Если это сон

Тасянь-Цзюнь открыл глаза. Первое, что он увидел — это свет. Мягкий, не резкий, солнечный. Лучи солнца скользнули по щеке и согрели его. Затем — запах. Чай с хризантемами. Лёгкий, как дыхание кого-то близкого. Он моргнул. — Наконец-то, — произнёс чей-то голос. Спокойный. Немного хрипловатый. Слишком знакомый, чтобы быть реальным. Тасянь-Цзюнь повернул голову. Сердце замерло и пропустило удар. Перед ним — в простом тёмном ханьфу, с гладко зачёсанными волосами, с тонкими губами и немного усталыми глазами — сидел он. Чу Ваньнин. Живой. — Учитель…? — шёпотом, не веря собственному голосу спросил он. Тот вздохнул. Тихо, почти незаметно, и положил книжку на край стола. — Ты снова называешь меня так, Мо Жань? Тасянь-Цзюнь сел. Его голова будто была наполнена ватой, а мысли ускользали, как вода сквозь пальцы. Он не помнил, что случилось. Где он. Как он тут оказался. Всё, что было — это ощущение тоски, пустоты и… облегчения. — Это сон, да? — глухо спросил он, опустив взгляд. — Я умер? Чу Ваньнин поднялся, подошёл ближе, сел рядом и, к удивлению Тасянь-Цзюня, коснулся его лба. Осторожно. Будто боялся сломать. — Поток духовной энергии в тебе сбит, ты упал и ударился головой. Пару дней был без сознания. — Пауза. — Это не сон. — Но… ты… — Тасянь сглотнул. Горло сжалось, а голос задрожал. — Ты умер. Я… я помню. Ты… ты должен быть мёртв… Я ведь.. убил тебя. — Я жив, — тихо. — Посмотри на меня. Я рядом. И Тасянь-Цзюнь посмотрел. Прямо в глаза. Глубокие, тёплые, упрямые. Те самые, в которых он однажды увидел мир, полную луну, и сожаление. Он коснулся руки Ваньнина и сжал её. Пальцы были тёплыми. Настоящими. — Если это сон… — прошептал он, пряча дрожащую улыбку. — Пусть он никогда не заканчивается. — Это не сон, — ответил Чу Ваньнин. Его голос дрогнул. — Но если бы был… я бы остался в нём с тобой.

***

Прошло несколько дней. Мо Жань уже мог вставать с постели, двигаться, даже тренировался немного с деревянным мечом во внутреннем дворе. Его тело слушалось, но память оставалась где-то за гранью тумана. Он не знал почему, при каждом взгляде на Чу Ваньнина, сердце замирало так, будто оно уже однажды разрывалось. Он ведь ненавидит его. Он держался стойко — как ученик, который не желает расстраивать своего учителя. Даже если всё это было сном, он хотел быть в нём достойным. — Пойдём со мной, — сказал однажды Чу Ваньнин, отложив кисть и бумаги. — Сегодня в городе ярмарка. Ничего особенного, но... ты слишком долго сидишь в доме. Мо Жань удивился. Учитель — пригласил его? Просто так? Сердце дрогнуло. Это точно тот холодный учитель? — Во сне даже такое возможно? — усмехнулся он про себя и тихо кивнул. — Конечно, учитель. Город встретил их шумом, ароматами и разноцветными лентами, развевающимися над лавками. Люди толпились у прилавков, дети бегали с леденцами, где-то звучал флейтовый напев с аккомпанементом циня. Мо Жань шёл рядом с Чу Ваньнином, стараясь не смотреть на него слишком долго. Потому что каждый раз, когда он это делал, внутри всё сжималось от невозможного: этот человек, строгий, молчаливый, живой — был рядом. Настоящий. Смотрел на него, говорил с ним, иногда — даже улыбался, что сильно удивляло Мо Жаня. — Хочешь мясной пирожок? — неожиданно спросил Ваньнин. Мо Жань моргнул. — Простите? — Ты всегда их ел, когда был младше. Особенно если их делала тебе Госпожа Ван. Мо Жань смутился. — Я помню... Он взял один. Засунул пирожок себе в рот, обжёг язык, слишком поспешив, и поморщился. Ваньнин коротко фыркнул — почти, почти усмешка. — Всё ещё нетерпелив. — Я просто не хочу терять ни секунды, — сорвалось с губ прежде, чем он успел подумать. Он замолчал. — Простите. Это глупо. Чу Ваньнин посмотрел на него. Долго, внимательно. — Почему ты всё ещё думаешь, что это сон? — Потому что… — Мо Жань выдохнул. Взгляд его блуждал по рынку, по людям, по небесам, которые были слишком синими. — Потому что если это не сон, тогда ты и правда жив. А я… я не заслуживаю этого. Чу Ваньнин остановился. Протянул руку. Пальцы легли на запястье Мо Жаня. Мягко. Тепло. — Разве тот, кто тоскует, кто страдает, кто ищет прощения… не достоин хотя бы второго шанса? Мо Жань не ответил. Только кивнул, глотнув воздуха. Позже, когда они возвращались, Чу Ваньнин нёс бумажный фонарик, купленный у старика-ремесленника. Мо Жань держал коробочку с лотосовыми печеньями и временами всё ещё смотрел на учителя, будто боясь, что он исчезнет. — Учитель? — Да? — Если я однажды проснусь… и ты исчезнешь… — он замолчал. Сжал коробочку крепче. — Я не забуду. Чу Ваньнин не сказал ничего. Только слегка сжал его ладонь.

