my world is disappearing (so stay with me til the end)

Время — двадцать три минуты девятого вечера, но солнце всё ещё яростно пробивается сквозь мутные облака, отбрасывая зловещие тени на одинокие фигуры, сидящие на веранде. Феликс тяжело вздыхает — тишина словно давит на уши. Жарко. — Ты действительно освещаешь ночь, Джисон, — говорит он, стягивая с себя рубашку. Джисон закатывает глаза, ослеплённый светом. Если в голосе Феликса и скользнула тень грусти, тот предпочёл её не замечать. Феликс устало усмехается. Почти двое суток он не сомкнул глаз — и они оба это знали, но молчали. Джисон больше не уговаривал его вернуться в постель, в которой не было покоя. Феликс борется с темнеющими краями сознания и утешающе проводит рукой по пояснице Джисона. Между ними повисает умиротворённая тишина, прежде чем он почти без интонации добавляет: — Ты как Солнце, спустившееся на Землю. Это бьёт в слабое место — Джисон вздрагивает и медленно опускается в жаркие, липкие от пота объятия. Он усмехается с горечью. — Хотелось бы. Они вместе наблюдают, как деревья плавятся и покачиваются в жаре, как пустеет асфальтированная дорога, как темнеют окна соседских домов. Вдруг с дощатого пола раздаётся звонкий пинг, и экран телефона вспыхивает — яркий, но ещё читаемый. Очередное предупреждение. Феликс с силой бросает устройство на дорожку, наблюдая, как оно разлетается вдребезги. Его тошнит от предупреждений. Какой в них смысл, когда итог уже ясен? Осколки стекла отражают солнечные лучи, и мир вокруг окрашивается в тёплый оранжевый цвет. Это была прекрасная, жаркая зима.

***

Они сидят вместе в солнечной комнате квартиры Чана. Шторы плотно задёрнуты, а на стёкла кое-как наклеены старые газеты — неделя назад, не раньше. Сейчас все газеты и журналы одинаковые: заголовки крупным шрифтом, громкие, но никем уже не читаемые. Новости больше не нужны. Джисон не может уснуть при свете. А Феликс — если не спит Джисон. Поэтому они делают всё, чтобы скрыться от жгущих солнечных лучей, изображая себе прохладную, тёмную ночь, которой давно уже нет. По телевизору вспыхивает экран — знакомая заставка новостей играет и тут же исчезает, уступая место красивой, но будто бы не живой женщине. Она улыбается, но как-то… не по-настоящему. Джисон, Феликс — да и вся страна — давно выучили это сообщение наизусть. Они могли бы повторить его слово в слово. Хотя никто не хотел бы. — Солнечная вспышка достигнет Земли приблизительно через две недели. Её мощность сделает планету непригодной для жизни. А теперь — новости спорта. Джисон выключает звук, и они остаются лежать вместе — среди подушек и одеял, спутанных ног и рук. Кондиционер гудит на полную мощность, и если сильно верить — в тепло друг друга, в объятия — то приближающееся Рождество будет как всегда. Холодное. И всё вокруг — в толстом слое белого снега. Всё будет хорошо, — твердит себе Джисон, прислушиваясь к ровному дыханию рядом, к спокойному вздоху и подъёму груди Феликса. Всё будет в порядке.

***

— Наркотики легализовали. Джисон кивает, не отрываясь от сэндвича. Феликс выглядит мрачно. В фуд-корте шумно, всё кажется по-прежнему: даже рождественские украшения висят вдоль стоек и под потолком. Чан и Минхо сидят рядом, сосредоточены на еде, но по ним видно — они слушают. — Эти люди просто хотят сбежать, пока ещё есть шанс, — бормочет Джисон, нахмурившись. — История их не запомнит с добром. Феликс тоже хмурится. — Истории не будет. Ни книг, ни памяти, ничего. Он больше не ест — поднос наполовину полный, и в воздухе между ними появляется что-то тяжёлое, неуютное. — Тогда им повезло, наверное, — тихо говорит Джисон. Феликс что-то едва слышно шепчет — и всё же Джисон улавливает слова. — Хёнджин и Сынмин приняли её вчера ночью. Голос у него глухой, как будто он глотает камень. Костяшки пальцев белеют от напряжения, с которым он сжимает край испачканного мраморного стола. Все трое поворачиваются к нему. — Понятно, — выдыхает Джисон. Хёнджин и Сынмин были его друзьями. Не настолько близкие, как Феликс, Чан или Минхо — но достаточно, чтобы почувствовать, как что-то внутри сжалось. Сэндвич в руках вдруг кажется лишним. Чан и Минхо обмениваются опустошённым взглядом. Первый нарушает молчание. — Вместе? Феликс кивает. И снова — тишина. По залу бегают дети, визжат, их голоса отскакивают от стен, весёлые и беззаботные. Джисон наблюдает за их сморщенными лицами и наигранными эмоциями — и вдруг с горечью желает быть на их месте. Таким же неосведомлённым. Таким же наивным. Было бы не так больно, наверное. Он снова поворачивается к подносу, берёт сэндвич — и все возвращаются к еде.

