Птица

Глубоко, глубоко В колодези вода Глубоко, глубоко В колодези вода Глубоко Глубже того — моё горе Глубже того Глубже того — мои скорби Глубже того Высоко, высоко Улетел сокол Высоко, высоко Залетел сокол Высоко Выше того — моя радость Выше того — моя любовь Выше того К середине весны Се Лянь почти поправился. Кошмары и голос, конечно, никуда не делись, но стали как будто немного дальше и блеклее. Он мог вставать по утрам, есть, и мысли о смерти, если и приходили, то не задерживались надолго. О большем он не смел и мечтать. *** Они сидели вместе в одной из беседок сада: Хуа Чэн делал зарисовки тушью, а Се Лянь устроился рядом, прикрыв глаза. Через веки он видел только теплые пятна солнца, и то, как они пляшут, стоит только ветру зашелестеть листвой. Это был редкий момент когда его ум был спокоен. Из полудрёмы его вырвал негромкий голос. Не отрываясь от рисования, Хуа Чэн произнес: — Сегодня ко мне приходил Посланник убывающей луны и плакался, что друзья гэгэ уже не дают ему прохода с вопросами об его здоровье. Се Лянь распахнул глаза и удивленно охнул. Ему стало стыдно: он совсем не подумал о том, чтобы послать какую-то весточку своим товарищам. Ведь так должны поступать хорошие друзья? — Я приношу свои извинения Посланнику за беспокойство! Сань Лан, можно ли мне с ними увидеться? Хуа Чэн посмотрел на него с тем горьким выражением, про которое Се Лянь никак не мог понять, что именно его вызывает. Но ответил демон ровным голосом: — Гэгэ, тебе не нужно мое позволение ни на то, чтобы видеться с друзьями, ни на что-либо ещё. Если гэгэ захочет, он вообще может спалить здесь всё дотла, я не буду против. — Сань Лан, не шути так! Почему бы мне вдруг захотелось тут что-то сжигать? — Ну раз гэгэ не хочет, значит, ничего сжигать не будем, — покладисто ответил Хуа Чэн, возвращаясь к рисованию. Се Лянь только покачал головой. Но затем его взгляд задержался на длинных суставчатых пальцах, испачканных тушью. Он мог вспомнить их прикосновения к его лицу, рукам, спине, он знал, как это, когда они кормят его, когда заплетают его волосы и вытирают его слезы. Что-то жаркое заворочалась у него внутри. Он не мог объяснить, но он хотел быть тем, что появлялось под этими пальцами, быть под ними податливой глиной, материалом, из которого может, хоть на этот раз, вылепится что-то любимое и желанное. Хуа Чэн, видимо, почувствовав его взгляд, обернулся: — Гэгэ что-то хочет спросить? Се Лянь вздрогнул, но довольно быстро сообразил достойный ответ: — Сань Лан, ты будешь не против, если я наведаюсь в Город уже сегодня вечером? *** Се Лянь, впервые за долгое время снова принявший облик зеленоглазого охранника, нерешительно стоял перед дверью Дин Лин. Наудачу, сегодня был выходной, и вечер только начинался, так что она почти наверняка была дома. Но почему-то он никак не мог заставить себя постучать. Только он поднял руку, как дверь распахнулась, и он нос к носу столкнулся с Дин Лин. От неожиданности он дернулся, а она застыла на месте. Се Лянь прочистил горло и нарушил повисшую тишину: — Привет? Вместо приветствия она втащила его в комнату, поставила на свет и требовательно спросила: — Как ты себя чувствуешь? — Я? Получше, то есть хорошо, то есть в порядке, спасибо! Дин Лин окинула его ещё раз внимательным взглядом: — Да, выглядишь и правда поживее. Ну, присаживайся, раз пришёл. Дин Лин ушла на кухню, а он уселся за столик и начал теребить рукава. Почему-то он чувствовал себя не на своем месте, как будто в тоне Дин Лин что-то было не так. Может быть он пришел не вовремя? Или за это время они перестали быть друзьями? Дин Лин вернулась с чайником и чашками. Жасминовый аромат наполнил комнату. Они сели друг напротив друга, как сидели вместе уже, наверное, сотню раз, отдыхая и болтая как о важных вещах, так и о совершенной ерунде. Вот только сейчас разговор совсем не клеился. Дин Лин как будто была не