Комната 403

Тэхён не может заставить себя подняться с кровати. Прошлые дни были глухие и однотипные: душ, завтрак, парк, любимая книжка и сон. Он не видел больше соседа с того дня, как бережно подлатал зонт и оставил его в углу. Зонта не было, как и не было ни духа соседа. Тэхён, кажется, снова возненавидел мир и людей. Да, сам виноват, что поверил в призрачную надежду. Он глядит на дверь, как на врата в чужой мир. За ней — смех детей, чьи родители играют с ними в коридоре. Взъерошив волосы от раздражения, он вскакивает с кровати и усаживается на холодный пол, облокачиваясь на стену. Она не была очень холодной — несмотря на то, что это бетон. Слишком тонкая перегородка, буквально двадцать сантиметров, а то и меньше. Тэхён сидит так без причины, просто думает, что бетон теплее людей, безопаснее людей в данном случае. Иллюзия безопасности. Он закрывает глаза, погружаясь куда-то в недры своего создания. Не успев погрузиться, он выныривает обратно в реальность. С другой стороны стены послышались движения. Не по полу, кровати, а словно кто-то прижимается поплотнее к стенке и из-за этого елозит. Сердце Тэхёна пропустило звонкий удар, растекаясь по всему телу изнутри: он здесь! Может, зря Тэхён порол горячку? Чонгук по ту сторону даже усмехается. Настолько по-доброму, насколько он может. Эта ситуация его умиляет. Ему хотелось бы не просто сидеть вот так спина к спине, разделенные бетоном, а рядом — бедро к бедру, рука к руке. Но видя, насколько травмированный сосед живёт по ту сторону, ему кажется, что все его проблемы — полная ересь. Чонгук далеко не глуп, далеко не невнимательный. Тэхён мог не говорить ни слова, но его тело говорило гораздо громче. Он впадал в ступор, когда на него обращали внимание. Он быстро «здоровался» и также быстро уходил после, словно сбегал. Он всегда закрывает дверь на все замки, даже если выходит на минуту в туалет. Он прячет взгляд, думая, что навязывается. Но он также хочет быть полезным, а не обычной серой массой сеульского общежития.  Влюблен ли Чонгук? Он не знает ничего о любви. Определённо, Чонгук тянется к Тэхёну. Спасти его? Увы, наверное, в его силах только погубить, ведь иначе он не знает как. Поддержать, но как? Просто тянет, просто хочется сидеть спиной к стене, у которой сейчас сидит парень, вечно носящий толстовку, читающий вслух книги Мураками по ночам. Ким не пытается скрыть свою суть — он выворачивает её наружу в попытках найти того, кто примет её израненную целиком безо всяких «но».  Они начали сидеть по разные стороны общей стены. Сначала это выглядело как случайность — совпадение. Тэхён просто выбирал себе место рядом с розеткой у стены, удобно согнувшись, скрестив ноги и облокотившись спиной на холодный бетон. Он читал или просто глядел в одну точку, когда глаза уставали от написанных букв. Иногда засыпал, не замечая, как проходило время. С той стороны тоже всегда было шевеление. Чуть слышно — шаги, лёгкий грохот, будто кто-то поставил бутылку на пол. Чонгук не включал музыку, не говорил вслух — просто был. Прошло уже несколько дней с тех пор, как всё началось. Ритуал нарастал, как медленно идущий дождь — каждый день по капле. Сегодня Тэхён позволил себе лёгкое, ненавязчивое движение. Всего лишь лёгкий стук. Одними пальцами, как будто случайно ударил по стене, проверяя, насколько она глухая. Следующие минуты тянулись вечность, а тишина резала слух. Он уже почти пожалел и даже потянулся отодвинуться, но с другой стороны раздался ответ. Точно такой же лёгких стук — короткий. И в этот момент на лице застыла радость, словно наконец-то ему ответили на сообщение! В груди Тэхёна надежда становилась теплее, добираясь до всей его сути. На улице ночь, но спать никто не спешил. В соседних окнах мигал тусклый свет, в единственных на четвёртом этаже.  