Птица

Я вижу блики в стёклах, но тень на стене

Мешает поверить во что-то иное во мне

Во что-то иное

Электросон — Тень

Се Лянь много раз задавал себе один и тот же вопрос: в какой момент он сломался безвозвратно? Было ли это в день, когда деревянный кол вонзился ему в сердце? Нет, тогда, как бы это ни звучало иронично, он ещё был цел. Была ли это темнота гроба, наполненного собственной липкой кровью, что разрушила его? Тоже нет. И его чудесное, как тогда казалось, возвращение в Небесные чертоги на руках Императора, и последующее медленное восстановление во дворце Цзюнь У — все это было не то. Небесный Император тогда назначил ему наказание за его промахи — оставаться во Дворце, быть рядом, якобы, чтобы переучиться, чтобы не наделать новых ошибок. И это не то, он был рад искупить свои грехи, даже если тогда ему казалось, что что-то не так. (ты не выйдешь отсюда.) Был ли это момент, когда он понял, что представления об ошибках у них с Императором разнятся? Или когда он впервые поймал на себе жадный взгляд Владыки? Или когда первый раз за неправильную реплику в разговоре он получил пощечину? Может быть, это тот день, когда руки Владыки впервые оказались под нижним слоем одеяний и его обеты нарушены (вырваны, смяты, выпотрошены и брошены в грязь)? Но чаще всего Се Лянь все же винил тот день, когда он сдался. Перестал искать выход, прекратил попытки отбиться, отдался на милость жёстким ладоням и требовательному рту Императора, а после утомительного акта позволил себе свернуться калачиком в руках Цзюнь У, слушая похвалы. Тогда он лишился последней толики самоуважения, тогда что-то в нем хрустнуло и сломалось так, что уже не починишь. В его защиту можно было бы сказать, что сопротивление никогда не имело успеха: Цзюнь У приходил и брал, что хотел и когда хотел. Но оно хотя бы свидетельствовало, что Се Лянь против, не желал того, что делали с его телом, и был здесь не по своей воле. Однако все попытки оказались бесплодны и приносили с собой лишь боль вдобавок к неизбежному унижению, пока однажды он не нашел в себе сил на то, чтобы сражаться, и замер. Иронично, но почти сразу после того, как он сдался, внешняя сторона его жизни улучшилась: Цзюнь У радовался «хорошему поведению», которое на деле было просто омертвением и апатией. Со временем у Се Ляня появлялось все больше свободы, ему даже разрешили ухаживать за садом на заднем дворе дворца (конечно, сокрытом от остального мира высокой каменной стеной). Однажды Цзюнь У сжег все побеги, сказав, что принц слишком много внимания уделяет садоводству (а это плебейские занятие). С тех пор Се Лянь старался дозировать свое время в саду, хоть то был единственный уголок, где Бывший Бог мог найти подобие покоя. Иногда Се Лянь задавался вопросом: что бы о нем подумал внешний наблюдатель, если бы посмотрел на то, как сейчас устроена его жизнь? За кого бы его сочли: за покорного любовника, за наложника, за прислугу, за пленника? Подумал бы он, что Се Ляню нравится то, что происходит? А вдруг все это ему нравилось, вдруг способ выбраться есть? Вдруг он и правда идеально подходил на эту роль и именно поэтому почти все его начинания заканчивались катастрофой? Принц, разрушивший свою страну; советник, предавший тех, кто ему верил; собиратель мусора, приносящий за собой беду; никчёмный сын; Бог, обрекший на мучительную смерть своего единственного последователя. «Умин, Умин, надеюсь, ты обрёл счастье в своих следующих жизнях, надеюсь, ты поверил в кого-то получше». Вдруг Цзюнь У во всем прав, и единственное, в чем он хорош, — это быть безвольным питомцем у ног Императора? Се Лянь устало потёр бровь запястьем и сдул с потного лица упавшие пряди. Сегодня был редкий