Птица

Я хочу чтоб ты спал рядышком со мною Чтобы ум твой устал и нашёл покоя Чтобы запах беды В ванной растворился Чтобы ты глотал сны И в пуху возился Се Лянь лежал на дне реки, на ее бутылочной зелёной поверхности играло в пятнашки далёкое солнце. Вода заполняла лакуны его тела, мягко притягивая ко дну. Ему было спокойно. Он закрыл глаза, готовый раствориться, смешаться с илом, чтобы через него росла трава и ею кормились сонные рыбы… Вот только длинные плети водорослей щекотали его лицо, не давая забыться. Кажется было ещё что-то важное, он что-то забыл, там, наверху… Что-то ещё звало его и обещало. Он потихоньку выплыл из дрёмы навстречу этому настойчивому зову и, приняв решение, оттолкнулся ногами от дна… И проснулся. Что-то щекотало его лицо и попало в рот, он начал отплевываться и попытался выпутаться из плена пушистых прядей. Пушистых прядей. Стоп. Он с замиранием сердца посмотрел направо. На подушке, совсем рядом с ним, на белых простынях, лежал Хуа Чэн. Во сне его рот слегка приоткрылся, а непослушные чёрные кудри хаотично рассыпались вокруг. Се Лянь застыл, не моргая, боясь спугнуть этот миг как хрупкую бабочку. Без какой-либо мысли в голове он медленно протянул пальцы, чтобы коснуться лица спящего демона, но тут же себя одернул. “Смотри, но не трогай”, — всегда говорил ему наставник, показывая особо ценные реликвии. Но стоило ему отвернуться, Се Лянь каждый раз старался хотя бы пальцем дотронуться до драгоценности. Он снова зачарованно поднял руку, но тут ресницы Хуа Чэна затрепетали, и Се Лянь инстинктивно отнял пальцы, и зачем-то закрыл глаза и притворился спящим. Он не мог себе полностью объяснить эту детскую реакцию, но встретиться взглядом с Хуа Чэном, будучи в одной кровати, было слишком, он не был к такому готов. Демон сначала зевнул, а потом резко сел и замер. Се Лянь почувствовал на себе его взгляд, а затем бережное прикосновение прохладных пальцев, заправляющих волосы ему за уши. От этого мимолётного контакта сердце его глухо застучало в ушах, но он старался не подать виду. Потом Се Лянь услышал шелест одежды и почувствовал руки, осторожно надевшие ему на шею цепочку. Что-то округлое легло ему на грудь. Затем скрипнула кровать, Хуа Чэн встал и пошел умыться, если судить по плеску воды. Се Лянь снова открыл глаза и взглянул на кулон. Это было изумительной красоты кольцо, целиком выполненное из прозрачного как капля росы бриллианта. Даже в сокровищницах Сяньлэ во времена его расцвета не было ничего равного этому украшению. Свет, пойманный в его грани, дробился и превращался в сотню радужных зайчиков, пляшущих по его лицу и комнате. Се Лянь завороженно крутил его в пальцах и не заметил, как Хуа Чэн подошёл совсем близко и уселся на кресло около кровати: — Ах, вы нашли эту побрякушку. Если она вам не нравится, можете ее выкинуть куда-нибудь под куст. Се Лянь вздрогнул от внезапно прозвучавшего над ухом голоса, обернулся и прикрыл кольцо ладонью, словно стараясь защитить его от небрежных слов: — Как оно может не нравиться, оно такое красивое! Мне даже сложно поверить в то, что такая красота бывает наяву! Что-то изменилось в лице Хуа Чэна: — Как вы сегодня себя чувствуете? Се Лянь отпустил кольцо и прижал руку к груди. Спустя несколько мгновений он растерянно произнес: — Не болит… — и поднял глаза на Хуа Чэна. Лицо демона просияло, будто это была лучшая новость, которую он только мог услышать. От его радостного взгляда и улыбки что-то внутри Се Ляня перевернулось. Он приподнялся на локтях и замер, неверяще распахнув глаза. Все эти долгие годы после второго вознесения, с редкими перерывами, он был один. Его болезни, переломы, боли