совсем здесь. Она пропускала мимо ушей все его робкие попытки начать разговор, но продолжала напряжённо вглядываться в его лицо. Се Лянь наконец смутился и замолк. Повисла тяжёлая тишина. Потом Дин Лин резко встала: — Пойду поменяю заварку. И вышла на кухню. Се Лянь остался растерянно смотреть на оставленный ей на столе чайник. Сяньлэ, ты опять меня расстроил. Он помотал головой. Дин Лин не будет причинять ему вред, даже если он ее задел, правда?... Он сделал глубокий вдох и выдох, затем поднялся и осторожно заглянул на кухню. Дин Лин стояла к нему спиной, оперевшись руками на стол, вся ее поза говорила о напряжении. — Цзецзе, я ведь сделал что-то, что тебя обидело, правда? Дин Лин, не поворачиваясь к нему, сдавленно спросила: — С чего ты взял, что я обиделась? — Цзецзе выглядит расстроенной, и хоть я и не знаю точно, что стало причиной её печали… — Ты обещал! — Дин Лин резко повернулась к нему лицом, он с удивлением заметил, что в ее глазах стоят слезы. — Ты стоял на этом самом месте и обещал мне, глядя в глаза, что придёшь, если станет плохо! И что ты сделал? Решил перерезать себе горло, пока я развлекалась в соседней комнате! Тебе нужно было пройти два, блять, два шага! Но нет! И ты ещё спрашиваешь у меня, что случилось! Да ничего, просто мой лучший друг чуть не убил себя прямо на моих глазах! Се Лянь не ожидал такого ответа и слегка опешил. Но придя в себя, поклонился и тихо проговорил: — Прости меня, цзецзе, я и правда нарушил данное тебе слово. И хотя это меня не оправдывает, тогда я, боюсь, не совсем понимал, что происходит. — Ты прав, не оправдывает! Да ты хоть понимаешь, за что извиняешься? Се Лянь сжался: — Наверняка это было неприятное зрелище… Дин Лин в отчаянии запустила пальцы в волосы: — В этом весь ты!! Неприятное зрелище! Как можно быть таким идиотом!! Ты даже не думаешь о том, каково тем, кто любит тебя! Каково нам! Я за свою сотню лет ни разу не слышала о том, чтобы Хуа Чэн кого-то боялся, а тут он был испуган как простой смертный, да у него руки тряслись! — Цзецзе, я все равно бы не умер… — Да знаю я, что ты сраный бог в отставке! Мне все равно! Как ты мог!! Как ты мог бросить меня одну! — по ее щекам градом катились слезы. Се Лянь удивленно моргнул при упоминании его происхождения, но это было сейчас неважно. Он негромко спросил: — Цзецзе, кого ты потеряла? — Что? — она замерла. — У Дин-цзецзе уже был кто-то дорогой, кто отнял у себя жизнь. Кто это был? Плечи Дин Лин поникли и она обессиленно рухнула на единственный стул. — Я не могу настаивать, но если цзецзе хочет рассказать, то я здесь, чтобы ее выслушать. Дин Лин сфокусировала на нем взгляд и упавшим голосом произнесла: — Это была моя возлюбленная. Се Лянь сел перед ней на пол: — Какой она была? — Красивой. Умной. Талантливой. Черт, она была всем, что можно любить. Дин Лин с силой потерла лицо и спустя некоторое время продолжила: — Я тогда оставила деревню Госпожи, повидать мир, все такое, — с горечью сказала она. — Посмотрела. Живой не вернулась. И Дин Лин рассказала ему свою историю. После ухода из деревни Юйши, она путешествовала всё лето и осень, а на зиму поселилась в одном небольшом городишке, где зарабатывала на хлеб песнями и мелкими поручениями. Однажды она выступала в доме местного зажиточного купца, где и познакомилась с его дочерью. — Её звали Линь Сюэ. Она… не знаю, она была как сон. Высокая, жемчужная кожа, зелёные глаза, длинные волосы, чёрные как смоль. Она говорила немного, всегда больше слушала, а когда говорила, то тихо, будто ветер пробежал и слегка задел листья. Она вся такая была, тоненькая, лёгкая, как стрекозка. Дин Лин бросила на него быстрый взгляд и сказала: — Вы бы с ней подружились. Линь Сюэ любила рисовать и после праздника попросила Дин Лин ей позировать. Так они начали проводить время вместе. И постепенно связь между ними росла, пока однажды, на прогулке в зимнем