Ваймак оттаскивает его подальше, заключает лицо в ладони и что-то настойчиво твердит, успокаивая.       Глаза жжёт всё сильнее. Улыбка сползает с лица, вновь скрываясь за маской. Взгляд цепляется за белую дверь напротив — не привычный пластик, как у десятка других дверей в больницах. Дерево, изрезанное сотнями тонких царапин, что до глубины пропитаны бурыми следами запёкшейся крови на краях. Словно чудовище пыталось пробиться внутрь, скребло ногтями по деревяшке, не обращая внимания на то, как любое его движение оставляло ядовитую часть себя. С каждой проходящей секундой поверх следов проступают уродливые, кривые буквы. Мольба. Так и не сорвавшийся на площадке крик. Его имя.       Ноги передвигаются с трудом — Эндрю подходит ближе. Сердце едва бьётся в груди, когда ладонь оказывается на металлической ручке. Холодно. Обжигает. Разъедает до костей, лишь бы стереть воспоминания о том, как пальцы скользили по его изрезанной шрамами коже, зарывались в рыжие волосы, касались шеи, чтобы притянуть для поцелуя. Не исчезнут ведь. Не сейчас. Он отпечатался слишком сильно. Эндрю позволил ему остаться, прекрасно зная, чем всё это закончится.       Дверь распахивается легче, чем обычно бывает, и с оглушительным хлопком растворяется в воздухе, оставляя всё и вся где-то далеко позади. Хочется убежать, но нужно убедиться самому, что всё. Теперь у него ничего не осталось.       Тени, как паучьи сети, растянулись на светло-серых стенах; на противоположной стороне — металлические прямоугольные дверцы, наглухо закрытые, но отдающие смертью и давними воспоминаниями со времён опознания тела Тильды. Ледяной воздух пропитан и резким больничным запахом вперемешку с кровью. Он сходится вокруг горла, давит десятками рук, душит, лишая кислорода. Не удерживает — точно не сейчас, — подталкивает дальше, ближе к блестящему в свете тусклой лампы металлическому столу в самом центре практически пустой комнаты. К телу, накрытому окровавленной белой тканью. Туда, где он может получить очередной подарок от суки-жизни. Туда, где он поставит финальную точку, прикоснувшись в последний раз к тому, кто ему не принадлежит. Не принадлежал. Его ненавистному наваждению. Его разрушающей слабости. Его потерянному смыслу. Его… никогда не был его.       Кожа на лице и шее Нила пепельно-серая, залитая потемневшей, практически чёрной кровью. Выпуклые шрамы, полученные в «Эверморе» и Балтиморе, на тех же местах — не зачем надеяться, что его тело могли подменить и он всё ещё жив: Эндрю отчётливо слышал удар клюшки о череп. Только, сука, надеялся. Веки плотно закрыты, бледно-голубые вены струятся под тонкой кожей подобно замершим змеям. Потемневшие и слипшиеся от крови пряди волос практически скрывают левый висок, куда пришёлся удар, но всё же прекрасно видно, как кость треснула, вдавилась внутрь, обнажив плоть. Пересохшие губы потрескавшиеся и чуть приоткрытые — от тихого «Эндрю» в его воспоминаниях позвоночник пронзают мурашки.       Пальцы, объятые застывшей кровью, дрожат, когда Миньярд тянется к его шее. Тому самому месту, что он может найти с закрытыми глазами. Туда, где он столько раз мог прочувствовать его сердцебиение, настойчиво долбящее в подушечки. Ледяной холод серой кожи обжигает — тишина. Эндрю надавливает сильнее, вжимает пальцы в изуродованную кровью шею, но от каждого прикосновения они плавятся, повисая в воздухе ядовитым запахом горелой плоти. Касается шрамов на правой щеке, привычно скользит по ним большим пальцем, как и всегда делал при поцелуях — на лице не дёргается ни один мускул, губы не растягиваются в мягкой улыбке.       Нил больше никогда не выбьет весь воздух из его лёгких, улыбнувшись. Эндрю больше никогда не почувствует жар от того, как голубые-голубые — ебаные и ненавистные до дрожи — глаза будут сосредоточенно изучать его с головы до ног.       Конец. Давно осознаваемый исход. Один из вариантов, на который он поставил в тот самый момент, когда Нил признался ему, что через год он исчезнет из жизни Лисов, будто его и не было вовсе. Только почерневшие отпечатки, оставленные на его коже рукой монстра, показывают, что он всё же был. Только его имя, мерцающее внутри Эндрю, истошной болью отзывается в каждой клеточке тела, в последний раз убеждая в его реальности.       — Ненавижу, — быстро, тихо, сломлено.       Его. Себя. Особенно себя, ведь не успел, не защитил, как и обещал, не спас. Позволил утащить, отобрать самое ценное, что осталось в его поганой жизни. Когда-то было. Больше… нет.       Эндрю с трудом удаётся развернуться и направиться к двери.       Он никогда не убегал, но сейчас от резкого запаха и холода, острой болью отзывающегося на его имени, выжженном где-то под кожей, с трудом может держаться на ногах. Голова кружится, словно удар клюшки Рико пришёлся именно по нему. Лучше бы по нему. На языке вкус крови — отравляет и обжигает. Веки горят — больно, жжётся, — но не заплачет. Такой монстр не умеет плакать. Кто дал ему на это право?       Ледяная металлическая ручка опускается до упора вниз — Эндрю давит на неё так сильно, будто мечтает сломать, вырвать с корнем из ебаной деревяшки. Только дверь не открывается, стоит потянуть её на себя. Она скрипит, дребезжит под бесполезными попытками, но остаётся наглухо закрытой. Ещё одна попытка. Ещё. Ещё. Ещё. Эндрю зацикливается, дёргает вновь и вновь — ничего.       Бездна хочет, чтобы монстр сполна насладился собственной ошибкой. Запомнил, выбил на стенках гудящего от напряжения и боли черепа, отпечатал под кожей свой последний и самый главный проёб. Она наказывает — конечно, это в её стиле — за тот выбор, что Эндрю сделал, поддавшись эгоистичному желанию быть услышанным, понятым и принятым. За то, что он выбрал Нила.       Отчётливо слышен треск, доносящийся словно из самой двери. Эндрю замирает и, крепко сжав зубы, смотрит, как деревянная поверхность вновь расходится на части и изрезается длинными полосами. Всё глубже. Всё шире. Каждый появляющийся след чёрный от крови — подушечки пальцев и ногти пронзает пульсирующая резкая боль. Стоит бросить на них лишь беглый взгляд — тошнит от вида обломанных до основания ногтей, рассечённой кожи и ошмётков плоти с десятками мелких острых щепок, впившихся до самых костей. Руки едва заметно, но пронизаны дрожью; они залиты кровью, что всё продолжает оглушительно громко срываться с пальцев на кафельный пол.       Кап-кап-кап.       Каждая капля вплетается в пропитанное болью тело, в сознание, что истошно кричит ядовитую, давно известную правду. Эндрю ведь не тупой, прекрасно знает, кто на самом деле виноват во всём. Не Рико, которого захлестнула ярость от проигрыша. Не Ваймак, что не бросился проверять состояние Джостена после удара. Не Нил, резко разучившийся бегать и не сумевший уклониться.       — Эндрю.       Тихий голос, раздавшийся за спиной, звучит как выстрел в затылок. Миньярд резко поворачивается — шею пронзает укол боли и глухо хрустят позвонки. Тело, удерживаемое десятками невидимых рук, застывает на месте — жжётся и горит. Больно. Отпустите. Больно. Нет. Как же, блять, больно.       Нил стоит в шаге от него и кажется слишком худым в безразмерном больничном халате. Кровь струится по левой стороне его лица из места, куда пришёлся удар клюшки. На пепельном полотне кожи отчётливо выделяются следы от прикосновения монстра — шеи, где когда-то бился пульс, шрамов на правой щеке. Резким контрастом мертвенно блестят его стеклянные, потерявшие теплоту голубые глаза. Не океан — лёд. Не небо — бездна. Вновь смотрит внимательно, пристально, пробирает до едва бьющегося сердца — сжимает, стискивает изо всех сил, разрывает на уродливые части то, что только начал по осколкам собирать обратно. Кровь заливает его потрескавшиеся серые губы и дрогнувший подбородок, когда Нил открывает рот и озвучивает правду, совершая очередной, самый последний выстрел:       — Это твоя вина, монстр.       Глаза распахиваются за секунду. В тёмной комнате едва слышно, как сопит с верхней полки Кевин, как Ники шумно переворачивается на другой бок. Слышно сердце Эндрю, неистово бьющееся в груди и висках, как удары тяжёлого молота; его рваные вдохи в попытках не задохнуться окончательно.       Мокрая ткань неприятно липнет к лицу — Эндрю с трудом садится на кровати и прижимается спиной к стене. Не чувствует, как пальцы привычно сходятся на повязках и ножнах, вытаскивая их из-под влажной от пота подушки. Взгляд скользит по каждой мелочи в комнате, отпечатывая в сознании место, где он находится — тяжесть лезвий в сжатом кулаке немного успокаивает. Всего лишь «Лисья башня» — не больница. Всего лишь их спальня с закрытой дверью — не бездна. То был кошмар, иллюзия от искорёженного сознания — не реальность.       Нил…       Нижняя кровать напротив пуста, тонкое одеяло привычно съехало на пол. Страх плотным кольцом невидимых рук сходится вокруг горла, подкидывает чёткие картинки пепельно-серой кожи, залитой кровью, и холодные голубые глаза. В голове пугающе пусто, но один-единственный вопрос всё же настырно загорается алыми буквами в самом центре. Он мерцает и пестрит в чёрном океане пульсирующей боли. Нет смысла отвечать — лживое шипение бездны никогда не скажет правды. Нужно убедиться самому. Сейчас. Пока он вновь не сорвался с обрыва.       Эндрю поднимается на гудящие от усталости и напряжения ноги, оставив повязки на кровати. Его слегка ведёт в сторону — кошмар ощущался слишком реальным. Хуже, чем было до этого. Подушечки пальцев всё ещё немеют и горят от того, насколько ледяной была кожа Нила, когда он прикоснулся к ней, пытаясь уловить навечно застывшее сердцебиение. Они покалывают, словно острые щепки, в попытках выскрести себе выход наружу, продолжают впиваться в плоть. Глубже и глубже. Наказывая. Убеждая. Накидывая поводок и пытаясь оттащить туда, где ему и место — по ту сторону бездны.       Просторная пустая гостиная встречает удушающей тишиной, прерываемой размеренным и оглушительно громким ходом секундной стрелки в часах под самым потолком. Три часа ночи. Каждый стук бьёт по вискам — сердце подстраивается под раздражающий ритм. По коже тяжёлыми шагами тянется холод, добирается до горла и вцепляется в него, не давая издать ни звука, хотя хочется кричать.       Эндрю до скрежета сжимает зубы по давней привычке. Нельзя. Не имеет права. Только не он.       Светло-коричневая дверь в ванную комнату слегка приоткрыта — за ней слышится приглушённый звук бегущей из крана воды. Ноги с трудом передвигаются вперёд, к тусклому свету, едва освещающему тёмный пол. Приходится сдерживаться, чтобы не впечатать деревяшку в косяк, когда Эндрю распахивает её полностью и наконец видит Нила.       Парень упирается ладонями в край раковины, и от тяжёлого дыхания его напряжённая спина заметно поднимается и опускается. Услышав скрип открывшейся двери, Нил поворачивает голову на звук и пронзает Эндрю уставшим взглядом. Не лёд — тёплый океан. Не бездна — бездонное небо. Капли воды стекают по слегка покрасневшему лицу — видимо, вновь был на очередной бесполезной пробежке по январским ночным улицам. Пытался убежать, но не смог. Вернулся. Обязательно вернётся. Он ведь обещал.       — Я тебя разбудил? — тихо произносит Нил, закрывая кран и хватаясь за полотенце дрожащими пальцами.       Тёмно-оранжевую ткань, на несколько секунд скрывшую лицо и ебаные его уставшие глаза, хочется сорвать и отбросить в сторону. Эндрю молчит, не имея сил ответить ни да, ни нет. Понимает, что то был не Нил. Мираж. Издевательство и вечное наказание, которые он будет нести в себе, пока не подохнет. Однако образ мёртвого Нила въелся и отпечатался слишком чётко, чтобы резко исчезнуть от короткого взгляда глаза в глаза и его голоса. Этого мало. Это не поможет. Точно не сейчас.       Эндрю подходит ближе — ладонь оказывается на шее. Тихий выдох скользит по кончику носа и губам, замершим в опасной близости. Влажная кожа едва теплая: видимо, он только вернулся. Пульс заходится под подушечками пальцев, бьёт в самый центр тягучими толчками. Один, два, три — ритмично и чётко, чтобы позволить Миньярду успокоиться и подстроить собственное сердцебиение. Взгляд цепляется за левый висок — ни крови, ни проломленного черепа. Пальцы аккуратно скользят по коже и большой замирает на отчётливом, выпуклом рубце под глазом, оставленным в прошлом году в попытках стереть татуировку.       Всё было иллюзией, а это реальность. Нил жив. Не подох. Не забрали. Эндрю приложит все усилия, чтобы никто и никогда не прикоснулся к нему и не утащил туда, где он не сможет его достать. Только не так.       — Снова? — горло дерёт и саднит от так и не выпущенного наружу крика. Но сейчас это не важно, Эндрю не важен. Не тогда, когда Джостен напротив него заметно трещит по швам, вновь пытаясь разобраться во всём в одиночку.       Нил вымученно улыбается краем губ и молчит. Эндрю уверен, что он глушит в себе свою типичную бесящую фразу или же не может соврать в лицо. Он ведь обещал, что с ложью покончено, но никто не говорил, что нельзя замалчивать правду. По бегающим глазам видно, сколько сил ему требуется, чтобы заглушить желание солгать вновь и не показывать слабость.       Пальцы оказываются на шее, притягивают к себе, чтобы Нил лбом уткнулся ему в плечо. Горячее дыхание, рваное и режущее, словно нож, прожигает даже через футболку. Его пульс под обжигающей кожей заходится быстрее, а мокрые от воды волосы мягко колют подбородок.       — Как же ты бесишь, — беззлобно, без всякой издёвки.       Нил издаёт сдавленный смешок, комкая дрожащими пальцами край чужой футболки. У него нет сил поднять головы и по привычке кинуть что-то до жути тупое в ответ: нужно время. Пока он может только стоять и цепляться за Эндрю, лишь бы не потонуть окончательно, затянутый в сотни разрушительных воспоминаний, оставленных на память монстрами прошлого. Молчать и терпеть, отчётливо прорисовывая грань, которую нельзя переступать. Не сейчас. Ещё не время.       И Эндрю прекрасно это понимает, даже если такое состояние Джостена является редкой аномалией, что всё же идеально вписывается в пазл, который они медленно собирают по разбитым за долгие годы кусочкам. Он не может не понять.       Они же, блять, пиздец какие одинаковые.