были только его, и никому не было до них дела. Он сам же не видел особого смысла заботиться о них и лечил себя ровно до той степени, чтобы худо-бедно мочь ходить и петь. Все остальное было неважно. А последние десятки лет всё его существование и вовсе было одной непрекращающейся агонией, на которую некому было откликнуться. (Тот, кто был рядом, чаще всего и был ее причиной). Поэтому увидеть эту улыбку на лице Хуа Чэна, улыбку, которую вызвало лишь то, что ему стало менее больно, было… ошеломляюще и почти невыносимо, как когда приходишь в тепло с сильного мороза и пальцы начинает ломить. Он больше не был один на один со своим страданием. Кому-то было не все равно. Тонкие брови Хуа Чэна озабоченно нахмурились: — Что-то не так? — Нет, все так… — медленно ответил Се Лянь, все ещё не отводя от демона янтарных глаз. Если он по какой-то прихоти мироздания мог быть причиной этой улыбки и для этого ему нужно было всего лишь постараться поправиться, он был готов. Вода могла подождать. Ради тебя. *** Конечно, выздоровление заняло не один день, и даже не одну неделю. Се Ляню как правило, было легче с утра, но к вечеру часто силы его покидали и он снова возвращался к оцепенению. Но Се Лянь старался. Например, он стал сам подниматься и теперь они ели не в спальне, а в просторной столовой. В первый такой день он съел совсем немного и скоро поймал себя на том, что уже некоторое время просто сидит и размазывает кашу по тарелке. Вся пища казалась ему безвкусной и запихивать ее в себя было только чуть проще, чем есть землю. — Может быть, вам не нравится еда? Только скажите и я велю приготовить что-то другое. Он слабо улыбнулся: — Я уверен, она чудесная. Мне очень жаль, что я не могу оценить ее по достоинству. — Но может быть есть что-то ещё, чего бы вам хотелось? Что угодно. — Нет, правда, ничего, я и так отнял слишком много твоего времени, уверен, что у Князя Демонов есть дела поважнее, чем возиться со мной. — Но у него нет совсем никаких дел, и если вы не поручите ему хотя бы одно, боюсь, Князю Демонов придется скучать, — Хуа Чэн состроил грустное лицо. Се Лянь против воли рассмеялся, но затем посерьезнел, заправил волосы за уши, и смотря на свои руки, тихо произнес: — Возможно, у меня и правда есть одна просьба… — Что угодно! Се Лянь сделал глубокий вдох и выпалил: — Если это не сложно, я пойму если нет… Я хотел попросить тебя звать меня как раньше, пожалуйста? И поднял умоляющий взгляд на Хуа Чэна. С той ужасной ночи, когда Князь Демонов увидел его настоящее лицо, он называл его только на вы. Се Лянь втайне ненавидел это тяжёлое неповоротливое слово, будто ставящее между ними невидимую преграду. На лице Хуа Чэна застыло беспомощное выражение: — Но… Воронёнок?... Се Лянь несколько раз быстро кивнул. Хуа Чэн сглотнул и осипшим голосом спросил: — М-могу ли я называть вас, то есть тебя, гэгэ? Се Лянь выдохнул и мягко улыбнулся: — Я оказался старше, чем ты думал, да? Я ничего не имею против. На лице Хуа Чэна появилось восторженное выражение, словно у ребенка, которому на день рождения подарили вместо игрушечной лошадки настоящую. — Но я никогда не спрашивал, как мне лучше к тебе обращаться? Будет нечестно, если только я буду задавать правила. — Гэгэ может звать меня, как ему захочется, — быстро ответил Хуа Чэн. — Но мне хочется называть тебя так, как тебе нравилось бы самому, — за неимением лучшего, он принял правила этой игры. — Тогда пусть гэгэ зовёт меня Сань Лан. Се Лянь удивился тому, что новое имя, казалось, не было никак связано с известными ему титулами Хуа Чэна, но согласился: — Хорошо, Сань Лан. — Хорошо, гэгэ, — озорно улыбнулся Хуа Чэн. В последующие дни