🦊
7 апреля 2025 г., 01:44
Когда Лола с паскудной усмешкой отстранилась от него, Натаниэль уже не чувствовал пальцев. Ни на левой, ни на правой руке — только пульсирующее эхо боли, разливающееся горячими всплесками до самых плеч. Он не был уверен, плачет ли до сих пор: что-то текло по лицу — возможно, кровь, возможно, слёзы — было тяжело понять. Голос он сорвал где-то на середине допроса, повторяя одни и те же ответы и сбиваясь лишь на крики и мольбы остановиться. В какой-то момент она словно перестала ждать от него ответов, лишь проверяла, сколько ещё Натаниэль сможет выдержать и остаться в сознании.
Тело перестало быть чем-то понятным, знакомым, оно стало беспомощной клеткой, но даже тогда Натаниэль по привычке пытался оценить варианты. Вариантов не было, и мысленный образ Мэри отвесил ему звонкую оплеуху сверх полученного, голос её словно прозвучал в голове: «Ты сам позволил этому случиться».
Мэри. Мама. Ма-ма. Натаниэль позволил себе слабую улыбку. Хорошо, что она не дожила до этого дня, что ей никогда не придётся встретиться больше с Лолой — только если в Аду, что она никогда не увидит — все её усилия улетели ко всем чертям, потому что её маленький глупый Натаниэль решил, что может просто стать Нилом.
Хорошо, что ей не придется видеть, что отец сделает с ним, а он — о, Натаниэль был в этом полностью уверен! — собирался разобрать его по частям и заставить её на это смотреть.
Машина плавно скользила по дороге, запах пластика, крови и пота давил на виски. Фары машин на встречной полосе размазанным светом слепили глаза, и Натаниэлю вспомнились вспышки камер после матча. Это было не больше нескольких часов назад, но по ощущениям — словно в прошлой жизни.
«Сегодня все закончится», — подумал он. И впервые эту мысль сопровождали не усталость, не бегство, не решение. В этом была трагичная неизбежность. Всё, что ему оставалось — принять.
Хотелось прижаться всем телом к чему-то холодному, чтобы почувствовать облегчение, но все, что Натаниэль мог себе позволить — закрыть глаза.
«Я не хочу умирать.»
Эти слова, пронесшиеся у него в сознании, сжимали сердце — не потому что были неожиданными, а потому что обнажали всю его суть. Всё это время он только играл роль, притворяясь, что жить такую жизнь ему ничего не стоит — и вот теперь, лишенный возможности скрыться от происходящего, Натаниэль впервые сказал себе правду.
Он не хотел умирать.
Не здесь. Не так. Не до того, как снова услышит голос Эндрю — ровный, холодный, как осколок льда, но такой… Заземляющий и надёжный.
Не до того, как снова увидит команду на корте — в свете прожекторов, потных, взбудораженных скоростью и азартом игры. Горящие взгляды, шум, крики, торжество победы или тяжесть разочарования — что угодно, лишь бы они были рядом.
Не до того, как просто… поживет. Ещё немного. Совсем чуть-чуть. Ради них. Ради себя.
Он хотел быть с Эндрю. Он хотел остаться.
Если бы он мог выбрать, как умереть, он бы хотел умереть свободным. Не вот так — на заднем сидении машины, сжавшись от боли, или где-то в подвале давно-уже-не-его дома, слыша полный наслаждения голос отца, наконец добравшегося до так желанного им возмездия. Но этот выбор у него отняли.
Когда Лола снова попыталась заговорить с ним, Натаниэль не услышал слов. Только шорох шин по асфальту, какие-то отвратительно размеренные щелчки со стороны водительского кресла и глухой шум боли в ушах. Лола открывала и закрывала рот почти без звука, Натаниэль не слышал — не слушал — что она говорит, да и не хотел. Лицо Лолы скривилось в отвращении и гневе, прежде чем она с досадой отвернулась, и Натаниэль подумал о том, как было бы славно взять прикуриватель и избавить ее от возможности строить такие отвратительные гримасы. Так мог бы подумать только тот, к кому его везли, и Натаниэлю стало снова тошно.
Он снова вернулся к своим безопасным воспоминаниям — к лисам. Вспомнил голос Кевина, резкий и упрямый, который преследовал каждое его действие на корте. Вспомнил, как Элисон швырнула ему полотенце, когда он пришёл на тренировку промокшим до нитки после пробежки под проливным дождем — она тогда угодила ему прямо в лицо, а Аарон фыркнул — «Какое счастье, что ты не наш вратарь» — но Нил совсем не обиделся. Вспомнил, как Дэн, согнувшись, заливисто хохотала, когда он запнулся о собственную ногу, пытаясь не упустить мяч.