***

      Зимние каникулы закончились, и «Лисы» вновь вернулись к своему привычному режиму: утренняя тренировка — занятия в университете — вечерняя тренировка.       Эндрю с радостью бы послал всё в жопу и остался в общежитии, пытаясь отоспаться. Однако выпускать Джостена из вида не хочется, хотя бы сегодня, пока пронизанное тревогой и растерзанное слишком чётким кошмаром подсознание не затихнет до уровня, на котором его можно будет уже по привычке игнорировать.       Поэтому Миньярд лениво плетётся позади «чудовищ» к «Лисьей норе», безэмоциональным взглядом прожигая спину впереди идущего Нила, что на повышенных тонах обсуждает с Дэем будущую тренировку.       В груди медленно разливается раздражение. Вроде должен был уже привыкнуть, что Нил является отменным лжецом и умеет вовремя прятать чувства за маской помешанного на экси, а люди вокруг тупы и не замечают очевидного, пока их не ткнут носом. Но сегодня эта его попытка слишком жалкая и неумелая — усталость Джостена, вызванная бессонной ночью, чересчур сильно читается по тёмным кругам под глазами, нетвёрдой походке и напряжённым, нервным жестам. Даже его мимика насквозь пронизана тем, что он не в порядке. Сейчас он будто готов топить самого себя в удобной лжи и кормить пустыми надеждами, что хотя бы тренировка поможет отвлечься. Только не поможет. Можно не надеяться. Не после того, каким его увидел Эндрю в ванной.       Нил напоминает тикающую бомбу: его тело заметно дрожит от бурлящего в крови адреналина и двух кружек кофе, выпитых за завтраком. Интересно и интригует до мурашек, танцующих внизу живота, что же произойдёт, если она в ближайшее время рванёт. В какие проблемы он добровольно нырнёт с головой в таком состоянии и как будет разбираться с последствиями? Вспылит и на корте будет собачиться с Кевином на французском? Убежит, чтобы какое-то время провести в одиночестве? Придёт к нему, сядет рядом и заведёт бесящий, пустой разговор об экси, пытаясь отвлечься? Позволит заглушить тревогу эффектом плацебо от обжигающе-колких поцелуев?       В калейдоскоп вопросов ярким взрывом вплетается мертвенно-бледное лицо Нила, залитое кровью, и Эндрю сильнее сжимает кулаки в карманах расстёгнутого чёрного пальто. Никто не слышит, как скрипят крепко стиснутые зубы. Никто и никогда не уловит резкие болезненные удары по костям — это только его ноша и его проблемы.       Какой бы ни был исход этой бомбы, подобная картина маловероятна. Не равна нулю, а значит является одним из десятка возможных вариантов, но Эндрю сделает всё, чтобы этого не случилось. Да и все монстры, причинившие боль Нилу, могут терзать его только в кошмарах: хер кто выпустит их с того света. Он сам, как единственный ещё дышащий, будет держаться на расстоянии, крепко сдерживаемый ошейником самоконтроля и, как послушный пёс, знающий правильную реакцию на слово «нет».       Миновав большую комнату отдыха, чьи стены сплошь и рядом пестрят фотографиями «Лисов», Кевин, Нил, Ники, Аарон и Эндрю двинулись по коридору в сторону мужской раздевалки, когда им навстречу из тренерской вышел Ваймак, широко зевая и сжимая в правой руке белую кружку с кофе.       Одарив каждого приветственным кивком, его тяжёлый взгляд останавливается именно на Эндрю.       — Зайди ко мне в кабинет.       — Если кто-то сдох, то не благодарите. Я специально, — отзывается Миньярд, чувствуя, как Нил, обернувшись, прожигает его внимательным взглядом, слегка приподняв бровь и улыбнувшись краем губ. Весь его вид так и кричит: «Да неужели?»       — К счастью, пока только мои нервы. Так что захлопнул варежку и зашёл, — отрезает Ваймак, кивая на дверь позади себя, словно без этого жеста Эндрю свалит в противоположную сторону и сделает вид, что не понял, куда его вызывают.       Недовольно цыкнув, Миньярд толкает дверь и заходит в кабинет.       Раздражение, как маленький воздушный шар, лопается в ту же секунду: тренерская всегда привлекала Эндрю больше, чем любая другая комната в «Лисьей норе». Она небольшая и напоминает коробку или же кабинет начальника колонии для несовершеннолетних. Стены выкрашены в тёмные и светлые оттенки серого, а не ублюдский оранжево-белый, от которого начинает тошнить. Одна из стен усыпана фотографиями и вырезками из газет, начиная от статей про бесконечные проигрыши «Лисов» и заканчивая триумфами — победами в прошлом и этом сезонах и некрологом о смерти Гордона. Совсем рядом стоит кожаный диван, на котором Эндрю столько раз лежал за последние два с половиной года, закинувшись таблетками или украденным из тайника Ваймака виски, что он уже начал продавливаться в нескольких местах. Пара невысоких шкафов забиты папками и книгами об экси, физиотерапии и чем-то из разряда «Помогите, я стал отцом для кучки ёбнутых на всю голову пиздюков». У большого прямоугольного окна, скрытого за жалюзи, расположился письменный стол из тёмного дерева и мирно гудящий старый компьютер со включенным монитором. Документы и бумаги на столе находятся в полнейшем беспорядке и отдают тем громогласным хаосом, что творится в голове Эндрю.       Чёрное кожаное кресло привычно скрипит, когда Миньярд опускается в него и вытягивает ноги. Вновь появляется прекрасная мысль послать Кевина нахуй и проебать тренировку, оставшись в этом кабинете. Если бы не ебаный Нил из кошмара, он бы так и сделал. Обязательно сделает это в понедельник, когда сучья тревожность наконец притихнет и перестанет змеями скользить где-то под кожей, оставляя один болезненный укус за другим.       Ваймак глухо прикрывает за собой дверь, пересекает комнату и садится за стол. Шелест бумаг, которые он раздвигает в стороны, чтобы поставить кружку с кофе, лёгким полотном спокойствия опутывает гудящую от мыслей и картинок голову. И всё было бы просто идеально, если бы Ваймак не впился в растянувшегося в кресле Эндрю тяжёлым взглядом — фантомно слышно, как он усиленно думает и пытается подобрать слова, чтобы не услышать в ответ привычное «нет». Понимает, что бесполезно, но он не из тех, кто отступает.       Тихое «боже мой» слетает с губ тренера, затем усталый вздох с оттенком «за что мне это?», и несколько тонких пластиковых папок со стуком падают на край стола, чтобы Миньярд мог до них дотянуться. При желании. Ваймак знает, что оно не возникнет, но сообразительности не хватает, чтобы прекратить эти жалкие попытки добиться желаемого — теперь понятно от кого блядский Дэй перенял эту черту.       — Если нужно убить кого-то ещё, то обратитесь к Нилу, — произносит Эндрю, не удостоив папки даже быстрым взглядом. — Один звонок, и дело решено.       — Это информация о потенциальных вратарях. Просмотри и скажи, кто может быть полезен.       Эндрю не интересно. Сколько раз он ещё должен сказать, что экси плетётся где-то в самом конце списка вещей, в которые он хоть немного замешан. Плевать на победу или проигрыш. Насрать на команду и будущих игроков, что придут на замену старшекурсникам. Так похуй, что бесполезно уже озвучивать это вслух.       — И для этого у нас есть Нил. Они с Кевином прекрасно справятся.       — От них я попросил того же, — гнёт своё Ваймак, откидываясь на спинку кресла, — но они нападающие. Твоё мнение, как вратаря, ценится больше в этом вопросе.       Всё ещё не интересно. Ни Ваймак, ни Дэй, ни Джостен не настолько тупы, чтобы не суметь разобраться без участия Эндрю. Они уже знают ответ на то, кто им может быть нужен — побитая жизнью собачка, достаточно сильная, чтобы держать тяжёлую вратарскую клюшку в руках, достаточно быстрая, чтобы успеть среагировать и отбить мяч, достаточно ебанутая, чтобы выжить среди всех остальных Лисов. Поэтому их жалкие попытки вовлечь в свой хреновый культ помешанных и отбитых вызывают лишь смех.       Эндрю даже знает, чью «прекрасную» в своей тупости голову озарила мысль спросить его мнение. Ебаный, сука, Джостен.       — Рене выпускается, — продолжает Ваймак, не дождавшись ответа, — и нам нужен кто-то, кому ты не захочешь снести голову в ту же секунду, как увидишь.       — Уже есть такой человек. — Эндрю пожимает плечами и упирается шеей в мягкую спинку кресла.       — Нил не вратарь.       С губ Миньярда всё же срывается смешок. Радует, что Кевин не слышит это предложение: велик шанс, что к своему выпуску он захочет превратить Нила в идеальную машину для экси, которая сможет играть на любой позиции, а этот тупоголовый придурок даже не откажет.       — Нил не может держать рот закрытым дольше трёх секунд — ударить его хочется уже через две.       Ваймак всё продолжает пристально рассматривать скучающего Эндрю, а затем до него наконец доходит намёк, и он сквозь зубы произносит:       — Рене. Выпускается. И я даю тебе шанс выбрать хоть кого-то, чтобы потом не ныл, как было при появлении Нила.       — Дэвид, — слегка растягивая имя, говорит Эндрю. Оторвавшись от спинки кресла и накрыв рукой пластиковые папки с личными делами потенциальных игроков, он лёгким толчком отправляет их обратно в сторону тренера, — нет. Джостен был аномалией. Он лгал в ту же секунду, как открывал свой рот. Он был проблемой — ей же и останется: у него радар по поиску приключений на собственную задницу и мазохисткое желание нырнуть в них с головой и чуть не подохнуть. В следующий раз будьте с Дэем умнее и не проебитесь с выбором. Только меня не трогайте.       — Но если ты его покалечишь… — грозно предупреждает Ваймак, устало вздохнув. Отступает — значит с самого начала был против идеи хоть как-то вовлекать Эндрю в выбор будущего игрока. Всё же умнее, чем те два идиота, ещё не потерявшие надежду взрастить любовь к чему-то настолько бесполезному, как экси.       — Пока он не создаёт проблем — мне плевать.       Несколько минут они проводят в тишине, нарушаемой мирным гудением компьютера, а затем громкий хлопок, словно что-то взорвалось по ту сторону кабинета, заставляет Эндрю слегка вздрогнуть и резко выпрямиться в кресле. Звук откидывает в ночной кошмар, кружит в голове, становясь всё громче — клюшка Рико снова и снова разрезает воздух и влетает в череп застывшего от шока Нила. Он всё падает и падает на пол, глухо стукаясь головой в паркет.       Пальцы до скрипа впиваются в подлокотники — призрачное ощущение липкой крови опутывает кисти. Она пузырится во рту, как настоящая.       Ваймак тоже вздрагивает от неожиданности, поднимается и размашистыми шагами — каждый стук пронзает голову ударами клюшки — направляется к двери, когда Ники влетает в кабинет, чуть ли не врезаясь в грудь тренера.       — Там… — Его лицо побледнело, а взгляд сразу же впивается в обернувшегося на звук Эндрю. Тревога добирается до горла и вцепляется в него изо всех сил пропитанными ядом клыками, — пиздец.       — Наш «пиздец» ещё сидит здесь со мной, — произносит Дэвид. Хотя прекрасно знает, что его команда сплошь и рядом набита проблемными детишками, которые ни дня не могут провести, не влипая в неприятности.       — Нет, вы не поняли. — Ники всё продолжает смотреть на Эндрю и заикаться через слово. — Там Нил и Джек сейчас поубивают друг друга.       