Се Лянь только и слышал, что “гэгэ”, “гэгэ”. Почему-то Хуа Чэну приносило видимое удовольствие называть его так, и пускай Се Лянь и не мог разгадать причин такого отношения, это было самое малое, что он готов был дать выхаживающему его демону. *** В следующий раз когда лекарка пришла, она выгнала Хуа Чэна из комнаты, уселась на его место — удобное кресло у кровати — достала дощечку с прикрепленным к ней листком и походные письменные принадлежности, которые разместила на столике рядом. Се Лянь сидел на краю кровати, обняв себя за плечи. Было ещё утро, на пол квадратами падал мягкий свет розовой звезды, и он не так давно проснулся. Она окинула его внимательным взглядом и вздохнула: — Мне нужно задать вам пару личных вопросов, которые я откладывала до момента, когда вам станет получше. Если вы не будете готовы о чем-то говорить, просто скажите, и мы не будем, ваше самочувствие сейчас важнее прочего. Се Лянь кивнул, но начал нервно обкусывать губы. — Хорошо. Скажите, бывает ли такое, что вы видите что-то, недоступное другим? Се Лянь задумался: — Сны? Лекарка удивленно вскинула на него взгляд: — За все годы, которые я задаю этот вопрос, вы первый, кто так ответил. Се Лянь потёр руками плечи: — Прошу прощения у Тинг-дайфу, если я что-то не так сказал. — Наоборот, это весьма остроумный ответ. И идеально логичный, хотя и несколько неожиданный. Нет ли ещё чего-то, что вы видите, а другие — нет? — Кажется, это всё. — Хорошо. А есть ли звуки или голоса, которые никто кроме вас не слышит? Се Лянь замешкался и закусил нижнюю губу. Потом несмело кивнул, не встречаясь взглядом с лекаркой. Она мягко сказала: — Я ценю ваше доверие и знаю, что говорить о таком может быть непросто. Скажите, этот голос, он звучит скорее внутри головы или снаружи? — Внутри, — тихо ответил Се Лянь. — Это голос кого-то, кого вы знаете? — Да, — ещё тише ответил Се Лянь и обнял себя крепче за плечи. Тинг Ме-Юнг негромко спросила: — Этот кто-то, он причинял вам вред? Се Лянь сжался ещё сильнее. Его дыхание участилось, а все тело напряглось. Он не мог поверить, что говорит об этом вслух. С каждым произнесенным словом, случившееся с ним во Дворце будто становилось все более реальным. Собравшись с последними силами, он наконец смог произнести: — Да. Это простое слово раздалось в тишине комнаты словно гонг. Оно стоило ему больше, чем многие сражения, больше чем мор и голод и сбитые до крови ноги. Вырвав из себя это признание, Се Лянь обмяк и внезапно почувствовал себя очень старым и очень уставшим. — Спасибо за честность. На сегодня закончим с вопросами. — Пока что все указывает на то, что часть вашей души осталась там, где с вами случилось что-то страшное. Она словно застряла, как муха в капле янтаря, и не знает, что вы уже выбрались. Она и несёт в себе этот голос. Вам предстоит большая работа по тому, чтобы дать понять ей, что вы уже в безопасности, что все прошло. Сейчас она этого не знает. Но большая не значит невозможная. Вы не первый, кто проходит по этому пути, и я знаю, что исцеление возможно. Я напишу вам, что можно пока делать. И да, чай придется заваривать покрепче. Тинг Ме-Юнг набросала что-то на листке, положила его на столик и встала. — До встречи. И знайте, что сегодня вы сделали очень смелую вещь. Начать говорить о том, что случилось, это настолько же важный шаг, насколько и тяжёлый. Но Се Лянь совсем не чувствовал себя смелым. Он чувствовал себя так, будто из него вынули все внутренности и оставили одну пустую оболочку. Как только за Тинг Ме-Юнг закрылась дверь, он обессиленно упал на подушки. Через несколько мгновений в дверь постучали: — Гэгэ, я войду? Се Лянь ничего не