саду, Линь Сюэ не поцеловала Дин Лин. — У нее были губы холодные-холодные, она всегда очень мёрзла. И я этот холод навсегда запомнила. Знаешь, я так тогда боялась первый шаг сделать, думала, а вдруг мне все показалось, вдруг мы только подруги, не больше того? А она как будто ни мгновения не колебалась, как будто просто знала как все будет. Она во всем такая была, нездешняя, как будто со звезды сошла. Девушки стали встречаться украдкой. Частенько Линь Сюэ сбегала из отчего дома, чтобы провести ночь с Дин Лин в ее скромной избушке на отшибе. Так прошла весна, а затем и половина лета. Дин Лин и забыла о том, что хотела путешествовать. — И казалось, это всё только начало, а дальше всё только счастливее будет и мы вместе построим что-то такое теплое, важное, наше. И что впереди много-много дней… Но этот сраный мир не терпит счастья. Кто-то заметил, как Линь Сюэ на рассвете покидает дом Дин Лин и рассказал ее отцу. К тому времени среди слуг уже ходили слухи, что молодая госпожа отвергает всех женихов не из честолюбия, как думали раньше, а потому что её дорогая подруга ей больше по нраву. Отец Линь Сюэ впал в гнев и запер её дома. И как Дин Лин не старалась связаться со своей возлюбленной, у неё ничего не выходило, охранники гнали её с порога, только завидев, а ставни окон в комнате Линь Сюэ никогда не открывались. Дин Лин не находила себе места, не зная, что творится за закрытыми дверями. А на начало осени была назначена свадьба. Дочь зажиточного купца выдавали за младшего сына другого крупного торговца из соседней деревни. Шептались, что отцу Линь Сюэ пришлось отвалить приличное приданое, так как дочка-то оказалась “порченная”. О женихе же ходили слухи, что он несдержан ни в выпивке, ни в других утехах, и что его семья рассчитывает, что в браке он наконец остепенится. На свадьбу Дин Лин никто не позвал, хотя она обычно пела на всех городских праздниках. Ей только мельком удалось увидеть Линь Сюэ, которая, казалось, стала ещё тоньше и бледнее. Красные одежды невесты как будто были ей велики, а многочисленные украшения слишком тяжелы. И настала тишина, Дин Лин слонялась под окнами дома новобрачных, но ей так и не удалось ничего увидеть. А на третью ночь после свадьбы в дверь избушки Дин Лин кто-то постучал. На пороге, обняв себя за плечи, стояла Линь Сюэ в разодранном и грязном нижнем одеянии, с разбитой губой и синяком на скуле. На все вопросы Дин Лин она только мотала головой. Та быстро собрала пожитки, одела Линь Сюэ в свои вещи, и на рассвете они оставили город навсегда. Им удалось ускользнуть от погони, и даже удалось без особых потерь добраться до деревни Юйши, Дин Лин хорошо знала растения и грибы, осень была плодородная и им почти не пришлось голодать. В деревне их встретили как родных, тут никому не было дело до того, что они обе женщины. Дин Лин и Линь Сюэ наконец-то открыто могли быть вместе, ничего не опасаясь. И здесь мог бы быть конец этой истории: “они жили долго и счастливо и умерли в один день”. Вот только Линь Сюэ так и не стала прежней. Она никогда не говорила, что случилось с ней после свадьбы, но как будто какая-то её часть так и не вернулась оттуда. Она всё ещё иногда улыбалась, всё так же внимательно слушала, но та искристая лёгкость, которая всегда была в ней, сменилась тяжестью и отстраненностью. Дин Лин делала все, что могла: она готовила её любимые блюда, пела её любимые песни, пыталась втянуть ее в общую жизнь деревни, но все втуне. Линь Сюэ таяла как свеча. Она прекратила рисовать и, казалось, ничто не вызывало у нее интереса. Госпожа Юйши Хуан лично осмотрела её и собрала лечебный сбор. Но после отвела Дин Лин в сторону и сказала: “Только время и большая любовь способны изгладить такие душевные раны, но и этого иногда бывает мало. Если она решит не идти дальше, с этим ничего нельзя будет поделать, это её выбор, не твой, и тебе придется принять