После упоминания имени Джостена, Эндрю подрывается на ноги и, грубо отпихнув с прохода Ваймака и Хэммика, вылетает из кабинета и направляется в мужскую раздевалку. Деревяшка опасно трещит от соприкосновения со стеной, когда он одним легким толчком распахивает дверь.       Просторная светлая комната, словно разделённая на две идеально ровные половины длинными лавочками, встречает его привычным запахом чистящих средств от утренней уборки и чем-то сладким. Практически все выкрашенные в бело-оранжевый шкафчики у стены блестят в свете потолочных ламп и лишь в самом центре некоторые из них забрызганы чем-то красным. Особенно сильно выделяется один-единственный — по табличке с именем «Нил Джостен» и фирменным «10» медленно струится вязкая жидкость, отдалённо напоминающая кровь. Пол тоже залит ею, и посреди всей этой картины, в алой луже, лежит Джек, закрывающийся от хаотичных ударов, наносимых сидящим на нём Нилом.       Деревянное тело с трудом двигается — Эндрю оказывается рядом с ними и хватает Джостена за ворот залитой красным футболки. Он резко дёргает его на себя, поднимая, и впечатывает лопатками в ближайшие шкафчики. Нил с горящими от злости глазами пытается вырваться, но Эндрю удерживает его левым предплечьем, вжатым в тяжело вздымающуюся грудь.       Слова застревают в горле, стоит увидеть его лицо и волосы, залитые алым. Не кровь, не тот запах, но больное сознание за секунду отзывается воспоминаниями о кошмаре и тем, что он увидел за одной из дверей. Эндрю приходится до боли сжать кулаки, впиться в ладони ногтями, только мертвенно-бледное лицо Нила, его ледяные глаза и пробитый череп никак не хотят испаряться. Образ наслаивается на реальный — кожа на щеках и шее Нила пошла красными пятнами, на разбитых от пропущенных ударов губах ярким пятном выделяется реальная кровь, под линией челюсти заметны несколько неглубоких полос, оставленных ногтями.       — Эндрю, — на выдохе произносит Нил, замерев и плотно прижав ладони к шкафчикам за спиной. Злость в его глазах не исчезает, но притихает, ведь он видит, как Миньярд пристально осматривает его лицо.       Эндрю молчит, вжимая предплечье в его грудь и чувствуя, как сердцебиение настойчиво бьётся в руку. Правая ладонь — пальцы заметно дрожат — тянется к мокрым волосам и откидывает несколько прядей в сторону. Нужно увидеть, убедиться, прогнать ебаный образ из своей головы. Тревожность отступает, когда он видит, что кожа на левом виске абсолютно целая, кость не вдавилась внутрь, обнажив плоть. Когда привычное тепло обжигает подушечки пальцев. Когда непонятная красная жидкость грубым движением стирается с левой стороны, открывая больше покрасневшей кожи — Нил, никогда не умевший нормально драться, отхватил по лицу несколько сильных ударов от Джека.       Звук его голоса, вновь зовущего его по имени, звучит ярко и чётко посреди жужжащего бедлама мыслей и приглушённых знакомых голосов за спиной, но Эндрю никак не может оторвать взгляд от левого виска, словно за секунду иллюзия развеется и окунёт в жёсткую реальность.       Нил мёртв. Он умер. Эндрю не успел. Пропустил. Опоздал. Его забрали. Вырвали из рук за те несколько минут, что он был занят бессмысленными разговорами в соседней комнате. Это он вновь проебался, будто собственная жалкая жизнь ничему его не научила.       Бесполезный, жалкий кусок дерьма.       Ладонь Нила осторожно накрывает его руку, и Эндрю по привычке немного отодвигает предплечье от груди, прежде чем вновь впечатать его в тело напротив. Джостен давится воздухом от силы удара, но послушно вздёргивает ладонь вверх, до уровня головы. Он замирает, тяжело дыша, и ждёт, пристально смотря на Эндрю.       Требуется несколько десятков секунд, прежде чем истошно кричащее сознание начинает концентрироваться на голубых-голубых глазах. Не лёд — его личный океан потемнел. Не бездна — всё ещё бескранее небо, прожигающее своим светом до глубины души. Шрамы на привычных местах — подушечки покалывает, ведь Эндрю прекрасно помнит каждую выпуклую линию, ведь столько раз скользил по ним пальцами или губами. Сердце, как безумное, танцует под кожей; стоит опустить ладонь на шею и надавить — тепло прожигает до мурашек.       — Эндрю, — вновь зовёт Нил, опускаясь до шёпота. Зовёт и ждёт, пока Миньярд моргнёт несколько раз и сконцентрируется окончательно. — Это не моя кровь. Задело только лицо и одежду — хорошо, что форма цела.       — Нахуй твою форму. — Горло дерёт даже от шёпота, ком тревоги всё ещё плотно застрял на уровне кадыка. — Я оставил тебя на несколько минут, а тебе уже успели по лицу настучать.       — Знаю, — тихо, на улыбке, что пускает очередную порцию мурашек вдоль позвоночника. — Я в порядке.       — Пиздишь.       — Не сейчас. Был бы не в порядке — лежал бы на полу.       — Мне приковать тебя наручниками к батарее, чтобы не искал на жопу приключений? — Отнять предплечье от его груди удаётся с трудом. Настырные мысли всё продолжают со стуком врезаться в стенки черепа, но каждый удар его сердца в ладонь позволяют им становиться всё тише и тише. Это реальность, он реален. — Что за херня у тебя на лице? И куда унесло Дэя?       — Если только к себе: иначе не поможет, — отшучивается Нил, и Эндрю едва сдерживается, чтобы не залепить ему затрещину. — Кевину позвонили, поэтому он вышел. А про это, — он вытирает щёку тыльной стороной ладони, в попытках стереть с кожи красную, немного вязкую жидкость, — спроси у вон того психа.       Эндрю поворачивается к Джеку, что всё ещё сидит на полу, прислонившись спиной к одной из лавочек. На разбитом лице привычное выражение абсолютной покорности и непонимания, ведь он смотрит на стоящего рядом Ваймака, чей взгляд насквозь пропитан раздражением и усталостью. Джек играет давно знакомую роль хуева ангелочка, как и всегда было при тренере, но стоит им с Эндрю посмотреть друг на друга — отвращение. Он сейчас ни слова не скажет, продолжая строить из себя бедную жертву, на которую накинулись без причины и разбили нос и губы.       — Я спрашиваю тебя, — произносит Эндрю, вновь встречаясь глазами с Нилом.       — В его тупорылую голову взбрела идея повторить прошлый год. — Тяжёлый вздох, словно собираясь с силами. — Как когда отец решил поздравить меня с днём рождения.       — Он ведь в конце марта, — восклицает Ники, остановившись рядом с Аароном, что никак не пытался разнять драку, а предпочёл быть лишь сторонним наблюдателем. Не его же дело, да и видно, как он не особо рад, что не Нила в итоге избили.       — Реальный в январе, — поясняет Нил. — Завтра.       — Семестр только начался, а вы уже устроили погром, — вздыхает Ваймак, оглядев раздевалку. — Джек, поднял жопу и начал убираться. Не уложишься до тренировки — будешь наворачивать круги вокруг корта, пока я не устану, — добавляет он и выходит из комнаты, хлопнув дверью на прощание. Дэвид-мне-за-это-не-платят-Ваймак плевать хотел на их разборки: главное, что никто не помер или это не происходит на корте.       Джек меняется в лице в тот момент, как дверь захлопывается — фальшивая маска пай-мальчика испаряется, и губы растягиваются в насмешливой кровавой улыбке, когда он смотрит на немного успокоившегося Нила.       — Кто знал, что на небольшую шутку ты слетишь с катушек, — шипит парень, поднимаясь на ноги, и пытается осторожно вытереть бегущую из разбитого носа кровь. — Весь в папочку?       Тело Нила заметно напрягается, когда он сжимает кулаки, но Эндрю останавливает его лёгким толчком в грудь, призывая оставаться на месте. Только рот ему не заткнёшь, особенно когда он насквозь пропитан злостью и не до конца выпустил накопившиеся эмоции. Нил — бомба, что уже взорвалась, но до конца ли?       — Слышь, ублюдок, — медленно начинает Джостен, и Эндрю не может сдержать лёгкой, незаметной улыбки, — когда всем раздавали мозг, то какой великой хуйнёй ты занимался, что пропустил свою очередь и теперь вынуждаешь нас терпеть свои жалкие попытки самоутвердиться? Да и перед кем? Кучкой ебанутых на всю голову аутсайдеров и тренером, который больше верит в действия, а не в твой пиздёж?       Глаза Джека заметно расширяются, ведь впервые с июня он столкнулся не с идеально отточенным образом Нила Джостена, этаким тряпкой и терпилой, что не вступает в конфликты, а пытается сгладить их или увести в противоположную сторону. Нет, он наконец увидит то, каким он является на самом деле.       — Если бы я настолько был похож на отца, то ты бы не отделался несколькими ударами. Успел забыть, что он был Балтиморским Мясником?       Лицо Нила заметно дёргается от отвращения. Ему даже приходится стиснуть зубы и шумно выдохнуть через нос, ведь даже спустя два месяца с последнего раза он всё ещё с трудом может сравнивать себя с ублюдком Натаном Веснински вслух.       Тогда он не врал, что пытается привыкнуть к этому, рассматривая собственное отражение в зеркале дольше, чем раньше, или не скрывая едких комментариев в сторону всех Лисов, не считая новеньких. Эндрю прекрасно понимает, что этот процесс слишком долгий и болезненный, но необходимый — вскользь они уже это обсудили. От правды, какой бы горькой она ни была, он не убежит, да и нет смысла — Нил останется Нилом, а Натаниэль — лишь одна из частей его личности, которую не стоит бояться и скрывать. Не осудят. Точно не Эндрю.       — Напряги свою пустую головушку и выбери наиболее подходящий вариант дальнейших событий, пока я даю тебе право. — Нил начинает медленно загибать пальцы, продолжая: — С тебя можно заживо содрать кожу. Или медленно снимать её и вырезать мясо по маленькому кусочку — сразу не откинешься, в детстве отец потрудился на славу, вдалбливая в меня информацию о том, что можно сделать, чтобы человек не истёк кровью за несколько минут. Можно перерезать тебе сухожилия сначала на голеностопе, потом под коленями — в таком случае Кевин никогда не заметит твои жалкие потуги выслужиться перед ним: ты потеряешь свою ценность как нападающий. Можно херануть тебя топором, от пупка до ключицы, и наблюдать, как медленно ты будешь пытаться сделать хоть что-то, чтобы остановить кровотечение. Можно прижечь раскалённым утюгом лицо или любую другую часть тела — запах будет просто отменный, тебе понравится, пока будешь блевать и дёргаться на полу, как в припадке. От такого не подохнешь, поверь мне, но ощущение, когда ошмётки обгоревшей кожи будут сползать с твоего тела, не из самых приятных.       Взгляд Эндрю медленно скользит по телу Нила, скрытому просторной футболкой. Часть фраз идеально встаёт в пазл, что он всё ещё собирает о нём и его прошлом. Шрамы Нила он успел выжечь в своём сознании и может даже через ткань найти каждый из них: их касались пальцы, он скользил по ним губами, убеждая, что даже настолько уродливыми, они не отталкивают, а выступают напоминанием о прошлой жизни и смерти, которой удалось избежать. Другая часть фраз пока может быть неподкреплёнными фактами догадками, но Эндрю готов поспорить, что многие из них являются отголосками событий в Балтиморе. Сказанные без запинки, они истошно кричат о том дне, когда были услышаны Нилом — подкидывают картинки, где он один, израненный и перепуганный, находился лицом к лицу с монстром и даже не надеялся избежать смерти. Возможно, именно их Нил услышал в кошмаре этой ночью и поспешил убежать, раз тогда не было шанса.       — Будешь умолять — никто не услышит, так что сразу выкинь из своего лексикона слово «пожалуйста». А, хотя как ты сможешь хоть что-то сказать, когда тебе один за другим вырвут зубы, отрежут и прижгут язык за всю ту хуйню, что я слышу от тебя с июня. Если попытаешься уползти, то можно будет отрубить тебе руки и ноги — нахуй они сдались будущему трупу?       Ладонь тянется к его запястью — чужая дрожь пронзает кончики пальцев. Нил на него даже не смотрит, продолжая прожигать Джека взглядом, но губы заметно поджимаются. Не «не трогай меня» — безмолвная боль и неозвученное «спасибо»: Джостен сам подтолкнул себя к краю. Эндрю не сможет удержать его от падения: он сам должен сделать шаг ему навстречу. Нужно просто подождать.       — Никто даже не дёрнется устраивать тебе нормальные похороны: кому ты, блять, сдался? Повезёт, если подберу закрытый гроб, а не вывезу за пределы штата в мусорных мешках, найду только строящийся дом и спрячу твои останки в цементе будущего фундамента. Стоять будет веками, и какая-нибудь любящая семья, какой у тебя отродясь не было, даже не будет знать, что их счастье строится на чьих-то костях.       Нил заметно задыхается, делая паузы всё чаще. Не ждёт ответа — он не закончил, — но Джек от услышанных красочных подробностей собственной смерти может лишь хмуриться и послушно выслушивать бесконечную тираду.       Эндрю вновь улыбается краем губ, заметив, как Джек, мечтающий залезть Нилу под кожу, не рад увидеть ту часть его характера, что он упорно и тщательно скрывал. Просчитался в своих расчётах, что Джостен — терпеливый лох, не заслуживающий места, что сейчас занимает в команде. Не додумался проанализировать и сопоставить все факты из его биографии, что была обнародована после событий в прошлом году. Не прислушался к гуляющим слухам, что Нил может иметь какую-то связь с исчезновением и последующей смертью Грейсона Джонсона, бывшего защитника «Воронов». Не поверил. Продолжил действовать ему на нервы и оказался не готов к истинному положению вещей.       — Или ты наконец захлопываешь свой рот, прекращаешь выёбываться и запоминаешь одну простую истину — я твой будущий капитан. Мне похуй на твои чувства, внутри можешь ненавидеть меня сколько угодно, но это место я заслужил и делаю всё, чтобы такое доверие к себе не разрушить. Второй шанс тебе не дадут, точно не я. Проебёшься — перейду к вариантам, что упоминал до этого, но выбора у тебя уже не будет: какой мне покажется самым прикольным, тот и выберу. Кивни, если понял.       Джек молчит и никак не реагирует: он застыл, пытаясь переварить всё, что на него вылил Нил.       — Не понял, — губы Джостена растягиваются в опасной улыбке, — пошёл нахуй. Вспомнишь, когда я приду за тобой.       — Да пошли вы, — резко бросает парень, вновь вытирая бегущую из разбитого носа кровь. Он отводит взгляд на секунду, его страх отчётливо слышен в голосе, — пидоры.       Эндрю невольно сжимает запястье Нила сильнее, тем самым перенимая всё его внимание на себя. Не хотел, но тело среагировало само и раньше, чем он смог себя остановить. Последнее сказанное слово не могло не отозваться резкими, секундными воспоминаниями о Сэмюэле и тех фразах, что он часто шептал ему на ухо глубокой ночью. Наряду с ещё одним мерзким словом, он говорил его так часто и чётко, словно пытался выдолбить на задней стенке черепа вместо имени.       Если бы не Нил, осторожно потянувший его за край пальто, Эндрю бы метнул в сторону Джека один из ножей — их тяжесть жгла запястья, просила пустить в ход, пройтись по чужим губам от одного края до другого, чтобы он больше никогда не смог это произнести. Он бы сделал это раньше, обязательно, но даже за годы сессий с Би, хотя бы это слово стало лишь блёклой версией прошлой боли, а не привычным призывом к необдуманным действиями.       — Пидор, — безэмоционально произносит Эндрю, окинув Джека резким взглядом из-под опущенных бровей.       — Чё сказал?       — Пидор тут один, — чуть громче повторяет Эндрю, словно его не услышали, а затем указывает на себя. — Этому, — небольшой кивок в сторону Нила, — клюшкой в своё время сильно досталось, вот он и потерял ориентацию. В пространстве.       Джек недоумённо смотрит то на Миньярда, то на удивившегося Джостена, бурчит себе под нос что-то нечленораздельное и вылетает из раздевалки, слегка хромая. Ники на прощание с широкой улыбкой машет ему вслед, напоминая, что ему ещё нужно убрать весь бардак из-за взорвавшихся в лицо Нилу нескольких пакетов с фальшивой кровью, когда он только открыл свой шкафчик.       — Серьёзно? — наконец смеётся Нил, стоит пальцам Эндрю разжаться и отпустить его запястье. — Потерял ориентацию?       Эндрю слабо толкает его в грудь, заставляя удариться лопатками о металлические шкафчики. В очередной раз жалеет, что в комнате, помимо их двоих, находятся ещё Ники и Аарон, ведь губы горят от желания поцеловать Нила, пока всё не стало ещё хуже. Хотя куда хуже: по венам разлился жар в ту самую секунду, как ебаный Джостен открыл свой рот и наконец указал Джеку на его место.       — Ага, забыл куда бежать нужно, — пустым голосом отзывается Миньярд, но грудная клетка ноет изнутри от широкой хитрой улыбки и пристального взгляда голубых глаз.       — Зачем бежать, если я уже дома?

***

      Громкие басы и восторженные крики людей на танцполе на нижнем этаже «Райских сумерек» разрывают барабанные перепонки и глубокими толчками отзываются внизу живота. Эндрю лениво следит за хаотичными движениями танцующей толпы, прижавшись спиной к барной стойке позади, и медленно потягивает сладкий алкогольный коктейль из высокого стакана.       Нил сидит близко к нему, ведь в пятницу ближе к одиннадцати вечера клуб переполнен желающими оторваться после тяжёлой недели. Он отчётливо касается его тела своим бедром, но если раньше от таких прикосновений Эндрю поспешил бы отстраниться, то сейчас этот жар и твёрдость напряжённых мышц успокаивают и заземляют. Жалкая, эгоистичная мысль пробивается через гул музыки и чужих криков в голове — он надеется, что столик им сегодня не достанется и ещё около получаса они проведут именно так. Рядом. Очень близко. Касаясь, но не настолько откровенно, чтобы Ники, успевший накидаться за прошедшие тридцать минут, выдал очередной двусмысленный комментарий.       Эндрю старается не смотреть на Нила, но прокручивает в памяти момент, как он вышел из ванной в «Лисьей башне», натянув чёрные джинсы и приталенную рубашку того же цвета. Мягкая ткань плотно обтягивала его торс, но была достаточно плотной, чтобы скрывать шрамы — за последний выбор рубашки с просвечивающими вставками Нил бросил звучное «пошёл нахер, Ники, сам носи» и после этого выбирал вещи самостоятельно или доверял в этом вопросе Эндрю. Верхние пуговицы были расстёгнуты до небольшой ямочки между ключицами, что можно было заметить тонкую цепочку, на которой он постоянно носил ключ от дома в Колумбии. Его ясные голубые глаза и медные волосы ярким контрастом выделялись из общей цветовой гаммы — били под дых резко и беспощадно. Мелькнувшая тогда на губах улыбка выдавала, что он прекрасно научился считывать эмоции Эндрю по глазам и видит больше, чем есть на первый взгляд, но был достаточно умным, чтобы смолчать и не ткнуть в это носом. Хотя бы до момента, пока они не останутся одни. Единственное, что оказалось новым — проявившиеся к вечеру очертания синяков на левой скуле и припухшая, разбитая губа из-за утренней драки с Джеком.       Сейчас, находясь так близко и запрещая себе смотреть, Эндрю не то, чтобы сходит с ума от желания прикоснуться больше или прижаться к Джостену губами, но немного рад, что таким видом удалось ненадолго заглушить образ из кошмара, который стоял перед глазами с трёх часов ночи. С остальным помогут оглушающая музыка в клубе и алкоголь. Всегда помогали: иначе он бы никогда не задержался здесь так долго.       Разобравшись с другими клиентами, к залипающему в пространство Эндрю и молчаливо пьющему газировку Нилу подходит Роланд. Его лицо вновь расплывается в широкой улыбке, и бармен опускает на стойку новый стакан с коктейлем, заранее подметив, что Миньярд почти закончил с этим. Затем его взгляд уже в пятый раз за сегодняшний вечер останавливается на синяках на лице Нила, и тёмно-карие глаза сужаются.       — Может, вам всё же подарить мягкие наручники? — говорит он, усмехнувшись, но стоит Эндрю медленно развернуться и метнуть в его сторону прямой, угрожающий взгляд, как ладони поднимаются в воздух и он делает незаметный шаг назад. — Просто предлагаю. Не настаиваю. Но судя по лицу Нила — кто-то забыл о границах.       Эндрю давит в глотке фразы: нет смысла объяснять, Роланд не поймёт. Он не всегда слышал «нет» и стремился сдвинуть границы резко и быстро: единственный правильный выход в его понимании. За пределами барной стойки он всегда был импульсивным, дерзким, знающим, чего именно он хочет и в каком количестве. Он не умел и не мог заставить себя ждать. Сначала и он пытался стать «спасателем», но не учёл, что Эндрю не хотел, чтобы его спасали. Услышанным, понятым, принятым — да, но не спасённым: не за чем спасать. Он должен был выкарабкаться самостоятельно.       Нет смысла объяснять, ведь никто до сих пор не понимает, как Нилу удалось настолько крепко перетянуть внимание бездушного монстра на себя, как он не сбежал после пары месяцев. Об их разговоре, когда Эндрю доходчиво выплюнул объяснения Джостену в лицо, почему именно он, не знают и никогда не узнают. Это личное. Что-то принадлежащее и понятное только им двоим.       Нил стал тем самым человеком, который идеально подходил для такого неидеального Эндрю. Опасаться стоит, что чёрное нечто, змеями выбравшись через бреши в белой двери в его бездну, захлестнёт с головой, и именно Миньярд переступит черту. Только не Нил. Ни тогда. Ни сейчас. Никогда.       Мысли не могут зацепиться за ярко-голубое «НАВСЕГДА» и закрепить, чтобы не забылось — оно растворяется с беззвучным хлопком. Но это слово Эндрю и не позволит отпечатать в памяти, опасаясь, что зазнается, и жизнь непременно ударит сильнее за очередную проявленную слабость и попытку жить дальше. С Нилом не может быть «навсегда» — Миньярд уже сделал свою бессрочную ставку на несомненный проигрыш. Пока может довольствоваться лишь «сегодня» и «сейчас». Этого достаточно. Не стоит просить о большем.       — Я не настолько тупой, каким ты меня считаешь, — спокойно произносит Нил, обводя указательным пальцем край стакана с тёмной газировкой. Насмешливый взгляд Роланда на свои разбитые в драке костяшки он предпочитает игнорировать.       — Я и не считал тебя тупым. — Улыбка бармена снисходительная, но без издёвки. — Недальновидный немного, ребёночек ещё, но точно не тупой. — Он поворачивается к Эндрю, слегка облокачивается на барную стойку, чтобы оказаться ближе, но не коснуться, а затем добавляет: — Кому же ты вновь позволил разукрасить его прекрасное личико?       