Мандарины – синоним счастья
28 апреля 2025 г., 12:44
***
Вова крепко сжимает в кулаке бумажку, прокусывая до крови губу. Вот ведь... ирония. Они с Хесом вечно ругаются и бегут друг от друга, судьба же всегда вновь стравливает их с незавидным упорством. Как впрочем и Илья, но Братишкин не думает, что тот мог повлиять на вытащенное из мешочка имя, и, как бы не хотелось обвинить в своих бедах кого-то другого, Мазелов тут не причём. (А винить его очень бы хотелось.) Они с Лёшей всегда сорились, и Братишкин даже мог сказать, что наслаждался этими конфликтами, но сейчас всё зашло как-то слишком далеко. До суда всё это никогда не доходило. Как и до соглашения на неупоминание друг друга в любом виде. Вова вон не справляется. (Насчёт Хесуса он не уверен.) Вообще всё сейчас стало слишком сложно — наверное, именно поэтому Братишкин так не хотел отпускать бывшего "Дмитрия" в эту его Америку. С момента отъезда они вечно ругались, причём каждый следующий конфликт был ужасней предыдущего. А в жизни так легко приехать на квартиру в Москва-сити с бутылкой чего покрепче и ждать у самых апартаментов, пока не пустят в квартирку (выудив заранее входную метку у самого Хеса). А в жизни так легко на свадьбе Зубарева утянуть Лёху на серьёзный разговор и притянуть в свои объятия. Сейчас же их разделяли тысячи километров, они будто говорили на разных языках, а все попытки примирения оборачивались ещё большей трагедией. Они и сами были этой самой трагедией. Хестишкин, блять. Стеклишкин. И стоила ли вообще эта игра свеч? Втирались друг другу в доверие лишь ради того, чтобы грызться как шавки с определённой периодичностью. Вгрызаться в холку, в самые уязвимые места в душе, о которых рассказывали по своей воле в минуты доверия. Ругаться, безудержно злиться, лишь чтобы сойтись вновь через какое-то время. И снова Хестишкин, и снова — «лучшая пара Твитча». Незнакомцы, знающие друг друга наизусть. Сейчас вот не сошлись. Вова должен чувствовать от этого печаль, но уже несколько месяцев не может избавиться от раздражения. Хочется Хеса снова толкнуть, оскорбить, вжать в стену, растрепать проклятую башню руками, натягивая пряди до боли, лишь бы увидеть хоть каплю эмоций, направленных в его сторону, да только тот не реагирует. Молчит, ухмыляясь только на попытки Вовы достучаться до небес, и смакует на языке будто любимую кисловатую вишню: «больше не упоминаем друг друга, ладно?». Ладно, блять. «Ладно.» отвечает тогда Вова в мессенджере. «Ладно.» твердит он себе, стоя перед зеркалом. «Ладно.» говорит друзьям, споткнувшись на недоверчивом взгляде Мазелова. «Не ладно.» понимает, вновь и вновь находя себя за просмотром стрима с фейкового аккаунта — его личный Хес давно заблокировал. «Не ладно.» звенит в голове, пока он сжимает в руке чёртову бумажку. «Блядство» проносится мысль, когда Мазелов отказывает ему в перевыборе. «Суки.» кидает, когда друзья уходят, оставляя его один на один с проблемой ( не имеет значения, если он сам попросил их съебаться). «Пиздец.» понимает, когда оказывается неспособен выкинуть бумажку с каллиграфически выведенным «JesusAVGN» в мусорку. Писал явно не Мазелов с почерком больного санитара. Возможно, Дрейк. А может — Неля. Неля кстати предлагала поменяться бумажками с подопечными (святая Неля), но Братишкин почему-то отказал. Почему-то. Дебил он, вот почему. Соскучившийся дебил. И по Хесусу, и по ледяным глазам, в которых от ярости зажигается настоящее пламя (и от других эмоций тоже, но Вова ведь не достоин), и по язвительности его, и по башне этой, на которую Старый тратит кучу времени, словно баба какая-то. По всему ему соскучился, целиком и полностью. Соскучился настолько, что не желает отдавать единственную вещицу, связывающую его с хорошим прошлым и отрывистым будущим. Единственную вещицу, связывающую его с Лёхой. Таким раньше саркастическим и родным. Таким сейчас холодным и неприступным. Холодным и