***

До солнечной вспышки оставалось две недели, когда Минхо предложил им поехать в Америку. Это было абсурдное, но хитрое предложение — провести последние дни в новой и неизведанной обстановке. У них были деньги, которые можно было спустить — хотя деньги уже особо не имели значения, — и что может быть лучше, чем напиться и обкуриться в свободной стране? Чанбин был против этой идеи. — Почему ты хочешь поехать именно в Америку? Что не так с Кореей? Всё равно через две недели всё будет одинаково, — резонно замечал он. И он был по-своему прав. Но в этой поездке был драйв: уехать в неизведанный мир, туда, где опасно и просторно — и этого было достаточно для остальных. Чанбин сплел пальцы с Чонином и уговорил его остаться, а Уджин тоже решил, что лучше остаться на родной земле. И на следующий день на рассвете — или в сумерках, или посреди ночи — четверо из них, налегке, с одним лишь чувством близости друг к другу, сели на самолет. Это было трогательно — слегка, но всё же — ведь, возможно, это был последний раз, когда они видели друг друга. Джисон обнял Чанбина, Чонина и Уджина в одной общей крепкой хватке и чмокнул каждого в щеку. Он предложил пронести их на борт тайком, а получив отказ, с игривой, но чуть заплаканной улыбкой помахал им на прощание. Это был не первый раз, когда Джисон летел на самолете, но полёт всё равно вызывал у него восторг, и даже обожжённый солнцем горизонт с темными облаками выглядел не так уж плохо, когда его голова покоилась на плече Феликса, а их пальцы были переплетены.

***

Они меняют маршрут и вместо Америки оказываются на прекрасных берегах Гавайев, и Джисон в ужасе от того, во что всё это превратилось всего за несколько недель. Феликс обвивает рукой его талию, и они идут молча, чувствуя, как тёплый ветер дует им в лицо уже не так яростно. Они наблюдают, как здания качаются на гнилых фундаментах, а окна разбиты. Джисон вздрагивает и останавливается, когда замечает небольшую группу людей — он предполагает, что это молодежь его возраста. Они идут в ногу, с красными и зелёными банданами, маски закрывают им лица, а в руках — бейсбольные биты и, как ему кажется, мачете. Остальные трое тоже их замечают, и они быстро сворачивают с основной дороги, уводя друг друга на узкие тропинки между пляжем и морем, вдали от цивилизации. Они не знают, куда бегут, но Джисон всё равно улыбается на бегу. Его сердце колотится, а обе руки сжаты. Они останавливаются у края, где в целом тихо, если не считать чаек и цикад, и садятся у обочины. Здесь жарче, чем в Корее, и Джисон не может заставить себя оставаться в футболке дольше нескольких секунд. Феликс следует за ним, и они бегут — бегут прямо в этот хаос, называемый океаном. Солнце обжигает им кожу, волосы греются от жары, вода тёплая и солёная, а песок царапает одежду. Джисон смеётся и толкает Феликса в воду, ложась на него сверху. Солнечный свет падает на лицо Феликса, подчёркивая его красивые черты — золотистую кожу, завораживающие глаза и россыпь веснушек на щеках. Джисон улыбается и целует его. С берега Минхо кричит: — Фу, противно! — а Чан смеётся. Джисон и Феликс смотрят на них и одновременно показывают средний палец.

***

Стены были тонкими, и на улицах было невыносимо жарко, и единственным звуком, который Джисон слышал, было биение его собственного сердца, стучащего по липкой коже, и дыхание, которое они разделяли. В отеле не было никого, кроме них четверых, персонал давно ушёл. Джисон отчаянно хватался за белые простыни, выгибая спину от матраса и прошептывая имя Феликса. Его руки поднимались, чтобы нащупать тёплую кожу, словно пытаясь почувствовать его ещё сильнее. Они приехали в Америку без всего — без одежды, еды, и ничего, что могло бы их разделить, пока они были рядом друг с другом. Джисон чувствовал это странно интимным, а Феликс думал, что это лучшее, что с ним когда-либо происходило. Это было тёплое и приятное ощущение, почти как будто не было больше никаких границ и ограничений. Феликс наклонился и поцеловал Джисона, и они двигались друг к другу в согласии, забывая обо всём — забывая о конце мира. Это было влажно и беспорядочно, и звуков было больше, чем поцелуев, но это было блаженство, и Джисон чувствовал, что мог бы просто умереть в этот момент, когда достиг предела. Он сжал Феликса и прошептал его имя, его руки опустились на кровать. Слабо почувствовав тепло, которое заполнило его, он улыбнулся, когда Феликс прижался к нему. — Давай будем вместе навсегда, — пробормотал Феликс, и Джисон улыбнулся. — Конечно.