ответил. — Гэгэ, если ты не ответишь, мне придется войти. Я вхожу. Дверь скрипнула. Хуа Чэн бросился к его кровати: — Что случилось? Гэгэ, тебе плохо? Может быть мне позвать Ме-Юнг обратно? Се Лянь ещё раз собрался с силами и сказал слабым голосом: — Сань Лан, пожалуйста, оставь меня одного. И закрыл глаза, чтобы не видеть боли, которая отразилась на самом красивом на свете лице напротив. Он поймет, кто ты, и пожалеет о каждом своем добром слове, которого ты не заслужил. Когда дверь за Хуа Чэном закрылась, он свернулся в калачик и так, неподвижно, пролежал, пока звезда Города не начала клониться к горизонту. *** Спустя неделю Мало-помалу к Се Ляню возвращалась способность чувствовать. Он смеялся над шутками Хуа Чэна, мог порадоваться погожему дню, когда они выходили прогуляться во внутренний двор Дома Блаженства, и даже еда постепенно стала обретать вкус. Да и сил у него заметно прибавилось. На сломанную ногу тоже уже было можно опираться. Но у этого была и обратная сторона. Первый раз это стало очевидным, когда Хуа Чэн читал ему очередную сагу. (Се Лянь пытался уверить демона, что он больше не нуждается в сказках на ночь, но Хуа Чэн только делал жалобное лицо и спрашивал: “Гэгэ не нравится, как я читаю?”, и Се Лянь сдавался). По сюжету главный герой отправлялся сразиться со злобным демоном (на местах, где описывался демонический мир, Хуа Чэн всегда вставлял остроумные и едкие замечания), и чтобы уберечь своих друзей от опасности, решил обманом заставить их уйти. На сцене, где герой поругался со своим наиболее преданным другом, и наконец остался в одиночестве, Се Лянь начал украдкой утирать рукавом вдруг покатившиеся по щекам слезы. Он не понимал, откуда они взялись и никак не мог их остановить. Наверное, он издал какой-то звук, шмыгнул носом или всхлипнул, потому что Хуа Чэн поднял голову от свитка и подался вперед: — Гэгэ, что случилось? От этого вопроса все его попытки совладать с собой смело и его затрясло в рыданиях. Наконец где-то между судорожными всхлипами Се Лянь выдавил: — Они не д-должны были оставлять его од-дного… — Что? — растерянно переспросил Хуа Чэн. Се Лянь поднял на него мокрое от слез лицо: — Его д-друзья, они не должны были оставлять его одного! Так не должно быть! И он уткнулся лицом в ладони и зарыдал ещё горше. Спустя несколько мгновений его обняли прохладные руки и он, продолжая всхлипывать, уткнулся в изгиб шеи Хуа Чэна, подсевшего к нему на кровать. Когда Се Лянь чуть успокоился, то отстранился и принялся сморкаться и утирать лицо платком, который дал ему Хуа Чэн. — П-прости, Сань Лан, я не знаю, что на меня нашло, это так глупо, рыдать из-за книги! Совсем как избалованный ребенок! — Это совсем не глупо, у гэгэ просто большое сердце, поэтому и больно ему сильнее прочих. И он прав, настоящие друзья и правда не должны трусливо убегать, только завидев на горизонте неприятности. Се Лянь удивлённо поднял на него глаза, в последних словах Хуа Чэна прозвучала сдерживаемая ярость. — Но если неприятностей много и от них никуда не деться? — произнес он с забитым носом. — По-настоящему преданный… друг найдет, как остаться рядом. Се Лянь смотрел в единственный черный глаз и ему правда хотелось верить в эти слова, хотя старые шрамы и твердили ему иное. Поэтому он только уставился на свои руки и тихо сказал: — Спасибо Сань Лану за добрые слова, хоть я и думаю, что он ошибается. Иногда испытания настолько невыносимы, что обрекать на них ещё кого-то значит только умножать боль. Пусть лучше страдает один, чем двое. — Если гэгэ и правда в это верит, то оставил бы и он друга в беде, чтобы не умножать страдания, или эти правила применяются только