Натаниэль умрет, думая о них, как о всем, чего он только мог желать в его жизни. Но останется ли он жить в их памяти? Запомнят ли они его как Нила, быстрого и неосторожного на язык? Или, может, как Натаниэля — того, кто солгал им, но все же имел на это свои причины? Или они предпочтут не вспоминать его вовсе, забыв словно маленький грязный секрет их команды, предпочитая не упоминать лишний раз самые черные пятна на их репутации?
После он вытащил из памяти свой самый ценный раздел воспоминаний — Эндрю.
Всё, что Натаниэль бережно хранил у себя в памяти на будущее. То будущее, которое теперь никогда не наступит.
Пальцы Эндрю на его запястье — сдержанное, но крепкое касание. Полубезумный взгляд, брошенный на него на крыше в одну из их первых ночей, проведенных бок о бок. «Играешь с огнем», брошенное раздраженно, но с интересом. Тишину между ними, которая иногда расцветала спокойным благом. Твердое: «Останься, я защищу тебя».
Тогда Натаниэль не знал, что значит «любить». Не признавал, не хотел, не смел. Крепко вбитое матерью — слишком опасно, непозволительно, выброси из головы эти мысли, только попробуй, и я выбью из тебя эту дурь.
А теперь?
Теперь это было единственное, что держало его сознание на поверхности.
Он представил, как Эндрю сидит на скамейке, лениво наблюдая за матчем. Как стоит в коридоре у его комнаты, опершись на косяк, и вертит в руках уже порядком помятую сигарету. Представил, как тот оборачивается к нему, когда Нил окликает его в толпе. Как смотрит сквозь, но всё равно замечает всё.
«Я люблю тебя.»
Натаниэль не скажет это. Никогда, зная, что это не то, что Эндрю хотел бы услышать. Даже если бы он выжил, даже если бы сейчас всё исчезло, и ему дали бы тысячу шансов.
Но это была правда.
Он любил Эндрю так сильно, что всё сводило внутри, что каждый вдох, пока он удалялся от него, ощущался как истошный внутренний крик, и от одной мысли, что он больше не увидит его, пропадал смысл быть.
Натаниэль никогда не услышит это, потому что больше не будет Натаниэля. И Нила Джостена, который умер где-то полчаса назад под жаром прикуривателя, захлебнулся болью и был похоронен Натаниэлем навсегда.
«Будет ли Эндрю когда-нибудь счастлив?»
Осознание пришло обжигающе-внезапно.
«Я не знаю, сможет ли он. И не узнаю.»
Может, он однажды перестанет принимать наркотики. Может — ещё глубже уйдёт в себя. Может, он просто выключится, а может однажды оттает. Помирится ли он с Аароном, сможет ли однажды подать ему руку по желанию, а не по необходимости?
Будет ли он ненавидеть Нила? Или горевать о потере? А может, когда кто-то спросит, скажет с его этой усмешкой, что Нила Джостена никогда не было: «Кто такой этот Нил Джостен? Не припомню никого с таким именем.»
От этой мысли стало хуже, чем от ожогов.
Нил хотел, чтобы Эндрю жил дальше — и испытывал ужас от мысли, что жизнь без него действительно продолжится. Хотел, чтобы Эндрю был счастлив без него — и заранее ревновал его ко всей дальнейшей жизни. Это было самое ужасное его желание, самое эгоистичное и самое сильное одновременно.
«Я не стану старше. Не стану тем, кем мог бы.»
Он выдохнул. Слишком больно.
Боль накрыла его очередной горячей волной, и больше он не сопротивлялся, пытаясь почувствовать эту жизнь со всем, что она может ему дать, и насладиться ею напоследок. Просто жил еще минуту, потом еще и еще одну. Иногда даже минута — бесценный дар.