Дальше — ритуал постукиваний набирал свою силу. Стук утром — ответ. Стук вечером — ответ. Один, потом два, а иногда три. Чонгук даже вбивал ритмы, как будто смеялся сквозь бетон. Один раз — что-то, похожее на марш. Тэхён тогда хмыкнул, и тоже отбил странный такт в ответ, не удержавшись. Он ждал этих звуков день за днём. Нет, не с нетерпением — это не то, что он может себе позволить. Эти стуки создавали ощущение надёжности, потому что стали постоянными, как костыль, на который можно опереться, когда ты не можешь идти. Очередная иллюзия безопасности, очередной якорь Тэхёна. Самому Киму было непривычно, что молчание и тишина — не наказание, а воздух и возможность дышать полной грудью. Подумал ли Тэхён, будь ему снова восемнадцать, что существует общение, в котором не стремятся причинить боль? Нет, очевидно. Два человека порой просто касались стены подушечками пальцев. Оба абсолютно уверены — с той стороны происходит то же самое. Кто-то сидит в зеркальной позе, дышит в темноту, не говорит, но слушает. В один из вечеров, устав от цитат в блокноте, Тэхён садится на полюбившееся место. Странно, за эти недели он забыл о том, что он не такой как все, что ему нужна помощь. Визитку центра поддержки он давно не доставал, не смотрел на цифры в ней. Перестал растирать кожу до боли — она словно сама очищалась. Тэхён стучит ровно один раз, приветственный раз. В ответ только шум собственного сердца. Он ждёт, считает мысленно до десяти, как его учила мама. «Тэхён, если ты волнуешься — глубоко дыши и считай медленно до десяти». Ответа нет. Стучит по-новой. Ответа также нет, как и шорохов за стеной. Либо соседа нет дома, либо… Внутри поднимается что-то знакомое, что успело его покинуть на короткий промежуток времени. Обида, пустота, ненависть к миру, а вместе с ним — вина.  — Конечно. Это слишком — я перегнул. Всё, как всегда. Чего ты ждал, Тэхён? — он шепчет еле слышно себе самому. Не для того, чтобы с той стороны его услышали, а чтобы проговорить это.  Он возвращается на кровать, садится, сжимает колени и смотрит в стену. В голове шум — не от злости, а от повторяющихся мыслей, прокручивающихся вновь и вновь: «не доверяй, не открывайся». А потом — он просто закрывает глаза. Если кто-то уходит — пусть уходит. Он не держит. На утро на коврике Тэхён видит термос. Потёртый фиолетового цвета. Откручивает крышку — из него пахнет рисом и имбирём. Чонгук не постучал. Он приготовил рисовый отвар своими руками. Это даже страшнее, чем звук или тишина. Это мягче. Это — забота. Вечером Тэхён садится снова у стены. Он не стучит — боится навязаться и услышать тишину в ответ. Просто прислоняется спиной, а ладонями касается холодной поверхности. Она уже кажется почти тёплой — как будто хранит их следы. С той стороны слышны шаркающие шаги и скрип мебели, следом — чих. Тэхён улыбнулся, но первый шаг не сделал. Через минуту — два удара чуть громче обычного. Он вздрагивает от неожиданности и улыбается вновь. Собрав ладонь в кулачок, отвечает коротким бодрым стуком. Диалог не заканчивается. В один вечер, когда все уснули, Чонгук стучит. Жёстко, коротко, буквально зло. Один стук, затем снова один — и три подряд. Со злостью, с болью, сбивчиво.  Тэхён не отвечает, но понимает каждый стук. Он идёт на кухню, ёжасть в своей толстовке, кипятит воду. Заваривает чай, самый простой — с мёдом и ромашкой. Ставит под дверь и не стучит, не пишет посланий. Молчаливый жест, означающий: «Я понимаю». Спустя час на его коврике — салфетка. На ней неровно выведены буквы маркером: «Ты тоже сегодня устал?» Он долго держит эту салфетку в руках. И просто смотрит, как на доказательство того, что даже в молчании может проявляться забота. Для этого не нужно громких слов, громких заявлений или свёрнутых гор — просто быть и просто делать.  