к нему самому? Се Лянь в ответ только открыл и закрыл рот, как ни странно, он никогда не смотрел на это под таким углом. В итоге они снова заснули на одной кровати: Хуа Чэн у самого края, скрестив руки на груди и с ногами на полу, а Се Лянь чуть поодаль, подтянув колени к груди. В последующие дни Се Лянь плакал, потому что: - разлил чашку с водой; - увидел слётка дрозда и он показался ему до боли беззащитным; - потому что Хуа Чэн запомнил, какое варенье он любит; и ещё пару раз по причинам, которые он уже не мог припомнить. Он чувствовал себя так, будто ему снова было восемь лет и он мог расстроиться до слез от того, что рухнул замок из золотых пластин или от того, что не глядя раздавил улитку. Несмотря на то, что он рос весёлым и любопытным мальчиком, которого обожали родители и баловали многочисленные приставленные к нему слуги, он много плакал по поводам, которые казались другим нелепыми, но для него представляли из себя настоящие беды. Его отец даже начал беспокоиться и отвёл его к придворному лекарю, но тот списал все на юный возраст. И действительно, когда Се Ляню исполнилось где-то двенадцать, он стал более сдержанным. А в последние три или четыре сотни лет он и вовсе почти утратил способность плакать. Зато сейчас он как будто лил слезы за все эти годы сразу. Ему было стыдно и он постоянно извинялся, если это случалось при Сань Лане, но совсем ничего с этим не мог поделать. Слезы просто приходили в самый неожиданный момент, и вот он уже горько рыдает над блюдечком с вареньем. Тинг Ме-Юнг сказала, что это нормально, что такое бывает у людей “в его положении”, но не уточнила, когда это пройдет. *** Спустя ещё неделю Се Лянь с ногами сидел на своем любимом месте в библиотеке — на мягкой софе — на коленях у него лежал позабытый свиток о целебных травах. Хуа Чэн сидел справа за столом, обложившись свитками и выписывал из них какие-то отрывки. Кудрявые волосы были забраны в небрежный хвост, обнажая белую шею с острым кадыком. Демон то и дело принимался водить по губам обратной стороной кисти. Каждый раз, когда это происходило, внутри Се Ляня что-то сладко сжималось. Это же ненормально, завидовать предмету? Тут Хуа Чэн поднял на него взгляд черных глаз и улыбнулся, показав клыки: — Гэгэ совсем не смотрит в свои свитки, они ему надоели? Се Лянь подпрыгнул на месте и мгновенно покраснел. — Я… Да? То есть нет? Я не знаю! И прижал руки к горячим щекам. Хуа Чэн поднял одну бровь: — Гэгэ не знает? — Я… боюсь, я отвлекся… — он поднял на Хуа Чэна умоляющий взгляд. Демон все же сжалился над ним. Он поднялся со своего места, и обойдя стол, опёрся на него: — Если гэгэ утомился, может быть он хочет прогуляться со мной в саду? Се Лянь удивился предложению: он не выходил в сад с той злополучной ночи. Бывший Бог опустил глаза и постарался сказать как можно более непринужденно: — Сань Лан, скажи, что там сейчас цветет? Хуа Чэн на мгновение задумался и начал перечислять длинный список трав со всех концов света, что были сейчас в цвету. — А миндаль? — перебил Се Лянь, голос против его желания истерично ушел вверх, и он прикрыл рот ладонью. Хуа Чэн внимательно посмотрел на него: — Гэгэ не любит миндальные деревья? Се Ляня передёрнуло: — Запах… — он болезненно поморщился. пол залы рука на его затылке соленый вкус на языке и везде везде удушающий плотный запах внутри снаружи его не отмыть от него не отмыться — От него болит голова, — слабым голосом закончил он. Его сжатой в кулак ладони коснулись длинные прохладные пальцы: Хуа Чэн сел на одно колено перед софой. На него смотрели чёрные как смоль глаза: — Воронёнок, миндаль отцвёл. Он почти был готов в это поверить.