Голос Роланда звучит мягким, игривым укором, но тяжёлое, ядовитое «это твоя вина, монстр» прямиком из бездны на дне его души ударяет сильнее, прежде чем раствориться, заглушаемое тяжёлыми басами музыки с танцпола. Такой же вопрос он слышал от него прошлой весной, когда Нил появился в «Райский сумерках», пережив Балтимор. Даже сказан с той же интонацией, что и тогда. Ему «жаль, что такое запоминающееся лицо, как у Нила, обезображено шрамами и синяками». Эндрю «следовало оберегать свою игрушку лучше». Даже если Нил никакая, блять, не игрушка. Никогда ей не был. Никогда ей не станет.       — Я в силах за себя постоять, — резко отрезает Нил. Не выходит из себя, но лёгкое раздражение всё равно можно уловить по на секунду напрягшейся шее.       — Конечно-конечно, я прекрасно это вижу. Боюсь только, что в следующий раз ты придёшь с новыми синяками после попыток «постоять за себя».       — Я не буду прятаться за его спиной, — чётко и громко, пытаясь перекричать сменившуюся ди-джеем песню, — мы теперь на равных.       Эндрю не может сдержать тихой усмешки. Ладонь опускается на бедро Нила и слабо сжимает — молчаливое «не трать силы и не ведись на провокации, идиот», как и тихое подтверждение последних слов.       Обещание о защите в обмен на поддержание гиперфиксации Кевина на Ниле осталось далеко позади. Они друг другу ничего не должны. Всё, что у них есть сейчас — держитесь подальше, не трогайте, не смейте лезть, — строится на постоянно возрастающем доверии и медленных, слепых шагах в неизвестность. Что-то сокровенное для двоих — будоражащее и до хруста ломающее рёбра от каждого небольшого взаимодействия. Что-то драгоценное, как стеклянные фигурки, что Эндрю покупает для Би в аэропорту, возвращаясь с игр. Что-то, что никогда не достигнет счастливого конца — его вообще не существует в этом мире, так, сказки для глупых, наивных детей. Всего лишь обоюдный выбор Нила, который вряд ли научился задумываться о настолько далёком будущем, и Эндрю, который по привычке просчитал возможный исход и поставил на собственный проигрыш, чтобы не утонуть в боли, когда этот день настанет.       — Да и вряд ли тебя это как-то должно заботить, — пожимает плечами Нил, отпив газировки, но не разрывая пристального зрительного контакта с улыбающимся Роландом.       — Меня это и не заботит. Просто вон та девушка, — бармен указывает пальцем влево, на противоположный край длинной барной стойки, — бывает у нас уже не первый раз и столько раз пищала от восторга, что «это сам Нил Джостен, знаменитый инсайд «Лисов» из университета Пальметто». Твой сегодняшний вид порядком её огорчил.       Нил даже не поворачивает головы, чтобы посмотреть на нужную девушку. Эндрю же скользит по ней незаинтересованным взглядом, в один глоток допивает свой коктейль и с глухим стуком ставит его на барную стойку. Глупую ложь Роланда можно раскусить за секунду: девушка ни разу за вечер не посмотрела в их сторону. Его попытка проверить и подловить Джостена провалилась, не успев начаться. Видимо, Хэммик, до ухода на танцпол шепчущийся с Роландом подальше от них, выиграл тупорылый спор и ещё с неделю будет всем вокруг рассказывать об этом.       — Что, даже не посмотришь? — с улыбкой продолжает парень, откидывая в сторону пепельную чёлку, что постоянно лезет в глаза. Его взгляд на несколько секунд задерживается на Эндрю — видимо, подловить пытались именно его, — но не получив нужной реакции обречённо вздыхает.       — Не вижу смысла. — Нил опирается локтями на стойку, сцепляет покрытые шрамами пальцы в замок и кладёт на них подбородок. — Мой тебе совет: в следующий раз не спорь с накиданным Ники. У него слишком быстро развязывается язык от выпитого.       Роланд звонко смеётся и, заглянув под стойку, достаёт новую запечатанную банку газировки для Нила.       — Эх, он своим пьяным трёпом весь кайф обломал.       — Он и трезвым его обламывает. — Губы Нила трогает улыбка, но не из-за диалога, а от того, как Эндрю медленно водит по его бедру самыми кончиками пальцев. — Это же Ники.       — Тогда я спрошу в лоб, — добавляет Роланд, вновь переводя взгляд на Эндрю, который пустым взглядом выискивает танцующего в самом центре зала Хэммика и жалеет, что он сейчас не рядом, чтобы одарить его несколькими ударами в живот. Так, для профилактики. — Эндрю, ты действительно не делишься своим или это касается только Нила?       Миньярд не спешит ответить на глупый вопрос: вновь Роланд не поймёт. Своим он не делится, но отпускает, если такие люди ошибутся хотя бы раз. Нил — свой, с огромной наивной припиской «а что если…» и уровнем уверенности в нём, который достиг сорока одного процента.       Он не может отрицать, что они нужны и не нужны друг другу в то же самое время. Что пока они держатся на неидеальном балансе — взаимных отдаче и потреблении. Неидеальном лишь потому, что Эндрю забирает слишком много, а Нил не требует ничего взамен. Сколько ни старайся, он не сможет восстановить равновесие весов. И когда Нил окончательно убедится, что в его жизни остался ещё один монстр, ненасытно пожирающий всё на своём пути, даже если сидит на цепи, весы с дребезгом разобьются о землю и больше никогда не достигнут баланса. Вот он, конец, во всех его проявлениях.       — Он не в твоём вкусе, — наконец пустым голосом произносит Миньярд, но быстрый взгляд, каким он одаривает Роланда, заставляет бармена вновь отойти назад, на безопасное расстояние. Этот взгляд он видел каждый раз, когда нарушал границы и распускал руки. Тяжёлый и предупреждающий, что ещё одно неверное движение или слово, и лёд точно потребуется не для коктейлей. — К тому же ты сам видел, как до него долго доходит. Заебёшься пытаться.       — Или же всё дело в тебе, — смеётся Роланд и, одарив Нила хитрой, но довольной улыбкой, удаляется выполнять заказ очередного клиента на другой стороне барной стойки.       Эндрю и без него знает, что дело в нём. Он позволил Нилу остаться и когда-нибудь вновь поплатится за собственный эгоизм, как когда-то с Кэсс. В своё время бездна окончательно победит: утопит в угольно-чёрном океане и не позволит довериться ещё хоть раз. Лимит окончательно будет исчерпан.       Но пока он его. На сегодняшний день. На сегодняшний вечер. На сегодняшнюю ночь. Нилом Эндрю не поделится ни с кем, пока он сам не решит уйти.

***

      До дома в Колумбии они добираются к полуночи, и когда Кевин, что весь вечер провёл или в телефоне, или закидываясь алкоголем, и такой же ужранный в хлам Ники скрываются в комнате Хэммика на первом этаже, а за Аароном оглушительно громко захлопывается дверь на втором, Эндрю и Нил по привычке уже оказываются на небольшой кухне.       Комната встречает их ярким светом от двух круглых белых плафонов под самым потолком и размеренным шумом работающего холодильника.       Нил сразу же направляется к светло-коричневому шкафчику рядом с плитой и вытаскивает недопитую бутылку виски и несколько стаканов, а Эндрю легко запрыгивает на кухонный остров и упирается ладонями в прохладную поверхность. Бровь заметно поднимается, изогнувшись, но он не говорит ни слова, продолжая наблюдать, как следом Нил откручивает пробку, наполняет оба стакана золотистой жидкостью и протягивает один из них ему.       Нил пьёт не часто, в основном с людьми, с которыми он чувствует себя в полной безопасности, и когда нет нужды держать язык за зубами, ведь они и так знают подробности его прошлой жизни. Он редко предлагает выпить сам, лишь в моменты, когда тревожность острыми шипами сковывает тело, но никак не может отпустить, позволив расслабиться и дальше плыть по течению. Или же если хочет что-то сказать, но сомневается, прокручивает всё в голове раз за разом, пытаясь подобрать слова — редкое исключение, но всё же существующее в его жизни.       Видимо, тикающая бомба в его груди взорвалась не до конца, вылившись в драку с Джеком, и всё ещё ведёт тягучий, медленный отсчёт до следующей разрушительной волны. Видимо, Эндрю умудрился проглядеть этот момент, весь день борясь с собственными демонами и болтаясь между реальностью и картинками, подкидываемыми никогда не затыкающейся бездной.       Алкоголь привычной горечью прознает язык и острым жаром скользит по горлу вниз — Эндрю делает лишь небольшой глоток, зная, что из-за выпитых в «Райских сумерках» коктейлей и шотов опасная грань уже близко, и отставляет недопитый стакан в сторону.       Нил на секунду морщит нос от виски, но тут же расслабляется. Кожа на его щеках вспыхивает, только взгляд всё ещё пристальный, обращённый к нему — глаза, освещённые лампами под самым потолком, блестят тёплым голубым светом. Он делает шаг вперёд, становясь ещё ближе к сидящему на кухонном острове Эндрю, и замирает, упёршись руками в светло-коричневую поверхность по обе стороны от его тела. Замирает и смотрит, едва слышно дыша. Вверяет контроль — даёт шанс первому пересечь черту, если хочется.       Эндрю притягивает Нила к себе за подбородок, позволяя их губам встретиться. Жар простреливает голову, и горечь выпитого алкоголя ярче ощущается на языке. От его тихого выдоха, скользнувшего по коже и под неё, всё глубже и глубже отпечатывая момент самого первого прикосновения, вспыхнувшее возбуждение скребётся внизу живота. Каждую попытку вдохнуть Эндрю пытается поймать горящими губами, швыряя и себя, и Нила к опасной границе, которую сегодня он точно будет не в силах переступить: бездна всё ещё свирепо бушует в его груди, а эффект плацебо должен остаться лишь поцелуями, не чем-то большим.       Настырная ладонь, желающая эгоистично прикоснуться больше — почувствовать, впитать, отпечататься на его коже, — скользит по линии челюсти вверх. На ходу пальцы задевают свежие синяки и отчётливый рубец от ожога под левым глазом — губы Нила мимолётно изгибаются в улыбке — и замирают, когда достигают виска. Горячая кожа ровная, ни намёка на открытую рану от треснувшей от удара кости. Эндрю запоминает, выдалбливает это ощущение на задней стенке черепа, потому что это реальность. Тот Нил был иллюзией, кошмаром, издёвкой и заслуженным наказанием; так и останется по ту сторону исполосованной белой двери и никогда не выберется наружу. Этот Нил — истинность, всё же сбывшаяся мечта, не достойная его награда, которой можно довольствоваться только здесь и сейчас. Что было в прошлом не имеет значения, что несомненно наступит — неважно: выбор был сделан. Когда они достигнут конца — неизбежного и уже принятого, — Эндрю разберётся с последствиями сам. Это только его ноша и его проблема.       Нил прикасается осторожно и медленно. Сначала кончики пальцев опускаются на предплечье, надёжно скрытое чёрной повязкой и плотно обтянутое ножнами. Затем чувствуется его горячая ладонь — лезвия глубже вжимаются в кожу, в уродливые шрамы, змеями изрезавшие запястье. Он вновь замирает, не пытаясь притянуть ближе к себе или оттолкнуть. Ему достаточно даже такого касания: эту грань они переступили всего несколько месяцев назад, и Нил всё никак не может насытиться, цепляясь за запястья Эндрю при каждом поцелуе. Когда-нибудь они сделают ещё шаг — Эндрю позволит не только увидеть свои жалкие попытки вырваться из лап монстров, но и обжечь кожу напрямую, а не через повязки. Обязательно когда-нибудь, ведь Нил не оставит новых — поможет хоть на чуть-чуть заглушить давно исчезнувшие следы укусов, оставив на память лишь тепло, а не боль.       — Эндрю, — тихо шепчет Джостен, слегка отстранившись, но прижавшись лбом ко лбу Миньярда. Медлит, подбирает слова. Лучше бы заткнулся, если сомневается, но Эндрю даёт ему время высказаться, прежде чем выберет свой ответ.       Его рваное дыхание колет мокрые губы и взрывается в грудной клетке опасным желанием, что ядом оседает в каждой клеточке тела, а затем он ещё тише добавляет:       — Наверное, мне сегодня стоит поспать на диване в гостиной.       Голубая радужка его глаз сплошь пронизана виной — Нила хочется ударить за этот его взгляд, ведь Эндрю понимает причину такого решения. Ебаный Джостен не винит его за тот случай в начале января, когда он невольно дёрнулся во сне из-за кошмара и в отместку получил неглубокую царапину на шее, что исчезла через пару дней. Он всё же по-глупому бесполезно винит самого себя, что выступил триггером. Он не боится пострадать. Нет, он вновь бесполезно задумывается о том, как это может повлиять на Эндрю.       — Не думаю, что сегодня будет иначе, — продолжает Нил, тяжело вздохнув. Сомневается, что уставшее тело можно будет проконтролировать. Не хочет повторять ошибок и убегает, как и всегда сбегал, потому что это он умеет делать лучше всего.       Только Эндрю не из тех, что бежит. Никогда не убегал, в какое бы дерьмо ни окунала его сучья жизнь. Соврал бы, если бы сказал, что Нил не приложил руку к событиям той ночи, но этому бегунку не вдолбишь в его тупую голову, что вина — бесполезное чувство, что идёт бок о бок с сожалением и стыдом. Его следует глушить в себе в ту же секунду, как оно загорается в груди и начинает неистово скрести по рёбрам. Не можешь глушить — игнорируй, но не смей позволять ей взять верх, ведь исход всегда будет один.       Лёгкий удар раскрытой ладонью прилетает в центр груди Нила, и он делает небольшой шаг назад.       Эндрю медлит несколько секунд, взвешивая варианты в своей голове, а затем чёрные повязки одна за другой соскальзывают с предплечий. Следом он расстёгивает ножны и стягивает с рук, выставляя на обозрение бледную кожу с мерзкими кривыми полосами старых шрамов на запястьях.       Без привычной защиты неуютно до кома, возникшего глубоко в глотке, но Нил никогда не прочитает это по его лицу: безэмоциональная маска плотно сидит на лице, чтобы никто не смог прочесть реальные чувства. Это всё ещё его личное бремя, которое Джостен не облегчит по щелчку пальцев. Он не спасатель. Никогда им не был и не будет. Но лгать и отрицать, что он не является той искрой, которая своим жаром подталкивает к медленному расширению границ, было бы слишком глупо.       Мягкая ткань и ножны с глухим стуком врезаются в грудь Нила — Эндрю добровольно делает шаг по хлипкому, шатающемуся мосту, что соединяет его и Джостена. Доверие нужно заслужить, отдав что-то важное — он уяснил это ещё в детстве. Он доверяет Нилу достаточно, чтобы принести такую с первого взгляда ничтожную жертву хотя бы на одну ночь: мысли когда-нибудь затихнут, их можно будет начать игнорировать, но шанс доказать своё доверие может и не появиться вновь.       Видимо, общение с этим безбашенным камикадзе плохо влияет на него, раз он снова решил рискнуть.       — Я… — начинает Нил, смотря на Эндрю большими от шока глазами. — Ты уверен?       — Не задавай тупых вопросов. Если что-то пойдёт не так — подставишь правую щёку.       Миньярд притягивает Нила к себе за запястье, впивается пальцами в его шею — крепко, но недостаточно, чтобы причинить боль — и смотрит пристально и настороженно, ожидая, что его жест доверия с минуты на минуту отвергнут. Он готов услышать отказ. Он должен услышать звонкое «нет», чтобы не надумать себе лишнего, не зазнаться, не утонуть в нём ещё больше.       Только Нил прижимает повязки и ножны к груди, как самое ценное и дорогое, что есть в этом мире. Он уже сберёг их один раз, перед самым отъездом в Истхейвен — сможет сделать это и сегодня. Не воспользуется данным гарантом безопасности — по-идиотски доверяет ему, хотя не стоило.       Если бы он только видел, что творится по ту сторону двери, ведущую в чёрную, удушающую бездну Миньярда. Если бы он только знал. Только Нил или слишком тупой, или же слишком умный.       — Если что-то реально пойдёт не так, — вновь повторяет Эндрю, твёрдо и серьёзно. Предупреждает, ведь умолять не в его дерьмовом характере, — ты включишь свой режим «бегунка» и свалишь от меня подальше.       Эндрю несомненно сделает всё, чтобы тот окровавленный Нил из его кошмаров никогда не стал реальностью. Чтобы та фраза, сказанная синими, мёртвыми губами, никогда не оказалось правдой. Чтобы та ситуация, что он видел за одной из дверей в собственной бездне, никогда не произошла. Но он не всесилен. Обязательно проебётся. Столько раз уже ошибался — не стоит надеяться, что сейчас будет иначе.       Нил тихо смеётся. Не издевается, не обесценивает его едва скрытые тревогу и страх. Просто смеётся, словно нет никакой опасности, да и монстра он не боится. И от его смеха грудная клетка будто рассыпается на части — кости ломаются под напором тепла и неистово бьющегося сердца, что рвётся к нему, как мотылёк к обжигающему разрушительному свету.       — Прошлой весной ты уже позволил мне остаться, — тихо произносит Нил. Горячие губы касаются переносицы, вжимаются в кожу, задерживаются, словно пытаясь утянуть все токсичные, разрушительные мысли из головы. — Или терпи, или оттолкни по-настоящему: сам я теперь не сбегу. Не дождёшься.

***

      Ледяной холод пронзает босые ноги, скользит по телу всё выше и выше, пока не впивается в горло — невидимая лапа монстра стискивает так сильно, что кожа скрипит и вспыхивает острой точечной болью. Убежал бы, да только позади беспросветная тьма без отчётливого конца и границ, а впереди — длинный больничный коридор, едва освещённый потрескивающими и мигающими флуоресцентными лампами. Кафельная плитка на грязном, захламлённом полу местами разбита, обнажая заострённые края — одно неверное движение, и Эндрю раздерёт ноги в кровь. И двери, двери, двери. Вросшие в грязные стены, разбитые и треснутые, исцарапанные ногтями, заляпанные бурыми, как чёрными, следами запёкшейся крови. Запертые и уже приоткрытые. Около десятка, растянувшиеся по всему длинному коридору. Носящие ненавистные слова, что Эндрю запретил себе произносить. Истошно кричащие о боли, скрывающейся по ту сторону.       Коридор редко мелькает в кошмарах — аномалия, уродливое отклонение, дефективность, — ведь обычно Эндрю проваливается во тьму и сталкивается с одним-единственным отголоском паршивого прошлого за раз.       Так почему сейчас он снова здесь?       Парень медленно ступает по ледяной плитке, огибая осколки и небольшие деревянные обломки, и от каждого его шага грязь липнет к коже — на полу остаются чёткие следы, — а пыль незаметной дымкой оседает в воздухе. Приглушённые запахи крови, затхлости и сырости проникают с очередным вдохом всё глубже в лёгкие. Пальцы невольно тянутся к оголённым запястьям — старые шрамы и фантомные следы десятка чужих рук ощутимо покалывают, словно вибрируют изнутри. Ногти впиваются в кожу, скользят и трут до отчётливых алых полос, пытаясь избавиться от мерзкого, липкого ощущения, но они в отместку загораются и холодом обжигают лишь сильнее.       В тишине коридора слышно, как Эндрю резко дёргает одну дверь за другой с левой стороны коридора, но его не пускают внутрь. Он ищет, но вот что именно — неизвестно, ведь стоит задуматься об этом, как всегда громогласный хаос в голове отвечает гробовым молчанием.       Он чувствует себя потерянным и беспомощным, хотя отчётливо помнит, как запретил себе испытывать что-то подобное. Это должно было остаться в прошлом, в глубоком детстве, когда раз за разом проходил один реальный кошмар за другим. Эндрю вырос — уже не тот маленький мальчик, доверчиво тянущийся к чьим-то рукам, просящий немного любви и защиты. Больше ни за что. Больше никогда.       Так почему эти чувства пытаются вырваться из грудной клетки, ощутимо надавливая когтистыми лапами на рёбра, что хрустят и болезненно пульсируют, грозясь сломаться?       Очередная изуродованная дверь справа отзывается тихим скрежетом, но не открывается. Ладонь горит и жжётся — Эндрю одёргивает руку от металла и замечает, что кожа лопнула, обнажив розовую плоть, и начала кровоточить. Истеричное «ПОЖАЛУЙСТА» вперемешку с приглушёнными рыданиями ребёнка пронзает череп и заставляет в страхе отшатнуться назад. Только он не может закричать из-за образовавшегося в горле кома — бесполезно приоткрывает рот и пытается вдохнуть.       Дверь трещит, расходясь под появляющимися на поверхности корявыми буквами. Пожалуйста. Не трогай меня. Пожалуйста. Не надо. Слова накладываются друг на друга, сливаясь в безобразное нечто, они резкими ударами бьются о стенки черепа. Туда и обратно. Снова и снова. Больно. Прекрати. Мне больно.       Очередная попытка закричать всё сильнее застревает в горле, раздражая и разъедая стенки. Эндрю мычит и задыхается — невидимая рука плотно пережала губы. Его тошнит — на языке ощущается кислый привкус вперемешку с пылью. Боль тяжёлым полотном сковывает напряжённое тело, и Эндрю с трудом удаётся направиться дальше по коридору — сбегает, словно это поможет хоть немного заглушить обезумевшие мысли. Лишь в этом месте он позволяет себе убегать, когда терпеть происходящее невыносимо.       Он пропускает дверь за дверью, пытаясь отойти как можно дальше. Не заглядывает в уже приоткрытые, не прикасается к запертым. Босые ноги немеют от боли и холода. В голове загорается мысль, что нужно забиться в угол. Тогда не тронут. Ложь. Оставят в покое. Ложь. Не будет больно. Ложьложьложьложь.       За спиной слышится тихий скрип открывшейся двери, и тело замирает, как по команде. Эндрю не хочет смотреть — знает, что увидит, не мог не догадаться, — но голова всё равно поворачивается на звук.       По грязному полу до самой двери тянутся чёткие кровавые следы босых ног. Не взрослого человека — ребёнка.       Сердцебиение отзывается в висках острыми короткими ударами.       В коридор осторожно выглядывает мальчик лет семи в свободной белой футболке и тёмно-синих шортах длиной до разбитых коленок. Он с трудом держится за металлическую ручку обеими руками, не отпускает, словно стоит отпустить — она тут же захлопнется и отрежет его от мира по ту сторону. Светлые волосы обрамляют худое лицо, большие ореховые глаза смотрят с интересом и настороженностью. На тонких запястьях и хрупкой шее крупными бусинами растянулись бледные желто-коричневые синяки — заживающие прикосновения монстра. Его губы растягиваются в неуверенной улыбке — сомневается, но его учили быть хоть немного приветливым. А он слушался. Несмотря ни на что пытался играть роль и делать вид, что поздней ночью не проваливается в Ад.       Глупый, наивный ребёнок.       Мальчик молчит — кто даст ему право сказать хоть что-то? Когда-то давно он умел разговаривать, но хватило несколько недель, чтобы выбить новые правила глубоко внутри и навечно запечатать рот.       Не разговаривай — молчи.       Отвечай лишь тогда, когда к тебе обращаются — не смей плакать.       Говори только то, что от тебя хотят услышать — терпи.       