его, каким бы он не был.” И Линь Сюэ сделала свой выбор. Когда прошел год с их побега, на другую осень, Дин Лин возвращалась вечером с уборки урожая и несла корзинку яблок к ужину. Ей не терпелось прийти домой и рассказать Линь Сюэ про прошедший день. В последнее время та почти стала прежней, снова в ней дышала забытая лёгкость, и улыбалась она живее и чище. Надежда, которая было угасла в сердце Дин Лин, снова разгорелась с новой силой. Она даже корила себя за то, что потеряла веру в стойкость своей подруги. Но когда Дин Лин подошла к дому и увидела, что в окнах избы не горит свет, какая-то часть её сразу всё поняла. Она сначала пошла быстрее, а потом и побежала, уронив на землю корзинку с яблоками. Когда Дин Лин распахнула дверь, сначала ничего не разглядела в потьмах, споткнулась обо что-то и только потом увидела Линь Сюэ. Её ноги не касались пола, а вокруг шеи была обвита веревка. Когда Дин Лин смогла вынуть ее из петли, она была уже совсем холодная. Она всегда так легко мёрзла. Дин Лин замолчала, глядя сухими глазами куда-то вдаль. Потом вздохнула и продолжила: — Ну а дальше всё просто и скучно. Я вернулась обратно в деревню к тому женишку, забралась ночью в дом, да и прикончила его. Словили меня быстро и на главной площади придали правосудию, как это у них зовется, то есть повесили на ближайшем дереве. Хоть одной смертью мы ушли. Да вот только обряд они над моими останками очищающий толком так и не провели, и я потом им всем хорошо ещё кровь попортила. В тех краях мной до сих пор детишек пугают. Ну а я тут заказы ношу. Вот и вся история. Дин Лин снова замолчала и уставилась перед собой невидящим взором. Се Лянь взял её за руку и негромко произнес: — Мне очень жаль, цзецзе. Судя по твоему рассказу, она и правда была особенной, я бы очень хотел её встретить. Дин Лин начала свободной рукой утирать снова выступившие слезы и произнесла: — И уже столько лет прошло, а я все думаю, — она прервалась, — я все думаю, если бы… — тут её голос сорвался и она замотала головой. — Если бы ты могла сделать что-то по-другому, если бы больше старалась, то вдруг она была бы жива, — тихо продолжил Се Лянь. Дин Лин удивлённо вскинула на него глаза: — Ты… Ты тоже? Се Лянь кивнул. — Кто? — Родители. — Ох, черт, диди, мне жаль, — Дин Лин сильнее сжала его руку — Это было давно, да? — Да, уже больше четырехсот лет прошло. — Скажи… оно становится легче? Се Лянь сделал паузу, прежде чем ответить: — И да, и нет. Скорее просто учишься жить с этим, как будто горе все то же, но ты сам чуть больше. Но я не думаю, что оно может уйти насовсем. Горе это та же любовь, только когда её больше некому отдать. Очень одинокое чувство. Дин Лин вдруг оттолкнула его руку: — Я не понимаю. — М? Она продолжила зло, упрямо: — Я не понимаю, как ты можешь говорить все эти правильные, красивые вещи и все равно, все равно резать себе горло. Когда ты знаешь, что это сделает с другими. Когда ты сам знаешь это горе. Се Лянь сжался и отвёл глаза. — Нет, ответь мне! Ты задолжал мне хотя бы объяснение! Он начал теребить край рукава: — Я… Наверное, я не думал, что кто-то, ну, что кто-то будет горевать… Дин Лин внезапно замерла: — Ты ведь и правда не понимаешь, да? Се Лянь вопросительно поднял на нее глаза. — Ты ведь и правда не видишь, как все тебя любят, да? Как ты единственный, с кем Лань Чан общается без язвительности, как Тан Ли готов вокруг тебя хороводы водить, а ведь он знает, что ему ничего не светит, как Ван Ган постоянно тебе твои любимые булочки таскает, да, черт, Хуа Чэн смотрит на тебя так, будто он все эти столетия только тебя и ждал! Ты не можешь просто прийти во все наши жизни, а потом сбежать, как будто тебя и не было! Ты есть! Хочешь, не хочешь, ты уже во всё это ввязался! И если ты уйдешь, то оставишь за собой уродливую черную дыру. А я не хочу блять становиться больше вокруг ещё одного горя! Мне хватит! Се Лянь