***

Они готовят себе завтрак из того, что было в кухне, а это в основном только яйца и сырая паста. Минхо гордится тем, что он приготовил, и они сидят в огромном, устаревшем столовой с их простой пастой и вареными яйцами. — Уджин сказал, что люди уже начинают бродить по улицам, разбивая окна и нападая на других. Он стал свидетелем того, как кого-то убили, — рассказывает Чан новости, и Джисона передергивает. — Похоже, это не только проблема Америки. До конца осталось всего неделю, и люди пытаются использовать оставшееся время по максимуму. Они находятся в изолированной части города, и им кажется, что они в безопасности. Так оно и есть, и когда Джисон и Феликс идут в центр города, чтобы увидеть, что происходит, они сталкиваются с хаосом. Везде слышен крик — как от страха, так и от безумной радости, горят огни, которые делают воздух еще более вонючим и жарким, чем он был. Это полное беспорядок. Феликс крепко держит Джисона за запястье, пока они пробираются по этому месту и перешагивают через тело. Джисон старается не рвать, и они жалеют, что решили удовлетворить свое любопытство. До конца осталось всего неделю, и если они не уберутся отсюда вскоре, они не доживут до этого времени. Они бегут за пределы города, и Джисон останавливается у темного, но невредимого магазина. Феликс смотрит на него с любопытством, и они заходят в магазин, который оставлен без присмотра. Они входят с пустыми руками, а выходят с полными руками алкоголя. Минхо в восторге, а Чан насторожен. Но, похоже, он не обращает на это особого внимания, ведь они все равно умрут, а законы больше не действуют. Через час они уже пьяны. Джисон плачет, думая о Хёнджине и Сынмине, а Феликс звонит Чанбину, потому что скучает по нему. Звонок не проходит — он почти уверен, что все стационарные телефоны на Гавайях уже отключены, так что получить звонок в Корею невозможно. Чан и Минхо исчезают в своей комнате, оставив Джисона и Феликса вдвоем с их горем. — Я скучаю по Чанбин-хёну, Уджин-хёну и Чонини, — шмыгает носом Феликс и бросает пустую бутылку. Джисон пристраивается к нему. — Я скучаю по Сынмину и Хёнджину. Хотел бы я попрощаться. Феликс крепко обнимает его, и мир вокруг них кружится. Они оба не трезвы, но понимают, что делают, и не забывают о своей судьбе. — Ты должен быть со мной до конца, Джисон. Джисон улыбается и кивает.

***

Больше нет электричества, и на улице слишком жарко, чтобы выходить. Нет газет, чтобы закрыть окна, поэтому они сидят вместе в комнате, голые и машущие собой. Чан играет с волосами Минхо, их кожа прилипла друг к другу. Чан насвистывает какую-то мелодию, которую никто из них не узнает, хотя они все знают песни, которые Чан сочиняет. Джисон думает, что это просто жара играет с их разумом. Джисон не уверен, готов ли он, сделал ли все, что хотел, выполнил ли все пункты из своего списка желаемого. Но его возможности были ограничены, когда пилоты мертвы, а ты застрял на острове, окруженный убийцами и поджигателями. Но он считает, что это не так уж плохо, по крайней мере, с Чаном и Минхо, и в основном с Феликсом. Уже нет Чанбина, Чонина или Уджина, потому что Южная Корея была атакована Севером три дня назад, а Сынмина и Хёнджина не было уже две недели. Остались только они. Джисон поворачивается и смотрит на Феликса с грустной улыбкой. — Я так тебя люблю, Сони, — бормочет Феликс, и ни Минхо, ни Чан не смеются и не комментируют. Они, наверное, слишком поглощены друг другом. Джисон дрожит. — Я тоже тебя люблю, — он еле успевает прошептать. Жарко. Невыносимо жарко, и его кожа чешется. Но он держится, переплетая руки с Феликсом. Он потерял счет времени, сколько еще осталось до конца мира, и ему страшно, но это не имеет значения. Все, что имеет значение — это то, что Феликс был с ним до последней секунды. Наступает тишина, а затем комната внезапно становится ослепительно яркой, и Джисон в последний раз видит теплую улыбку Феликса, прежде чем мир охватит пламя.