Поэтому он изучает Эндрю пристальным взглядом и тихонечко покачивается на цыпочках, пытаясь держаться за ледяную ручку. Но с каждым лёгким движением кафельная плитка под ним окрашивается всё новыми следами босых ног, превращаясь в маленький кровавый остров. Остров, сотканный из бесконечных попыток вести себя правильно, чтобы получить хоть капельку любви. Остров, что так быстро оказался затоплен невыносимой болью и красной-красной кровью.       Эндрю тоже нечего ему сказать: дверь была закрыта, значит сейчас не время и не место для ещё одной встречи. Да и вряд ли когда-то найдутся правильные слова: ему не за что извиняться, его не за что прощать.       Эту версию себя он уже осознал и принял — помнит о ней каждый день, вытаскивает со дна, когда слышит ненавистные фразы или добирается до грани, но вот отпустить — не поднимаются руки: он вообще без него выживет? Каждая попытка жить дальше разбивалась ебаной памятью, что в мельчайших подробностях подкидывала прожитые дни и правила, что вбиты в его череп ржавыми гвоздями.       Хочешь, чтобы заметили и полюбили — отдай самое ценное взамен.       Хочешь, чтобы выбрали — говори то, что хотят услышать, а лучше закрой свой рот и улыбайся.       Хочешь, чтобы не было больно — не ври, тебе не больно.       Отвести взгляд удаётся с трудом — рядом очередная белая, разбитая до просветов дверь. Стоит сделать к ней шаг — детский всхлип, что мурашками пробивает позвоночник.       Мальчик качает головой, его губы открываются и закрываются, но звука не слышно. В голове вспыхивает ярко-красное «ПОЖАЛУЙСТА», но лишь на жалкую секунду, прежде чем потухнуть: оно всегда было бесполезным и пустым. Нет смысла просить. Нет смысла умолять. Никогда не было. Никогда не будет.       Дверь приоткрывается с противным скрежетом. Она настолько тяжёлая, что приходится навалиться на неё плечом, игнорируя боль в обожжённых ладонях и обжигающий холод. По ту сторону — полутёмная комната, едва освещённая блеклым светом из-за не до конца задвинутых штор; с трудом можно уловить очертания высокого шкафа и письменного стола справа и узкого прямоугольного комода под самым окном. В самом центре — большая двуспальная кровать со сбившейся серой простынёй. И ткань, и матрас усеяны чёрными каплями и разводами, но Эндрю прекрасно помнит, что при ярком свете они вишнёво-красные.       В нос ударяет резкий запах крови и горелой плоти — Эндрю сразу же вцепляется в ручку двери, тянет на себя, пытаясь закрыть, но ему едва удаётся сдвинуть её даже на жалкий сантиметр.       Он не зайдёт. Только не сюда. Не сейчас. Знает, что стоит переступить порог, как невидимые руки опутают тело, не дадут сдвинуться. Он сможет лишь смотреть, истошно бесполезно орать в своей голове, но не иметь возможность помочь — никто не даст ему права спасти.       Худое обнажённое тело стоит посреди кровати на коленях, заметно дрожит, удерживаемое в крепкой хватке сильных рук. Рыжие волосы спутаны и покрыты тёмной кровью, ледяной взгляд — пристальный, умоляющий, ломающий поперёк хребта — смотрит прямо на него. Каждый шрам на его теле виден как на ладони и кровоточит; на коже можно рассмотреть угольно-чёрные следы от пальцев монстра, где он касался его снова и снова, пытаясь отпечататься намного глубже.       Монстр прижимается ближе к перекошенному от боли и ужаса лицу — в тусклом свете виден его хищный взгляд. Ладонь накрывает чужой рот — давит, вжимает до хруста костей, до крови, струящейся вниз по подбородку. Губы скользят по шее дрожащей жертвы, что даже не вырывается. Пальцы впиваются в талию, прожигая и разъедая до плоти, обугливая кожу. Всё ниже. Ниже. Ниже. Касаются, не спрашивая разрешения. Игнорируют беззвучные крики боли и мольбы. Это ведь его. Принадлежит ему — он может делать всё, что угодно.       Монстр пронзает Эндрю своим взглядом и растягивает губы в кривом оскале, наблюдая за жалкими попытками закрыть тяжёлую дверь и убежать от того, что он уже видел от начала и до конца. Единожды, но даже этого раза хватило, чтобы чётко отпечататься в памяти и возникать каждый раз, когда в реальной жизни они добираются до грани и нужно сделать выбор.       Секунда — тело падает лицом вниз на забрызганную кровью простынь. Оно слабо дёргается, но все попытки глушатся цепкими пальцами, что впились в его шею и всё давят, давят, давят. Чтобы хрустнули позвонки. Чтобы с приоткрывшихся окровавленных губ слетел болезненный стон и оглушительно громкая фраза, ворвавшаяся и окатившая ледяной волной агонии и страха.       Эндрю, больно.       Резкий хлопок закрывшейся двери раскатом грома проходится по пустому коридору. Эндрю чуть не падает, запинаясь об осколки разбитой кафельной плитки, когда стремительно отходит назад.       Сердце болезненно бьётся о рёбра — каждый сильный стук отзывается в трещащих костях и вибрирует в висках. Он успел закрыть дверь раньше, но после каждого удара в груди тихим скрипом отзывается кровать, шелестит постельное бельё, сминаемое окровавленными пальцами, и слышно хриплое, порывистое дыхание вперемешку с мольбой.       Это иллюзия. Жалкое проецирование самого себя и всего ужаса, через который его протащила сучья жизнь. Нил — не Эндрю. Никогда не будет. Эндрю — не все те монстры, оставившие следы на его теле, прожгли кожу и осели на костях как напоминание и тяжёлые путы. Он не допустит, чтобы они поменялись ролями.       Но даже бездна никогда не слышит его. У неё своя правда и токсичная, разрушающая убеждённость, что монстры порождают монстров — переступив с Нилом черту, Эндрю теперь один из них, и даже на такой сценарий вероятность уже никогда не будет равна нулю.       До мурашек знакомый треск и скрип раздаётся слева, и Эндрю резко поворачивает голову на звук. На очередной белой деревяшке, исчерченной кривыми кровавыми полосами, проступило одно-единственное слово. Эти знакомые кроваво-красные кривые буквы, из которых просачиваются чёрные тонкие змеи — туда и обратно, снова и снова, — оставляя в воздухе лёгкую дымку и стойкий больничный запах. Мольба. Не сорвавшийся на корте крик, когда клюшка Рико раздробила кость. Его имя.       Голову пронзает мысль, что это та самая дверь, которую он видел прошлой ночью, именно её он искал, бесполезно тыкаясь в каждую. Нужно встретиться именно с таким Нилом. Попытаться спасти. Ещё раз. Ещё. Ещё. Ещё. Только тогда он сможет принять и отпустить, и больше не увидит его в своих кошмарах.       Пальцы дрожат, когда Эндрю подходит ближе, толкает приоткрывшуюся дверь и делает небольшой шаг, переступая порог.       Комната насквозь пронизана непроглядной тьмой и стойким запахом формальдегида и хлорки, от которого живот скручивается в тугой узел и тошнота медленной поступью скользит вверх по горлу. Эндрю пытается разглядеть хоть что-то знакомое из прошлого кошмара, но горящие, зудящие глаза не могут выцепить привычные очертания предметов.       Осознание накрывает резкой волной. Не та дверь. Не тот кошмар. Бездна вновь обманула.       Острая боль впивается в затылок — Эндрю от неожиданности падает на колени, упираясь дрожащими ладонями в мягкий палас. Пытается подняться, но осколки разбитой бутылки лёгкими укусами режут пальцы. Обжигающе ледяная жидкость скользит по покрытой мурашками шее вместе с кровью, пробирается под футболку и фантомными прикосновениями языка касается лопаток. В ушах неистово стучит заходящееся сердцебиение и сбивчивые, рваные вдохи — задыхается, позволив страху окутать уставшее, напряжённое тело.       Надо встать. Развернуться. Знакомый запах забивается в ноздри и подкидывает звук размеренных шлепков, скрип кожи под ядовитыми лапами монстра. Треск мокрой от слюны наволочки ощущается на плотно стиснутых зубах. Крик рвётся наружу — прожигает, рвёт глотку на части, — но так и замирает где-то у кадыка.       Бездна отчаянно хочет сломать, раз из всех вариантов подкинула именно этот. Она прекрасно знает, куда именно нужно ударить.       Затылок пронзает очередная боль — Эндрю за волосы тянут назад, чтобы запрокинул голову. Из бесконечной тьмы появляются очертания широкого тёмного комода. Всё ближе. Всё чётче.       Нет.       Не трогай.       Череп взрывается от резкого удара о край. Кровь заливает правый глаз, чёрными змеями заползает в рот и оседает на языке кислым ядом и пеплом. Слышится смех — истеричный, надорванный, неконтролируемый. Дрожащие пальцы скользят по окровавленным губам, растянутым в кривом оскале — нужно запечатать ебаную неправильную реакцию, — но смех звучит в самом центре головы, в каждой клеточке тела, в каждом уродливом шраме, горящем на запястьях.       Руки бесполезно шарят по полу, пытаясь остановить дьявольскую, бешеную карусель, в которую его затянуло от удара, но перед глазами всё истошно мигает и расплывается, вторя рваным попыткам дышать и поглотить смех. Пальцы касаются чего-то влажного и ледяного — взгляд с трудом концентрируется на кровавой луже и теле, что появилось из тьмы.       Голову прошибает резкий выстрел.       Пепельно-серая кожа отливает блеклой синевой, разбитые губы приоткрыты, выпуская на пол вязкую тёмную кровь. Выпуклые шрамы на правой щеке пересекаются — губы болезненно пульсируют от воспоминаний о каждом ебаном прикосновении к ним. Веки, пронизанные тонкими веточками вен, плотно закрыты. Левая сторона залита кровью — несколько капель засохли на щеке последними слезами боли.       Нил.       Что он делает в этой комнате? Ему тут не место. Это неправильно.       Тяжёлая, массивная ладонь резко впивается в рот, тащит вверх, подальше от распластавшегося тела — Эндрю впечатывают в закрывшуюся дверь с глухим стуком затылка о деревяшку. От напора трещат кости. От сильных пальцев ноют челюсть и зубы. Чужая кожа на вкус солёная, когда язык неконтролируемо прижимается к ладони всего на секунду. Смех заглушается, но не исчезает. Истошный крик пытается пробить грудную клетку. Нет, даже не крик — удар монстра, что приходится в самый центр, пытаясь заткнуть.       — Давно не виделись, Эй-Джей.       Эндрю давится воздухом, сдавленно, хрипло кашляет в чужую руку. Ногти до крови впиваются в массивные татуированные предплечья — скребут, пытаются прорвать кожу, утопить в агонии и заставить отпустить.       Ему нужно проверить Нила. Он обязан спасти Нила.       Тошнота и мигающие перед глазами яркие огни мешают сосредоточиться и выхватить скрытые в ножнах лезвия. Но их и так нет — пробитая кровоточащими ранами кожа на запястьях осталась без привычного щита.       Удар кулаком мажет по чужим рёбрам, не приносит должной боли: он навсегда останется слабее, сколько бы ни прошло времени. Только тёмные глаза монстра отчётливо блестят посреди тьмы, а тонкие губы растягиваются в ужасающей улыбке, наблюдая за жалкими, кривыми попытками Эндрю сопротивляться.       Ноги, оторванные от пола, глухо стучат о дверь, а ногти всё глубже и глубже впиваются в ладонь, что зажимает рот. Никто не услышит, как он отчаянно борется за никогда не принадлежащую ему свободу. Никто не придёт — никогда не приходили. Не нужно, чтобы они приходили. Им нельзя видеть. Нилу нельзя. Они никогда не должны увидеть его таким.       Жалким.       Беспомощным.       Загнанным животным.              Эндрю пытается оттолкнуть своего личного демона от себя, но он напирает и прижимается к нему — знакомый ненавистный запах его тела опутывает со всех сторон. Кончик носа и губы скользят по левому виску — собирает страх, струящийся через поры, на память. Рука прожигает бедро — сжимает, ощупывает, тянет к себе.       — Скучал?       В голове взрывается истошное «НЕТ», но с запечатанных залитых кровью губ срывается лишь жалкий хрип. Пальцы прожигают кожу, простреливают каждую косточку адской болью.       Главное, что он не видит Нила за своей спиной. Главное, что он не пытается к нему прикоснуться.       Эндрю не жалко. Никогда не было. Это лишь его наказание. Его заслуженная пучина. Его собственная ноша. Он справится — выживет, выкарабкается, вырвет свободу зубами. Не первый раз уже и не… последний?       Это когда-нибудь закончится?       Невидимые ледяные руки в чёрных повязках кольцом сходятся на талии, тянут назад, и тело Эндрю распадается на части, проваливается, проскальзывает через запертую дверь, вновь оказываясь на полу в разрушенном больничном коридоре.       Исполосованная белая дверь дребезжит от ударов по ту сторону — каждый оглушительный стук стирает имя Нила с поверхности, заменяя буквы и складывая их в новые слова.       Эй-Джей