поднял на неё глаза и тихо произнес: — Прости меня, цзецзе. Она несколько мгновений изучала его лицо и наконец сказала: — Теперь я тебя прощаю. Се Лянь поднялся на ноги, чтобы поклониться Дин Лин по всем правилам, но как только он встал, она вскочила со стула и с размаху обняла его, вышибив из груди весь воздух. Пару мгновений Се Лянь растерянно смотрел на ее макушку, но потом медленно опустил руки ей на плечи и слегка прижал демоницу к себе. — Ты же больше никуда не денешься? — совсем по-детски спросила она. — Нет, цзецзе, я здесь, и я обещаю, что никуда не уйду, пока это в моих силах. Наконец Дин Лин отпустила его, утерла рукавом глаза и сказала: — А заварку всё-таки стоит поменять. Когда они снова уселись за столик с чайником и чашками, Се Лянь спросил: — И все же, как цзецзе узнала мое происхождение? — Да я помогала дядюшке Цао прибраться в этом его пыльном клоповнике и нашла вот это. Она поднялась и начала копаться в своем сундуке. Спустя пару ругательств, она достала то, что искала — простую деревянную статуэтку, изображающую юношу с мечом в одной руке и цветком в другой. Надпись на подставке гласила: Се Лянь, наследный принц Сяньлэ, Коронованный Цветами Бог Войны. Она протянула фигурку Се Ляню, но он только косо взглянул на неё и не стал брать в руки: — Ах, я думал, их все уже давно сожгли, удивительно, что эта сохранилась. — Значит это все правда? Про бедствия и свержение? — Боюсь, что да. Она взглянула статуэтке в лицо: — Мда, кажется, я начинаю понимать, откуда у тебя проблемы с доверием. *** Дин Лин уговорила его на то, чтобы в следующие выходные устроить маленький праздник в честь его выздоровления. Как он не пытался противиться, его аргументы неизменно разбивались об её энтузиазм. Целую неделю он не находил себе места. Никто не устраивал ему праздники со времён Сяньлэ. Если не считать за таковые честь быть использованным в свой день рождения в чуть более красивой одежде, чем обычно. И вот день настал. Се Лянь стоял на обширной кухне Дома Блаженства и смотрел на печенье, которое только что вынул из печи. Оно получилось ярко-оранжевого цвета, что, если честно, не входило в его планы. Возможно, он переборщил со специями… и если задуматься, хорошее печенье, наверное, не должно скрипеть на зубах... Из размышлений его вырвал голос зашедшего на кухню Хуа Чэна, который принюхался и заявил: — Гэгэ, оказывается, хорош ещё и в готовке… Почему он сразу не сказал? Се Лянь слегка вздрогнул от неожиданности, но потом обернулся и всплеснул руками: — Сань Лан, ты же ещё даже не попробовал! — Я могу сказать и так. У гэгэ всё выходит хорошо, — сказал Хуа Чэн, подобравшись поближе и рассматривая выпечку. Се Лянь покраснел: — Во-первых, это неправда, а во-вторых, следуя этой логике, мне было бы незачем тебе говорить, что я хорош в готовке, если ты заранее думаешь, что я хорош во всем. Хуа Чэн мечтательно протянул: — Гэгэ ещё и умный… — Сань Лан! — он укоризненно посмотрел на демона. Хуа Чэн в ответ ему только улыбнулся, показав острые клычки. Се Лянь ничего не мог противопоставить этой улыбке. Демон, уже попробовав выпечку, смог убедить его, что печенье не так плохо, как он думал. Се Лянь немного успокоился: всё-таки Хуа Чэн обладал хорошим вкусом, а судя по тому, что он с удовольствием съел несколько штук, он не обманывал. *** Команда встретила его радостными приветствиями и заверениями, что без него было скучно и вообще “не то”. Се Лянь только неловко улыбался в ответ. По правде он чувствовал себя немного не на своем месте от такого количества внимания, особенно учитывая характер его болезни, которую впрочем никто впрямую не упоминал (он так и не понял, что и кому известно,). Тем не менее он был благодарен. Так что когда общий фокус внимания немного сместился с него, он вздохнул с облегчением и приютился в углу. Дин Лин тем временем заварила на всех чай и принесла с кухни