***

Поздний вечер на горе Наньпин был наполнен ароматом тёплой воды, паром и мягким треском палочек благовоний. Мо Жань сидел по горло в ванне из чёрного камня, полной воды, настоянной на лепестках яблоневых цветов и трав. Он почти не двигался — просто смотрел, как капли воды медленно скользят по груди Чу Ваньнина, сидящего напротив. — Тебе не жарко? — хрипло спросил он. — Терпимо, — ответил Чу Ваньнин, спокойно как и всегда. — Ты бледен, пусть тело прогреется. Мо Жань кивнул. Потянулся — и чуть не коснулся плеча Ваньнина, но остановился. Его голос дрожал: — Можно… я побуду ближе? Ваньнин не ответил, но слегка наклонился, позволяя Мо Жаню прижаться лбом к его плечу. Кожа была тёплой, дыхание — ровным. Настоящий. Живой. — Золотце… — прошептал Мо Жань. Он сам не заметил, как это сорвалось с губ. Чу Ваньнин вздрогнул, а потом смерил его взглядом. — Мо Жань… что ты только что сказал? — …Золотце. — Он тихо усмехнулся. — В моём сне ты не обязан быть только учителем, хочу чтобы ты так же был моей любимой супругой Чу. — Это… — Ваньнин отвёл взгляд. Его уши порозовели. — Болван бесстыжий. — А мне нравится. Мне хочется тебя звать так. Пока ты есть. После ванны, укутанные в лёгкие халаты, они сидели у открытого окна. Ночь была тёплой, тишина — почти священной. Где-то вдалеке пели сверчки. — Сегодняшняя вода пахла яблоней, — задумчиво сказал Мо Жань, разглядывая свои ладони. — Как на твоей могиле раньше. Чу Ваньнин напрягся. Но не ответил. — Прости. Я знаю, ты не хочешь, чтобы я говорил такие вещи. — Мо Жань повернулся к нему. — Просто… я боюсь. — Чего? — Заснуть и проснуться, — Голос срывался. — Проснуться в Павильоне Алого Лотоса, в твоей кровати, в холоде… И снова увидеть тебя — не живого, а холодного. Со сломанными пальцами от гуциня, Цзюгэ. Со слезой, застывшей на щеке… Он закрыл глаза. — Я не переживу ещё раз. Чу Ваньнин подошёл ближе, крепко обнял его и прижал к себе. Его ладони дрожали. — Мо Жань, я жив. Я рядом. Когда они легли, Мо Жань прижался к нему, уткнувшись носом в грудь. — Я всё равно проснусь. Это слишком… слишком сказочно для меня. — Не проснёшься. — Проснусь, — слабо улыбнулся он. — Но знаешь, золотце… — Мо Жань… — Чу Ваньнин застонал от неловкости, зарываясь лицом в подушку. — Не называй меня так… — …когда проснусь и снова прийду к тебе, мёртвому… — Мо Жань говорил, будто шёпотом, будто исповедовался перед божеством. — Я извинюсь перед твоим телом. За всё. За всю боль которую причинил, за всё, что я сказал. Я поклонюсь тебе, как никогда раньше, и… — он выдохнул. — Я перережу себе горло Бугуем, чтобы вернуться к тебе сюда. Я найду этот сон снова. Я наиду тебя сново! Тишина. И только сердце Чу Ваньнина билось под его ухом. Громко. Живо. — Тогда, — прошептал Ваньнин, — лучше не просыпайся. Разве тебе не хочется остаться? — Если я с тобой… — искренне улыбнулся Мо Жань, впервые за много лет. — Пусть даже в выдумке, пусть даже в аду — я останусь с тобой. Так