В разгар дня зал гудел. Но не от шума — от тишины, на удивление, от этой особенной пустоты, которая становится только громче, чем дольше в неё вслушиваешься. Чонгук стоял у мешка, кулаки его сжаты бинтами, а запястья уже ноют. Он смотрел в одну точку, будто мог разглядеть там, в коже груши, что-то живое, что-то, что ответит, но это был просто мешок. Тупой, бездушный, бесчувственный, как и он сам сейчас. Он замахнулся и с силой ударил, оставляя вмятину. Ударил второй раз в то же место, но с большим усилием. Дальше последовала череда ударов. Хлопки по груше заполнили весь небольшой зал. Раньше это помогало. Особенно, когда внутри было столько злости, что её нужно было выражать руками. Когда каждый звук удара совпадал с чем-то внутри — с криком, с памятью, с болью. Сейчас — только пустота. Он чувствует, как мышцы наливаются тяжестью, но за ней нет ничего. Ни гнева, ни ярости, ни даже облегчения. Просто… изнурение, физическая усталость. Он садится на край скамьи. Пот течёт по вискам, воздух в горле слишком холодный для горячего тела. Он вдруг ловит себя на том, что его тошнит не от усилий, а от звука. Или от ритма ударов. Может… От самого себя? Потому что это больше не лечит. Он смотрит на экран телефона, на котором изображён он в обнимку с парнем чуть старше, со щетиной на лице и русыми волосами. Посередине экрана коротка подпись: «до», а под ней — номер телефона. Чонгук нажимает на кнопку сообщения, смотрит на пустую вводную строку. В голове крутится одна единственная фраза, которую он не может выкинуть: «Мне плохо. Просто прочти.» Он печатает быстро, будто боится, что передумает. «Мне плохо. Ты не должен…» Чонгук стирает весь набранный текст. Казалось бы, что такого в том, чтобы поделиться с другом тем, что его грузит? Тем более, если это — не первый попавшийся человек в его жизни. Но не в этот день, когда даже собственное тело не хочет слушаться. Чонгук убирает телефон, наклоняется и обхватывает голову руками. Он не хочет, чтобы его понимали. Он хочет, чтобы всё было проще, чтобы жить стало проще.  Чонгук вернулся в общежитие раньше обычного. То ли устал, то ли боялся пропустить вечернее общение с соседом. Он брёл по тусклому коридору, оглядываясь по сторонам и заглядывая в общие помещения. Они не виделись с тех самых пор, когда Тэхён возвращался из супермаркета. Не признаваясь самому себе, Чонгук искал его, искал встречи и взгляда с человеком, который уже столько для него сделал. Долг? Нет, точно что-то более важное. Он подошёл к своей двери, рука потянулась к холодному металлу, но Чонгук сделал шаг назад — к двери соседа. Может, к чёрту травмы — нужно попытать удачу? Но нет, человеческое было в нём, оно не позволяло нарушать границы. Тэхён был словно хрустальная ваза — одно неправильное прикосновение — и она разлетится на тысячи осколков. Одёргивая себя, он опустил голову, кусая свои губы. Чонгук лишь прислушался — есть ли кто внутри. Две секунды было достаточно, чтобы услышать короткий и приглушённый кхык.  — Заболел? — спрашивает Чонгук у соседа, но мысленно. Он не будет рушить выстроенные границы в один миг, даже если хочется до безумия. Даже если душа болит от невозможности держать себя. Всю жизнь мать твердила: — Ты чёртов эгоист, как и твой папаша! — с яростью, агрессией. Но нет, Чонгук далеко не эгоист. Всё, что отражает его снаружи — не более, чем обычная оболочка, под которой прячется тот маленький мальчик, хотевший простого родительского тепла и любви, любви просто так. Чонгук заходит в свою комнату и нарочно шумит, давая знать о своём возвращении. Если бы он знал, что Тэхён в этот миг выпрямил спину и поднял голову, проверяя, не показалось ли, а в следующую секунду аккуратно и тихо, словно мышка сел к стене, словно он и был там всё время. До прихода Чонгука, Тэхён перечитывал книгу, но все дела — потом. Он стучит первый, стук был коротким, но быстрым и звонким, будто бы: «Привет! Я тебе рад!».  