разнообразную снедь, которая сразу пошла по рукам. Не прекращая болтать, все разобрали чашки и начали угощаться. Тан Ли взял в руку печенье и покрутил его в руках: — Пора попробовать, что тут принесла нам пташка в клювике! Не знал, что печенье бывает оранжевым, какой-то особый рецепт? Се Лянь откликнулся: — Эээ… Наверное? Тан Ли не смутила неуверенность повара в своем творении, и он разом откусил чуть не половину рыжего кругляшка. В следующий миг лицо его позеленело и искривилось, словно сведенное судорогой, а на глазах выступили слезы. Схватив пустую миску он выплюнул туда недожеванные остатки, трясущимися руками нашарил свою чашку, выпил её до дна, потом выхватил из рук Лань Чан её кружку и тоже осушил её одним глотком. После этого уперся ладонями в колени и, тяжело дыша, выдавил из себя: — Ч-что это было?? Меня как будто раздирает изнутри! Он поднял покрасневшие глаза на Дин Лин: — Сжалься, кружку молока… Дин Лин сходила на кухню и выполнила его просьбу, а затем встала, скрестив руки на груди: — Да не может быть все так плохо, ты небось как всегда преувеличиваешь! Тан Ли, вытирая слезы ответил: — Попробуй сама, раз не хочешь учиться на чужих ошибках! Дин Лин с опаской взяла печенье, осмотрела его со всех сторон и откусила совсем крошечный кусочек, но тут же зашлась в кашле, лицо её покраснело. Наконец, хорошенько прокашлявшись и тоже выпив пару кружек чая, она хриплым голосом сказала: — Прости, диди, но это правда чудовищно. Я когда бледной поганкой отравилась мне лучше было. Се Лянь огорчённо и растерянно произнес: — Странно, Сань Лан сказал, что они вкусные, хотя и пряные чуть больше обычного… Тан Ли, все ещё немного зелёный, произнес: — Пряный это когда еда приправлена специями, а не состоит из них наполовину! Кто бы не был этот Сань Лан, ты ему наверняка очень нравишься, раз он смог проглотить это и не поморщиться! Се Лянь густо покраснел. Тан Ли расширил глаза: — Сань Лан это же Хуа Чэн, да? Тогда все складывается! Только Непревзойденному под силу съесть такую стряпню и не двинуть коней! Предлагаю назвать это печенье “гора Тунлу”! После того, как все пострадавшие от печенья более-менее пришли в себя, разговор зашёл про новости Города. Узнав, что Се Лянь совсем выпал из жизни, его бывшие коллеги удивились, и начали наперебой перечислять странности, что случились в его отсутствие. Оказывается, таковых было немало. В один день на Город внезапно налетела такая буря, что ветер сорвал пару крыш, а гром от молний почти оставил жителей без слуха. Потом где-то две недели назад их тряхнуло так, что в Доме перебилась половина чашек. А ведь раньше Город никогда не страдал от землетрясений! Кроме необъяснимых природных явлений, были и другие события: например, одним днём пропали все до единого члены крупной шайки, которая варила дурман из демонических цветов. Про них ещё ходили слухи, что впавших в зависимость от напитка они обманом заманивали работать в бордели. Но суть была даже не в этом. Главное, что сразу после их пропажи над Городом пролился кровавый дождь. О судьбе незадачливой шайки дальше можно было и не гадать. Пожар на их складах освещал небо Города ещё две ночи кряду. Но это было ещё объяснимо. Видимо, идиоты умудрились как-то перейти дорогу самому Хуа Чэну. А вот почему в один момент серебряные бабочки уничтожили все миндальные деревья в округе (которых впрочем было немного) — это уже была совсем загадка. Впрочем, у Се Ляня были предположения про причины по крайней мере двух из перечисленных странностей, но озвучивать он их не стал… *** Две недели назад. Звезда Города уже закатилась за горизонт, когда Се Лянь и Хуа Чэн вышли в сад. Недавно прошел дождь, и приглушённый свет фонарей отражался в сотнях маленьких капелек, рассыпанных по траве как стеклянные бисеринки. Над намокшими цветами неспешно выводили свой танец серебряные бабочки. Хуа Чэн повернулся к Се Ляню. Каждый