Эй-Джей

Эй-Джей

      Звук усиливается, вибрирует в каждой клеточке, заставляя вздрагивать. Быстрее. Громче. Чётче. Истошно мигает свет, вторя безмолвному крику сознания.       Ворот футболки натягивается, плотным ошейником сходясь на горле — Эндрю тащат по коридору назад, к угольно-чёрной пучине у самой границы. Надо оттолкнуть, но тело не слушается — ноги безвольно скользят по полу, оставляя на прощание кривые алые полосы. Кровь пузырится в горле, мешая закричать.       Ему нужно найти того Нила. Ему нужно спасти его. Он не может умереть. Не там. Только не в той комнате.       — Уходи! — Голос низкий и резкий, приказывающий. Он кажется слишком знакомым. — Его там нет.       Они уже на границе — Эндрю чувствует странно-тёплое дыхание беспросветной тьмы за своей спиной. Пытается ухватиться за кафельную плитку, но ломает ногти, игнорируя пульсирующую боль в подушечках пальцев. Хочется ответить, но язык тяжёлый, даже не шевелится, стоит приоткрыть рот. В ушах — белый шум и размеренные глубокие толчки сердцебиения. Знакомые. Родные.       — Твоего Нила там нет.       Его в последний раз резко тянут за ворот и швыряют во тьму — Эндрю чувствует, как она опутывает его тело, проглатывает и утаскивает всё ниже, всё дальше от границы больничного коридора. И прежде чем провалиться окончательно, он замечает пустой, безэмоциональный взгляд ореховых глаз, светлые волосы и чёрные повязки до самых локтей.       Он видит самого себя, так и оставшегося в бездне.       Открыть глаза удаётся с трудом: Эндрю, затянутый в тёплую тёмную пучину, не хочет выбираться на поверхность.       Размеренное сердцебиение тягучими толчками отзывается в самом центре черепа, и до парня не сразу доходит, что оно принадлежит не ему, а мирно сопящему рядом Нилу. Эндрю не может отстраниться сразу, продолжая лбом прижиматься к его груди и прислушиваться к тихим ударам — успокаивает и заземляет.       Это реальность, где все монстры мертвы и никогда не утопят в боли. Никогда больше не оставят на его теле очередные следы, которые нельзя стереть подчистую и забыть, как страшный сон. Не иллюзия, наполненная старыми правилами, кровью и неспособностью сказать хоть что-то и быть услышанным.       Это реальность, где Нил жив и на ещё один день остаётся рядом. Вряд ли превратится в ту жалкую копию, которую так и не удалось спасти. Не мираж, где его личный монстр забылся и переступил черту, уподобившись тем, кто когда-то сломал его самого.       Ладонь невесомо скользит по талии и замирает, добравшись до спины — не притягивает ближе, но и не отталкивает. Тепло его тела можно прочувствовать даже через просторную футболку Эндрю, что Нил выудил из шкафа и нацепил на себя перед сном. Привычный, родной запах проникает в лёгкие, притупляя ощущения крови и страха, что осели на языке и в глотке.       Минута плавно перетекает в две, три, десять — тягучий ход времени не ощущается. Эндрю кажется, что он всё ещё объят тёплой беспросветной пучиной, что не даёт опуститься обратно на дно, но и не вытягивает его наружу. Стук сердца напоминает о часах в «Лисьей башне» — тихое тук-тук-тук-тук заколачивает вход в бездну до следующего раза, когда он добровольно прыгнет с обрыва ей навстречу.       Би упоминала, что это один из способов бесконечной борьбы с прошлыми травмами и необходимый шаг вперёд к относительно спокойному будущему. Только она никогда не поймёт, что дело совсем не в борьбе — дело в боли. Она насквозь пробивает его тело и сознание, помогает знать своё место и не терять ощущение реальности, ведь даже год спустя Эндрю всё ещё привыкает к существованию без тех таблеток.       Если в реальности Нила можно убедиться прикосновениями, что обожгут кончики пальцев и мирным стуком сердцебиения вобьют правду поверх всех воспоминаний о прошлом, то в собственной поможет именно боль. Даже небольшой — пульсирующей, колющей, острой — будет достаточно, чтобы убедиться, что он жив, а не безвольная кукла, какую долгие годы из него пытались слепить.       Эндрю едва заметно вздрагивает, когда ладонь Нила оказывается на его затылке, и пальцы ласково скользят по светлым прядям, перебирая и окутывая очередной волной спокойствия.       Глаза закрываются снова — он позволяет, хотя стоило бы оттолкнуть, ведь в мыслях вспыхивают тусклые воспоминания о Кэсс. Её ласковая улыбка и осторожное прикосновение, когда она впервые погладила его по голове. Сказанная с любовью — ложь, ложь, ложь — фраза «Добро пожаловать домой, Эндрю», что подарила надежду. Напоминают о неправильном выборе, что он сделал, поддавшись неизведанным ранее чувствам — тогда он не знал, насколько больно будет падать обратно на дно.       Только Нил — не Кэсс, поэтому ему можно. Только сегодня. Только сейчас. И если когда-нибудь он тоже воткнёт нож ему в спину, то это будет только его ноша и его проблема. Эндрю готов к такому исходу: этот вариант он держит в голове с того момента, как выбрал его прошлой весной.       — Кошмары? — тихо спрашивает Нил, и Эндрю наконец отрывается от его груди.       Голубые-голубые глаза завораживают и притягивают — ему удалось выкинуть все бесполезные мысли из головы за секунду, за один только внимательный взгляд обращённый на него. Губы растягиваются в лёгкой, сонной полуулыбке, и что-то скребётся в груди Эндрю, пытаясь вырваться наружу оглушительным ярким фейерверком. Его сердцебиение всё ещё фантомной пульсацией отзывается на коже, или же Миньярду удалось вновь перенять его себе, как он обычно делает с некоторыми эмоциями.       — Надо было разбудить, — в горле першит и саднит, как часто бывает после кошмаров.       — А ты спросонья смог бы ударить, чтобы синяки получились симметричными? — Нил едва слышно усмехается под тяжёлым взглядом Эндрю. Не издевается, но напоминает о фразе, вскользь брошенной на кухне глубокой ночью. — Ну уж нет, довольствуйся таким видом.       — Их бы вообще не было, если бы ты согласился с моим планом и не выёбывался, — резко отвечает Эндрю, вызывая ещё один смешок.       Нил наклоняется ниже, и обжигающе горячие губы оказываются на переносице — короткий поцелуй мурашками пробивает позвоночник, заставляя крепче сжать его талию. Его пальцы всё скользят по затылку — вверх и вниз, вверх и вниз. Напоминают тёплые волны пучины, в которую Эндрю затянуло после кошмара — он всё бы отдал, чтобы время сейчас действительно остановилось.       Удивляет, что такой, как Нил, иногда может быть настолько нежным — редкая аномалия, приятное отклонение, притягательная дефективность. Его никто не учил подобному, да и кто бы в его ебанутой семейке смог? Он может лишь пытаться и учиться самостоятельно, ведь и Эндрю не знает, как нужно и стоит ли. Но даже эти его жесты насквозь пропитаны искренностью, от которой спирает дыхание и болезненно сжимаются рёбра. Их хочется отзеркалить и вернуть обратно в троекратном размере. Когда-нибудь получится. А пока он может скользить самыми подушечками пальцев по его спине, по чёткой линии позвоночника, скрытой под футболкой. Бесполезное действие, что не подарит ни грамма той нежности, что он получил от него, но когда-нибудь Эндрю обязательно поймёт, как.       — Может, и согласился бы, если бы ты предложил его ещё раз десять. До меня же долго доходит.       Миньярд не видит, но чувствует, как губы, вновь прижавшиеся к его коже растягиваются в улыбке. Ощутимо хитрой и довольной: Нил знает, что нужно сказать, чтобы выбить весь воздух из лёгких, затопив их обжигающим до покалывания теплом и заставив ненавидеть ещё больше, чем было до этого.       Роланд просчитался, когда сказал, что всё дело именно в Эндрю. Не учёл, ведь не понимает, каким он является на самом деле. Он видел лишь фасад и небольшие проблески реального Нила Джостена через трещины на его искусно созданной маске. Для баланса нужны как минимум двое; для идеального в своей неидеальности — именно такой Эндрю и именно такой Нил. Одинаковые, но в то же время разные. Находящиеся во взаимном притяжении друг к другу, но прекрасно существующие и по отдельности. Правильные в своей неправильности. Бегунок, что на какое-то время остановился, и монстр, что заново учится доверять.       — Попробуй в следующий раз, — добавляет Нил, и тут же слышит в ответ:       — В следующий раз я закопаю тебя первым.       Нил тихо смеётся, а Эндрю тянется выше, чтобы поцелуем прикоснуться к его шее и собрать неожиданно ускорившийся пульс. Губы слегка дёргаются, расплываясь в незаметной улыбке, ведь на привычное касание тело Нила отозвалось лёгкой дрожью.       Надо бы заткнуть Джостену рот, но хочется услышать, что ещё он может выдать, какой фразой сегодня убедит в правильности выбора и сильнее заглушит поблёкшие картинки из недавнего кошмара.       — Сколько же лет тебе дадут за мою смерть?       — В лучшем случае — тридцать. — Тёплая кожа под губами покрывается мурашками в ответ на каждый оставляемый короткий поцелуй. Дыхание сбивается, подталкивая к грани, которую, возможно, сегодня Эндрю позволит себе переступить. Совсем немного. Если только на чуть-чуть. — В худшем — пожизненное.       — Как будет время, подумай, на какой из двух вариантов ты подписался, когда позволил мне остаться, — тяжело дыша произносит Нил и, осторожно прикоснувшись к подбородку Эндрю, заставляет их взгляды встретиться. Смотрит долго и неотрывно, и его губы вновь трогает коварная улыбка.       Нил готов выстрелить — Эндрю готов принять это и потонуть в жаре, что несомненно накроет его с головой. С ним просто не может быть иначе: он точно знает, куда бить. Бездне придётся постараться, чтобы исказить воспоминания о нём, когда всё закончится. Это ведь ебаный Нил Джостен и его ебаный язык без костей — такое не забывается, даже без его ненавистной исключительной памяти.       — Свой выбор я уже сделал, так что всё зависит от тебя.