неприступным, но всё равно своим. Тот всё так же скалится, щурится, прикрывает ладонью рот, когда смеётся, и имеет своё мнение на все вопросы на свете. Но ему уже не интересно дискуссировать с Вовой, потерявшим его милость. На любое упоминание лишь еле-заметно нос морщит, больше никак его действия не комментируя. Не достоин. «Блядство» — думает, оттягивая до боли прядки волос. Когда же их отношения стали такими сложными? А потом спотыкается на этой же мысли: а они разве когда-нибудь были простыми? Комкает бумажку в кулаке, решая хотя бы попробовать построить сожженые до пепла мосты заново. Хоть даже шаткий и деревянный. Разжечь старое пламя, к чему новогодняя игра может стать отличным предлогом. Вдыхает аромат мандаринов, витающий на кухне, мыслями вновь обращаясь к своему***
Илья требовательно смотрит, пытаясь понять, исполнил ли он его просьбу или продолжает творить хуету. Его политика невмешательства давно дала трещину, когда оба его друга внезапно отстранились друг от друга и от всех, заставляя остальных заволноваться. Вова фыркает, смеётся и закатывает глаза, посылая его к Дрейку, сжимая холоднеющими пальцами бумажку в кармане штанов. В подарках ведь никогда не вели отчётность, Вова и сам за себя знал, что ненадёжен, но все ещё не был ребёнком — выбирать, как поступать — это его право. Вполне себе может назло не отправить подарка. Они понимают это оба. Свобода слова, передвижения и прочая херня. Но Мазелов то в отличие от всех понимает, что ситуация иная. Из всех людей Хес Вове важен. Их дуэт нерушимый, яростный до крови на искусанных губах и одновременно дарующий спокойствие в самые тёмные ночи. Братишкин должен, просто обязан доказать это сначала самому Старому, ведь мудак педантично придерживается своей политики неупоминания, а затем можно доказывать и остальным. Упёртый баран, что впрочем Вове в нём и понравилось в первую очередь. Илье же это знать не обязательно, хоть тот и догадывался по лишним паузам и пониманию друг друга с полуслова. Они ведь с Дрейком тоже влипли, хотя не сказать, что желают как-то из этого выбираться. Дрейку, Лагоде, Стинту и доброй Неле так же знать не обязательно — Вова отбрёхивается перед всеми тем, что отправил Хесу какой-то дорогой чёрный чай с травками (Хесус ненавидит чёрный чай — но ни одна живая душа об этом, кажется, не знает. Только Братишкин, получивший однажды банкой с привезённым им в квартирку на Moscow City чаем по голове). Они уже должны гордиться, что это не дешёвый пакетированный из пятёрки рядом с домом — поэтому наконец оставляют его в покое. Лишь Неля смотрит как-то излишне понимающе, но Вова забивает на это всё — у него сейчас проблем вагон и большая тележка, что против этого проблема убеждения друзей потерянного друга? Ему бы сначала доверие последнего заслужить — подарок от балды дарить не позволяет привязанность жуткая, а на хороший подарок Вова немного туп головой. Так и забивает.***
Об игре он вспоминает, когда роется в ящике стола в поисках ручки, куда заглядывает раз в сто лет — пальцами задевает шуршащую бумажку. При ближайшем рассмотрении та оказывается той самой — с каллиграфически выведенным «JesusAVGN» и снежинкой на краю. Вова облокачивается поясницей о стол, вглядываясь в кусочек бумаги снова и снова, словно надеясь, что тот сейчас растворится в воздухе или рассыпется в его руках, но ничего не происходит. Он всё так же держит в своих руках напоминание о том, что Хес остался без подарка на Новый год, что никак не прокомментировал. Что тот думает, что Сквад о нём забыл, вычеркнул окончательно. Хорошо хоть, что подарки эти они на стримах не обсуждали — Вова бы сгорел со стыда. Однако делать что-то надо. В первую очередь — извиняться. Чтобы не потерять окончательно ускользающего из рук друга. И так хотелось облегчить свою участь и просто отправить кое-как собранный подарок Хесусу по почте, да только велика вероятность, что