раз, глядя на принца, он не мог поверить, что это и есть явь, что он стоит поодаль своего Бога и имеет роскошь дышать с ним одним воздухом. Его Высочество тем временем разглядывал сад с той мягкой, немного мечтательной улыбкой, за которую Хуа Чэн, не задумываясь, был равно готов и убивать, и умирать. Рука принца лежала на груди, прикрывая место, где под слоями одежды было спрятано бриллиантовое кольцо. Хуа Чэн определенно не думал о том, что его прах касается обнаженной кожи его Бога. Они неспешно пошли по одной из извилистых тропинок. Когда они дошли до пруда, Се Лянь остановился и чуть наклонил голову, будто к чему-то прислушиваясь. Лунный свет ласково очерчивал его лицо и путался в распущенных волосах. Се Лянь задумчиво произнес: — Знаешь, мне всегда казалось глупым считать музыкой только то, что люди извлекают из специально сделанных для этого инструментов. Я думаю, что когда мир был молод, музыка уже была, ещё не было ни человека, ни самой простой флейты, а она уже звучала. И если остановиться и прислушаться, то и сейчас можно её услышать такой как она была тогда: вот ветер словно неразборчивый музыкант играет на чем придется, вот свою партию ведут сверчки, а им вторят ночные птицы. Слышишь? — Се Лянь повернулся к нему через плечо. Хуа Чэн закрыл глаза и замер. Сначала он мог услышать только отдельные разрозненные звуки, но потом они и впрямь стали свиваться в одну мелодию. Так случайности, совпадения связываются в судьбу. Так открывается связь вещей — только тем, кто умеет слушать Хуа Чэн наклонился к самому уху Се Ляня. *** От бархатного, глубокого голоса у самого его уха, у Се Ляня подогнулись колени: — Если, как говорит гэгэ, всё — музыка, выходит, я сейчас ему пою? — Да, — слабым голосом ответил Се Лянь. — И как, гэгэ нравится моя песня? Он ощущал себя маленьким зверьком, завороженным танцем змеи, и послушно идущей к ней в пасть. Вот только он не имел ничего против того, чтобы быть проглоченным. Се Лянь повернул лицо к Хуа Чэну и прошептал: — Очень… *** Это короткое слово превратило всё нутро Хуа Чэна в что-то жаркое и тягучее. Его взгляд упал на губы, только что спевшие ему самую сладкую песню. Он чувствовал дыхание Се Ляня на своем лице и это совсем, совсем не способствовало его сдержанности. Зелёные глаза, полные страха. Он отпрянул от принца. Се Лянь тут же отвёл взгляд и начал поправлять волосы. Между ними повисла неловкая тишина. Хуа Чэн прочистил горло и спросил: — Есть одно место, которое я давно хотел показать гэгэ, прогуляемся? Се Лянь несколько раз быстро кивнул. *** Перед ними открылась небольшая полянка: в неверном освещении фонарей покачивались на ветру крупные белые цветы. Се Лянь застыл: — Это же… Их было много в моем детстве! А потом… Сань Лан, как?.. — он повернулся к Хуа Чэну, но его первоначальный восторг быстро погас. На время его болезни они задвинули в темный ящик все те вопросы и недоговоренности, что висели между ними. Но теперь он выздоровел, и пришло время вынуть их на свет. — Сань Лан… Что ты хотел сказать в ту ночь, после Праздника Весны? Хуа Чэн поморщился: — Гэгэ, это очень старая история, ты уверен, что хочешь её слушать? — Она касается прошлого Сань Лана? Хуа Чэн коротко кивнул. — Тогда я буду рад ее услышать. Хуа Чэн вздохнул и уставился вдаль. — Когда-то на землях Центральной равнины процветало Государство Сяньлэ. Оно занимало обширные и богатые территории, народ его жил в мире и радости. Государство владело Четырьмя Сокровищами: несметное множество красавиц, блестящие музыканты и поэты, горы драгоценностей и самоцветов. А четвёртым сокровищем был Его Высочество наследный принц. Се Лянь при звуке своего бывшего титула только покачал головой, глядя себе под ноги. Демон тем временем продолжил: — Когда ему только исполнилось семнадцать лет, на шествии в честь Праздника Фонарей, прекрасный принц в золоте и шелках искусно танцевал на платформе, изображая Шэньу. И это шествие бы запомнилось всем как лучшее за всю историю праздника, если бы не маленький оборванец, жизнь которого ничего не стоила… Се Лянь удивленно взглянул на Хуа Чэна: не то чтобы демон никогда ни о ком презрительно не отзывался, но почему так уничижительно говорить о мальчике, который наверняка давным-давно сгинул?