Но Чонгук молчит. Он вертел в пальцах наушники, сидя на полу у стены. Протянул руку — и остановился. Пальцы дрогнули у стены, но он не ударил. Он даже не приложился ладонью. Он чувствовал, как внутри всё стягивается в тугой ком: тревога, своя никчёмность, желание быть ближе. Он не знал, кто сегодня нуждался в этом стуке больше — он или Тэхён. Чонгук встал и подошёл к маленькой покоцанной колонке у окна. Он бы включил было свой привычный плейлист — тяжёлый бит, бас, лязг металла. Злой, громкий, как он сам в плохие дни, но сегодня от этого хотелось спрятаться. Чонгук листал треки, пока не наткнулся на папку, созданную месяц назад — «не для боёв». Забавное название. И в ней — плейлист, который он включал однажды в три утра, лёжа на полу в попытке не напиться до отключки. Он тогда просто хотел заснуть, а под тяжёлые биты и оры спать у него не получилось. Пальцы остановились на одном треке. Тёплый, медленный джаз. Без слов. Это мелодия, которую он слышал в комнате соседа, когда тот нечаянно включил на полную громкость. Мелодия, которую он потом сам нашёл и не удалил — добавил в плейлист.  Грубые пальцы жмут кнопку «воспроизвести». Музыка зазвучала негромко, почти интимно. Она сразу растеклась по комнате, по полу, по стенам — поползла, как дым, в щели и пропитывала всю мебель, весь текстиль. Это был его ответ. Не кулаком или стуком — а тем, что в нём самое уязвимое. Возможно, вышла за пределы и достала до него. До того самого соседа, который сейчас так же сидит у стены, не понимая, почему ему не ответили.  Чонгук сел обратно, поджав ноги, и прислонился спиной к перегородке. Он хотел передать что-то важное. Что-то, что больше не выходит через кулаки и силу. Что-то, что уже в нём — чужое и своё одновременно. Будто моля: «Если ты слушаешь — просто слушай. Не отвечай. Не нужно. Просто останься.» Тэхён сидел на полу у своей стены, прижимая колени к груди. Он ждал ответа, ждал простого подтверждения, что он не один, но его не было. И вдруг — музыка. Сначала он подумал, что это соседи снизу. Но это было прямо за его спиной, у него. Лёгкий джаз, скользящий по нервам, как шелк по обожжённой коже. Нежный и едва ли не печальный, будто кто-то играет пальцами по клавишам неуверенно, с паузами, с надрывом. Тэхён замер, понимая, что это был его трек. Не просто любимый, а его. Тот трек, что спасал. В ванной, под душем, в переходах, на автобусной остановке, когда он не знал, в какой стороне дом. В ночи, когда не мог заснуть из-за чужих голосов в голове. Flashback. — Ильхо, — Тэхён тянет, — Пожалуйста, можно выбраться сегодня просто погулять? — голос был уставший, но умело замаскированный под томные вздохи.  На лице не просто усталость — вековая усталость. От жизни, от работы, от отношений и от самого Ильхо. Он принял решение давно — нужно бежать, не раздумывая. Киму не нужны были никакие деньги, ни отношения с таким человеком. Ильхо сидел за своим столом, ковыряясь в бумажках с бесконечными цифрами. Это сводка денег за месяц, которые принёс Тэхён. Он не доверял эту работу никаким специалистам, потому лично проверял каждую цифру, ведь ни одна вона не должна потеряться. Любовь к Тэхёну испарилась, как только ему исполнилось восемнадцать. Не окончательно совершеннолетний, но тем и лучше! — Ильхо? — повторяет Тэхён, кладя руки на плечи мужчины, мягко поглаживая. — Ты не видишь, что я занят? Убери, пока я не сломал твою красоту, — прорычал мужчина, поднимая тяжёлый взгляд на Тэхёна, который послушно убрал руки, — Повтори вопрос.  — Можно погулять сходить, развеяться? — голос Тэхёна мягкий и негромкий, буквально обволакивающий, чтобы не раздражать Ильхо. — А ты устал? Бедный! Конечно, у тебя такая сложная работа… — Пожалуйста! — парень не дал закончить, он искренне был готов заплакать, голос стал громче, но и задрожал.  — Ладно, чёрт с тобой, — Ильхо махнул рукой, откидываясь на спинку кожаного стула, — Ты слишком много принёс денег в этом месяце. Но… — мужчина глянул на наручные часы, — У тебя только полчаса, потому что потом я буду трахать тебя. У меня сложная неделя, — Ильхо мерзко закусил губу, смотря на парня с прищуром. Точно Сатана.  Тэхён уже увидел, стоя перед ним, как в штанах Ильхо встал до ужаса отвратительный член. Бугорок на брюках был очень заметен, но не вызывал желание — только рвотный рефлекс, но Тэхён не подал виду.  — Спасибо! Мне хватит! Ильхо нельзя показывать недовольство, грусть и слабость, иначе это еще больше возбудит этого поехавшего ублюдка. Лучше быть до невозможности милым и покладистым — так можно увеличить время, через которое Сон настигнет. Тэхён, уходя из кабинета, вилял бёдрами, как всегда просил мужчина, но стоило двери захлопнуться — Тэхён буквально бежал по лестнице без оглядки. Миг — он уже вышел из большого дома. Это был райончик богачей, отдалённый от центра Сеула.  Ким продумал всё заранее — рюкзак оставил днём под кустом у входа, он положил его со стороны входной дорожки, ведь именно в то место Ильхо никогда не смотрит. Перед этим он снял с него все дорогие броши и значки — он уже взрослый, но любовь к мелким побрякушкам его не оставляла. В рюкзаке всё самое нужное: его паспорт, буквально выкраденный из сумки Ильхо, небольшая бутылка воды, готовые токпокки, любимая книга, блокнот с цитатами, в который вложен маркер, и немного денег, которые остались у него с того месяца. Плевать, что еда будет не вкусной и холодной, главное — надежда на свободу.  На улице дождь идёт стеной. Настолько плотный, что даже свет фонарей тонет в нём, становясь туманными пятнами на стекле реальности. Тэхён вытянул из грязи и веток рюкзак, накинул на плечи и пошёл к выходу спиной. Он оглядывал дом, в котором пережил самые адские дни в своей жизни, прощаясь с ним. Внутри не было ни сожаления, ни грусти — только нарастающие чувства пустоты и боли, которые он так умело прятал эти годы. Вдруг вспомнил, как танцевал и напевал песни, оставаясь в одиночестве. Это было глотком свежего воздуха, которого в будущем будет гораздо больше! Ким в это верит. Закрывая за собой изящно выкованную калитку, Тэхён побежал. Ноги скользят, дыхание сбивается, а сердце будто застряло в горле. Он не видит, куда — просто вперёд, подальше от дома, от Ильхо, от вечного страха в собственной спальне. Спустя пять минут он слышит крик — внутри всё обрывается. Если Ильхо решит бежать за ним, то он Тэхёна не просто изнасилует самыми изощрёнными методами — он его убьет. Он слышит даже сквозь шум дождя, как хлопнула дверь даже, как что-то грохнулось об асфальт. Или это паранойя? Ким бежит быстрее. Вокруг — образцовые дома, дорогие машины, в некоторых окнах горел свет и Тэхён видел, как заинтересованно люди смотрят на него.  Он не знает, сколько прошло времени. Может, полчаса, а может и час. Он уже не бежит — ноги ноют, мозг отключается. Он просто идёт, через боль и шум, через сырые улицы, через дрожь в пальцах. Наконец — подвал какого-то магазина, закрытый. Дверь приоткрыта, и он заходит, просто чтобы сесть. Дождь всё ещё барабанит по металлу снаружи, а он прижимает колени к груди и впервые позволяет себе — заплакать. Беззвучно, словно его больше не существует, словно карточный домик рухнул.  