этот самый подарок окажется в мусорке, а как сказала Неля, каждый заслуживает новогоднего чуда. Даже если это чудо свершится уже в апреле. Какая собственно разница? Тот же мороз, тот же снег и те же подарки. И то же чувство вины, застрявшее в глотке. Лёха может и принял бы подарок, отправленный по почте — не настолько сноб, чтобы разбрасываться вещами, — да только не от Вовы. И не в апреле. Если б Вова не накосячил тогда так, то можно бы было бы не покупать билеты в так не любимую им долбанную Америку. Впрочем, разве он ищет лёгких путей? Судьба их стравливает с незавидным упорством, и Братишкин не собирается отказывается от такого шанса — побродит по окрестностям не родной страны, убедится, что Хес нормально живёт — в противном случае потащит его с собой домой. Хорошо, что хоть визу догадался оформить заранее — всё планировал навестить Губанова, но откладывал, откладывал, пока всё не запуталось окончательно. Теперь вот, расхлёбывает. Тем более, что очно Лёше не останется иного шанса кроме как выслушать его (о том, что тот может выставить его за дверь, Вова старался не думать). Это же Старый, они же Хестишкины, чёрт возьми, тот должен его впустить хотя бы по старой памяти. Может и поругаются в очередной раз, но Вова будет корить себя, если хотя бы не попробует. Друзья с подозрением смотрели на копошение Вовы последних недель, но лишь многозначительно молчали, когда Вова внезапно решил стать пекарем. Пекарем-кондитером со стажем в виде сожжённой духовки. Вова лишь отфыркивался на их подтрунивания, напоминая, что прошло уже пять лет с того момента, как они с Хесом сожгли кухню, но те лишь кивали, продолжая оставаться любимыми мудаками. Лишь Неля пришла на помощь, способствуя стремлению Семенюка приготовить имбирные пряники. И всё равно, что получились они лишь с третьей попытки. Бог любит троицу. Святая Неля даже научила делать белковую глазурь, чтобы пряничные человечки не оставались безликими. Вова выгоняет её с кухни, чтобы та не видела несколько не фигуристых пряников, получивших ласковые: «главному мудаку на свете» и «хуёвому политику». В итоге совокупность пряников-человечков и пряников-табличек, на некоторых из которых также красовалось. «Съешь меня», отправилась в коробку из-под съеденных утром Братишкиным печенек. Неле же он протянул пару человечков в награду за помощь. Сомневающимся же в его кулинарных способностях — лишь шиш с маслом, наслаждаясь разочарованными стонами. Поделом.***
Звонок. Лёша хмурится, никого ведь не ждал, не считает нужным прервать стрим, надеясь, что ошиблись дверью. Но звонок продолжает трезвонить, не пытаясь оставить его в покое, действует на нервы, в чате появляются неуместные вопросы, и Хес хмурится, резким движением отключая сразу и камеру, и микрофон. Раздражение копится в груди, стекая ядом к голосовым связкам. Губанов не любит, когда его отвлекают от дел. Идёт к двери, шаркая тапочками, открывает её, а там… Вова. Со связкой мандаринов наперевес, ручкой чемодана в руке и какой-то коробкой, зажатой под мышкой. Лёша теряется, тормозит, мозг шипит, не выдавая не единой дельной мысли, как зависший вчера компьютер. Видимо поняв это, Братишкин берёт всё в свои неуклюжие руки: — С новым годом тя, Старый. — бросает Вова, протягивая ему связку мандаринов. — С апрелем тебя, Вов. — хмыкает Хесус, с поднятой бровью разглядывая (бывшего) друга, по какой-то странной причине оказавшегося на пороге его квартиры в Америке. Мат застревает в горле, царапая сильнее наждачной бумаги. Лёша даже не знает, почему не захлопнул дверь сразу, прям перед носом. Почему не толкнул её, когда Вова начал протискиваться внутрь, сдвигая его с прохода к стене. Почему не прищемил тому что-то, когда чужая рука опёрлась на проём в самоуверенной надежде, что Лёша не настолько безумен, чтобы оставить бывшего друга без пальцев. Настолько. Оставил бы. Но… не смог. Наверное, сработал эффект