день, когда Цзюнь У отлучился из своего дворца больше чем на пару часов, и Се Лянь сразу же сбежал в сад, чтобы вплотную заняться посадкой земляники. Он ожидал, что это отвлечет от тягучих беспросветных мыслей, как оно обычно и бывало, но даже кропотливая работа не могла остановить разум от пережевывания самого себя. Казалось бы, отсутствие Императора должно даровать ему чувство безопасности, но вместо этого он напряжённо ждал возвращения Цзюнь У, прислушиваясь и вздрагивая, если звук был слишком громким или отдаленно напоминал скрип двери. Нрав Императора и так нельзя назвать ровным, а в случае редких отлучек тот и вовсе становился непредсказуемым. Никогда нельзя было угадать, вернётся ли Цзюнь У в добром расположении духа или же Се Ляню придется стать тем, на ком Император выместит свой гнев. На утро после таких возвращений он просыпался весь в кровоподтеках, тщетно стараясь забыть унижение, через которое прошел накануне. От следующего витка мрачных мыслей Се Ляня отвлекло громкое и наглое «Карр-карр». Он оглянулся и увидел черного как смоль ворона, усевшегося на подпорку виноградной лозы. Эта птица недавно повадилась регулярно посещать садик Се Ляня, и он считал ворона в некоторой степени своим приятелем. — И тебе добрый день! — устало улыбнулся он птице через плечо. — Давно тебя не было видно, рад, что ты наконец нашел время навестить старого садовника! Ворон слегка наклонил голову и подлетел поближе, усевшись всего в паре цуней от Се Ляня. Он шутливо пригрозил ворону: — Смотри, аккуратнее с ростками, не затопчи их, они пока ещё очень нежные. А вот если земляника приживется и созреет, я обязательно тебя ею угощу, так что веди себя хорошо, это в твоих же интересах. Ворон каркнул и подскочил ещё ближе, как-то странно держа лапу на весу. Се Лянь улыбнулся, не придавая значения поведению птицы, и продолжил возню с земляникой. Он хотел закончить работу с этой грядкой до прихода Цзюнь У. Тут ворон поднялся в воздух и захлопал крыльями у его лица и слегка царапнул когтями по кисти, снова приземляясь на землю, на этот раз уже перед его самым носом. Се Лянь встревоженно уставился на ворона: — Что такое, птенчик? Ты что-то хочешь? Может быть, что-то не так с твоей лапкой, дай-ка… — тут голос Се Ляня оборвался, а глаза расширились. Он наконец заметил, что не так с лапой птицы. Вернее сама лапа была в полном порядке, но к ней прикреплен маленький, почти незаметный чехол. Письмо? Кто мог прислать ему письмо, тем более сюда? Наверное, птица ошиблась… Но сердце в груди зашлось в дикой пляске надежды, которую он не хотел признавать: «это тебе, тебе, кто-то хочет спасти тебя». Дрожащими пальцами он с трудом выудил из чехла крошечный клочок бумаги. Там было написано всего несколько строк: «Ваше Высочество, готовы ли вы сбежать? Если нет — отправьте письмо обратно невредимым, да — перед отправкой надорвите его посередине и ждите, за вами придут при первой возможности». У Се Ляня потемнело в глазах, сердце забилось ещё чаще, и он чуть было не выронил записку. Вдруг это ловушка, проверка? Вдруг Цзюнь У испытывает его верность? Но если честно, ему было плевать. Даже если Император отберёт те крохи свободы, что у него остались, то так тому и быть. Он не позволит себе упустить этот шанс из-за страха. Всё же в нем ещё была жива часть, способная на протест, на мечту о мире за пределами удушающих стен. Се Лянь надорвал бумагу и аккуратно засунул ее в чехол на услужливо протянутой лапке ворона. Птица ещё раз каркнула и, ударив сильными крыльями, поднялась в небо. Се Лянь стоял посреди сада, задрав голову и не отрывая слезящихся глаз от удаляющейся точки, совсем забыв и про свои мрачные мысли и даже про землянику.