End flashback. Тэхён дрожит от нахлынувшей волны воспоминания. Шумно дышит, будто только что вернулся с забега. Оглядывается — он в той же комнате, всё на своих местах. А музыка… всё еще звучит. Ненавязчиво, успокаивающе. Это не может быть совпадением. Он не знал, как реагировать на любимую песню из комнаты за стеной. Удариться в панику? Спасти себя бегством? Громко стучать в стену, чтобы сосед выключил? Закрыться в ванной? Он просто остался сидеть и слушал. Мелодия текла, входила в него, и… впервые за долгое время он не заплакал. Как будто музыка не разрывала, а собирала. Не вытаскивала боль — а приглушала её. Тэхён улыбнулся уголками губ, не в силах это контролировать. Тишина между ними вдруг перестала быть тревожной, беспокойной, а Тэхён и не заметил, как провалился в сон.  Утро снова выдалось дождливым. За последний месяц будто выпала годовая норма осадков. Тэхён задумчиво смотрел в окно, вспоминая вчерашний вечер, который заставлял щёки розоветь. Он словил себя на мысли, что давно не пил кофе, поэтому после утренних ритуалов надел куртку, брюки и уже открывал дверь. Звук дверных замков словно раздвоился. Тэхён вышел в коридор, кинул взгляд на соседскую дверь и он открылась в этот же момент. Они выходят почти в одно время, но не специально. Первый взгляд — короткий, почти случайный. Второй — осторожный. Их глаза встречаются и в воздухе что-то меняется. Тэхён смущается и отводит взгляд, вызывая в соседе улыбку. Первую и настоящую, адресованную кому-то. Они идут вместе до лифта, Чонгук даёт пройти первому именно Тэхёну, сам нажимает на кнопку вызова лифта. В лифте воздуха стало слишком мало, Ким чувствовал буквально только запах табака и древесины, видимо, у соседа новый аромат. Он смотрел в пол, стараясь не встречаться взглядом лишний раз. Хотелось, но было так страшно, что аж грудь спирало. Мелодия и женский голос, сообщающий, что лифт прибыл на первый этаж, заставила Тэхёна поднять голову. Он вышел первым, но не просто вышел, а как бы случайно задел мизинцем кисть соседа. Совершенно случайно. Чонгука ударило током, а Тэхён кусал губы — вдруг переборщил? Что делать, если так и есть? У выхода из подъезда Тэхён пропустил Чонгука, сам натягивал капюшон на голову.  Чонгук вышел на улицу с зонтом в руке. Тот самый, починенный. Он берёт его с собой теперь всегда. Сегодня дождь снова льёт как из ведра. Чонгук раскрыл его и уже пошёл вперёд, но когда он замечает, что сзади никого — оборачивается. Тэхён стоит за стеклянной дверью и смотрит на улицу, словно рассчитывает с какой скоростью нужно бежать, чтобы не вымокнуть до нитки. Чонгук глубоко вздохнул, понимая, что Тэхён починил зонт только ради него, Тэхён не забрал его себе, хотя ему он очень нужен. Сосед разворачивается и идёт назад, тянет ручку на себя и смотрит на Тэхёна нежно. Слишком нежно. — Пойдём под одним? — хрипло, тихо. Тэхён колеблется. Его плечи чуть вздрагивают, но всё же он кивает. Они идут рядом, под тканью, которая всё ещё несёт отпечатки чужих пальцев, чужой заботы.  — Куда тебя проводить? — интересуется Чонгук, глядя на Тэхёна.  — Я хотел взять кофе… — Тэхён посмотрел в ответ, но виновато. Он тысячу раз мысленно успел извиниться за эти слова — такова привычка. — Окей! — это заставило Чонгука улыбнуться, — Я оплачу.  Тэхён опешил, он ошарашен вытаращил  глаза, но не стал спорить. «Не доверяй, но и не отталкивай» — так же всегда говорила мама? Они шли, стараясь не касаться, но вместе. Зонт стал связующим звеном, которое смогло их связать друг с другом, некий мост надежды и веры в человеческое.