неожиданности. Или высшая степень ахуевания. Или всё сразу. Хес и сам не знает. Он просто растерялся, позволив человеку, разорвавшему все нити, вновь завязать между ними тоненький узелок. Как бы то ни было, между ними сейчас пару шагов, а на деле — километры и целая пропасть. И лишь связка мандаринов, перекочевавшая в его руки, удерживает Хесуса от нервного срыва. — Я устал, Вов. Ругаться не буду. Говори, что тебе нужно — и проваливай. — прижимает к себе ближе впаренную связку мандаринов, вдыхая цитрусовый аромат, и игнорирует довольный взгляд бывшего друга, которого ничуть не смутили резкие слова. Его они почему-то никогда не смущали. Лёше иногда казалось, что Братишкин специально выводит его из себя, наслаждаясь каждой промелькнувшей искрой гнева. Тот смотрит с какой-то нежностью, заставляя сердце в груди как-то неправильно трепетать, и Лёша хмурится, открещиваясь от дурацкого ощущения: — Пошёл вон, Вов. Владимир выдыхает, вспоминая, что не у него одного проблемы с гневом. Только у Братишкина это ярость горячая и обжигающая, у Хеса же — леденящая и пронзительная. Их разговоры — будто элегантный танец с холодным оружием. Встряхивает головой, отгоняя непрошенные мысли: — Прости, прости, солнышко. Слишком давно тебя вживую не видел, забыл насколько ты очарователен. — Хес фыркает, Братишкин ухмыляется на это, потому что до сих пор способен вызвать эту саркастическую улыбку, — Я с радостью расскажу, но только если пустишь меня в душ, — Вова клянётся себе, что оставит его в покое, если тот сейчас откажет, — заболеть я как-то не горю желанием. Они замирают на своих местах, словно шахматные фигуры на чёрно-белых клетках. Вова отдаёт их судьбу в чужие руки — сам он сделал уже много шагов навстречу, ход перешёл другому, ведь отношения — это обоюдная фигня. Стоит в ожидании приговора, словно Хес сейчас произнесёт «Голову с плеч!» и он лишится самого дорогого — себя. Но на деле всё гораздо страшнее — Хес сейчас может произнести «Прочь!» и он лишится кое-чего ещё более дорогого — его. Ниточки разорвутся окончательно, не связать вновь, и они потеряют друг друга навеки. Лёша, такой красивый Лёша хмурится, задумчиво оглядывая стекающую с волос стоящего напротив оболтуса воду от растаявшего снега, перебирает в голове чужие грехи и пытается убедить себя не совершать новую ошибку, не доверять вновь. Но вот в чём соль: этот оболтус — его оболтус, с этими глазами как у побитой собаки, языком, работающим быстрее мозга, и дурацкими идеями, одной из которых было приехать к нему в апреле без предупреждения, после сотен отказов и оскорблений в сторону его Америки. Решение уже принято, так зачем же обманывать себя и другого? Он тяжело вздыхает, прикрывая на секунду уставшие глаза, потому как Вова не переставая сверлит взглядом, пытаясь предугадать исход событий. — Хорошо, Вов, мы поговорим. Сходишь сейчас в душ, я закончу стрим, от которого ты меня прервал (ты не будешь мешать!), поедим и поговорим. И расстанемся на все четыре стороны. Ты пойдёшь своей дорогой, а я своей, хватит с нас перекрёстков. Ладно? «Ладно?» Не ладно, Вова не согласен. Он пришёл сводить развилку в одну дорогу, а не делать из их жизней параллельные прямые. Но можно же не раскрывать все карты сразу, доставая по одной, не так ли? — Конечно, всё, что захочешь. Лёша кивает, благодарный за это решение, разворачивается в сторону комнаты, чтобы продолжить прерванный на 10 минут стрим, но Братишкин ловит его за рукав, пронзённый внезапно пришедшей в голову безумной идеей. — Хес, я забыл взять домашнюю одежду. Не мог бы ты одолжить свою кофту и штаны? — ложь, но ведь во благо. Тот хмурится, просчитывает что-то в голове, бросив саркастический взгляд на Вовин чемодан, кажется изоблачая глупую ложь, и разворачивается в сторону комнаты. Вова уже думает о своём провале, как вдруг в лицо прилетает чужая чёрная кофта. — Штаны не дам, хоть с голой жопой шастай.