они и уснули. Один — с тёплым светом в груди, второй — с тихим, упрямым страхом. Но во сне — никто не плакал. Они держались за руки до самого утра. Утро пришло тихо. Сквозь окна лился мягкий свет. Тонкие нити солнца легли на постель, на белое одеяло, на лицо мужчины, спящего рядом. Мо Жань открыл глаза. Первое, что он понял — он всё помнит. Горы крови. Смерти не виновных. Как он стоял перед телом Ваньнина, и как кричал, срывая голос и проклиная его. Как жил, гниющий изнутри, убегая от боли. Как умер. И как очнулся. Как вновь бегал от себя, и как старался всё исправить. Как влюбился в белого и чистого Бэйдоу, и как признался ему в своих чувствах и как получил ответ. Он помнил. Всё помнил. И сердце не разрывалось — оно билось ровно, как будто сказало: «Теперь ты знаешь и ты всё равно здесь.» Он повернулся к Ваньнину. Тот всё ещё спал — с упрямо нахмуренными бровями, будто даже во сне не мог до конца расслабиться. Но лицо было мягким, тёплым. Настоящим. Мо Жань тихо рассмеялся. Его пальцы скользнули по щеке мужа — да, мужа, теперь он мог звать его так. — Золотце, — прошептал он, — ты всё ещё со мной. Спасибо. Он наклонился, поцеловал Ваньнина в уголок губ. Осторожно, едва касаясь. — Спасибо, что остался. Он встал. Тихо накинул халат и ушёл на кухню. Там, среди простой посуды и запаха зелёного чая, он начал готовить — что-то простое, домашнее. Рисовая каша с финиками. Тушёный тофу. Пара пирожков с вишнёвым вареньем, которые очень любил Ваньнин. Он всё ещё чувствовал во рту привкус того сна, в котором они были вместе, но теперь знал — это был не сон. Он просто пришёл домой. — …Ты всё вспомнил? Голос раздался за спиной, мягкий и чуть хриплый от сна. Мо Жань замер. Медленно повернулся и широко улыбнулся, показывая свои милые ямочки на щеках. Ваньнин стоял в дверях, в той же лёгкой домашней одежде, с немного растрёпанными волосами и сонным взглядом. Он выглядел живым. Слишком живым. Мо Жань молча подошёл и обнял. Сильно, но мягко, не отпуская. — Вспомнил, — выдохнул он ему в ушко. — Каждую каплю. Каждую боль. Каждую вину. Каждое слово любви и ненависти. Ваньнин не двинулся и ничего не сказал. — Я хочу быть с тобой. — Мо Жань поднял голову, смотря прямо в глаза. — Буду готовить тебе завтрак. Буду звать тебя "золотце", хоть ты и краснеешь. Я люблю тебя. Тишина. А потом — лёгкий кивок. Едва заметный. — Тогда... наливай чай. — Ваньнин отвёл взгляд, но уголки губ дрогнули. — И не дай пригореть каше, пока ты драматично признаёшься мне в любви. Тасянь-Цзюнь рассмеялся. Легко. По-настоящему. Они сели за стол. За простым завтраком, где ложки звенели о керамике, и за каждым взглядом сквозило: я люблю тебя. И Мо Жань больше не боялся проснуться. Он уже проснулся — в мире, где Чу Ваньнин жив, и где любовь получила второй шанс. Экстра: — Чу Ваньнин, запомни у тебя не может быть никого кроме Этого Достопочтенного. Даже та псина Мо Цзуньши не может на тебя смотреть. — Тяньвэнь.