***
Ночами Нил плыл в болезненном тумане, и среди повторяющихся кошмарных сцен во сне никогда не знал — жив ли он или всё ещё на полу балтиморского подвала заходится в предсмертной агонии. Но потом он открывал глаза и первое, что неизменно видел — Эндрю. Эндрю был рядом. Каждое утро, каждый вечер, иногда — молча, иногда — с раздражением на весь мир, но он был рядом, не высказывая ни одного возражения. Помогал Нилу принимать душ, переодеваться, наливал ему воды в стакан — обязательно с трубочкой, Кевин притащил откуда-то целую упаковку разноцветных, заметив, как Нил каждый раз кривится, поднимая стакан. Это утро не стало исключением. Нил с рассеянной нежностью окинул Эндрю взглядом. Он спал, компактно устроившись рядом и уткнувшись лицом то ли себе же в плечо, то ли в подушку. Эндрю был в толстовке Нила — он так и не вернул её с того дня, как впервые надел ее и показался в ней перед всеми, и Нил ни о чем не жалел, в этом было свое особое удовольствие — чувствовать, как Эндрю словно пробрался не в его толстовку, а к Нилу под кожу, в душу, и остался там насовсем. Эндрю чуть повернул голову — Нил замер, но понял, что тот еще спит — и слегка нахмурил брови. Нилу чертовски захотелось погладить морщинку меж ними большим пальцем, разгладить ее. Вообще как угодно прикоснуться к Эндрю, лишь бы убедиться, что это все не сон. Отвратительная мысль сжалась внутри в комок, в нос ударил запах крови и пластика. Нужно было позвать Эндрю, разбудить его, попросить сказать что-то, но Нил не смог заговорить. Горло сжалось, голос исчез, и он просто лежал, отрешенно глядя в потолок, сжимая край одеяла онемевшими от боли пальцами. Боль не будила его. Она отупляла, бросая его то в жар, то в холод, а самое страшное — отбрасывала в прошлое. Или реальность?.. Что, если всё это — сон? Что, если он так и не выбрался? Что, если он бредит — и скоро проснётся в холоде, в той самой машине, и всё начнётся сначала? Через несколько минут — по ощущениями Нила часов — Эндрю зашевелился и открыл глаза. Их взгляды встретились, когда Эндрю приподнялся на локте и навис над Нилом, напряженно созерцающим потолок, и он вопросительно поднял бровь. Время словно замедлилось. — Нил? — его голос был чуть хриплым со сна, но это был определенно голос Эндрю. Никаких бесполезных «ты в порядке?», никаких глупостей. Только одно движение: пальцы Эндрю накрыли его руку и настойчиво, но без грубости, разжали его судорожную хватку на одеяле, сползли чуть ниже, обхватывая запястье Нила, считывая пульс. Прикосновение было осторожным, почти… нежным. — Частит, — сказал Эндрю тихо, — Отомри, Нил. Подыши. Нил наконец вспомнил, что надо нормально дышать, и шумно втянул воздух, расслабляя тело, ловя на грани потока мыслей: он, черт возьми, выжил. И Эндрю — его реальность. Нил засмеялся — сипло, больно для обожженного лица, и следом не смог подавить вырвавшийся вдруг всхлип. Слезы сдавили горло, он отвернулся к стене, пряча загоревшееся от стыда лицо, и Эндрю едва ощутимо положил ему ладонь между лопаток, давая этой его слабости минуту на выход. — Иногда мне кажется, что я всё ещё в той машине, — пробормотал Нил, нарушая тишину, — Или в подвале. — А мне — что ты исчезнешь, если я потеряю тебя из виду. Нил не успел прийти в себя окончательно, когда почувствовал сзади осторожную возню — Эндрю устраивался рядом, слишком очевидно стараясь не задеть его ненароком и не причинить лишней боли. Рука его, маленькая, но сильная, перекинулась через бок Нила и легла на живот поверх футболки, замерла, а после пробралась под ткань и остановилась над старыми шрамами. Эндрю ничего не спросил, Нил ничего не ответил, но безмолвное согласие было получено, и Эндрю прижал ладонь к голой коже — смотри, я здесь, ты здесь, мы оба в порядке. Его теплое дыхание щекотало шею Нила сзади, он ощутил вдруг, как Эндрю слегка подул, и вздрогнул, но не испуганно, просто от неожиданности. За спиной послышался короткий смешок, и после Эндрю добавил: — Но ты здесь. И я тоже. Нил помолчал и все же не выдержал. — Эндрю, — его голос дрогнул с сомнением, но он не остановился. — Если бы я не вернулся… — Ты вернулся, — отрезал Эндрю без эмоций, и в его голосе звучала та непреклонность, за черту которой заходить было уже опасно, — И если ты ещё раз попытаешься умереть — я сам тебя убью, Нил Джостен. Нил снова рассмеялся, но на этот раз уже без боли, и накрыл ладонь Эндрю своей. Нил Джостен не умер в той машине, и этого было достаточно, чтобы двигаться дальше.