…Стоп, неужели?! Се Лянь резко подался вперед и заключил лицо Хуа Чэна в свои ладони, бегая по нему глазами, стараясь высмотреть в этих мятежных чертах маленького обмотанного бинтами мальчика, который так не хотел его отпускать. Он прошептал: — Хунхун-эр, это ты? Хуа Чэн молча кивнул. Се Лянь сморгнул слезы, он и не знал, что можно вместить в себе одновременно столько радости и грусти. Им вдвоем было тесно в одной грудной клетке. Но тот худой грязный мальчик, которого он так легко держал в руках, и был его Сань Лан: прекрасный, властный и нежный… — Конечно, я должен был догадаться! Ты уже тогда был таким сильным! Я так рад, что снова тебя встретил! Но что это было? Поветрие или война? Война, да? Ты бы не остался в стороне… Хуа Чэн прочистил горло и хрипло сказал: — Умереть за тебя в бою — высочайшая честь. Сердце Се Ляня разбилось вдребезги. Его Сань Лан, его маленький Хунхун-эр умер с этим глупым девизом на устах. Упавшим голосом он произнес: — Мне так жаль, Сань Лан. Ты, должно быть, был совсем ещё подросток. По его щеке скатилась слеза. *** Хуа Чэн застыл в растерянности. Его Бог оплакивал его смерть. Он сам никогда не придавал ей большого значения, она была лишь досадным препятствием на его пути служения. Некому было по нему горевать, никто по нему не проронил ни слезинки. До этого момента. Он слегка коснулся руки принца, который уже отпустил его: — Гэгэ, не стоит лить по нему слезы… Се Лянь поднял на него влажные глаза и упрямо сказал: — Не говори так! Я знал этого мальчика! Он стоит слез, он стоит гораздо большего! — Гэгэ, всё в порядке, я здесь. — Но через что тебе пришлось пройти! Я слышал про Тунлу… — Я нашел тебя, всё остальное неважно. Между ними повисла тишина, потом Се Лянь вздохнул и произнес: — Сань Лан, мне жаль это говорить, но того, кого ты искал, никогда не было. Не было никакого благородного принца, был только избалованный подросток, который не болел ничем тяжелее ангины и думал, что ему все по плечу. Легко сказать “Тело пребывает в страданиях, но душа пребудет в блаженстве”, когда не знаешь вкуса собственной крови, и ещё не выучил, как боль выедает всё человеческое, оставляя только способность выть и умолять о том, чтобы всё закончилось. — Гэгэ, не надо… Се Лянь замолчал, смотря себе под ноги. Хуа Чэн перевел дыхание: — Гэгэ, то что ты говорил тогда, может, и было наивным. Но оно не было злым. Ты верил в то, что делал, хотел помогать людям и делать мир лучше. Хотя если ты спросишь меня, то и мир и люди могли бы гореть в преисподней, они тебя не заслужили. Се Лянь ответил бесцветным голосом: — Это очень по-доброму с твоей стороны — защищать принца давно сгинувшей империи. Может, ты в чем-то и прав. Может, в нем и правда было что-то хорошее, кроме самоуверенности. Но что до меня, я уже не имею к нему никакого отношения. От меня вообще мало что осталось, а то, что осталось — всё исковеркано. Мне жаль, если я обманул тебя. — Гэгэ, ты ни в чём меня не обманывал. Ты — лучшее… — Не надо!! Не надо притворяться, что ты не видишь!! — сорвался вдруг на крик Се Лянь, в его глазах блеснул огонек безумия. — Не вижу что, гэгэ? — растерянно спросил Хуа Чэн. — Это!! — Се Лянь задрал рукава и вытянул перед собой руки, показывая их Хуа Чэну. Но на них ничего не было, кроме пары царапин. Хуа Чэн очень осторожно произнес: — Воронёнок, здесь ничего нет, с руками все в порядке. Се Лянь вцепился пальцами в волосы: — Нет!! Нет! Как ты не видишь, как ты не понимаешь, что я весь грязный, я тебя испачкаю, меня нельзя касаться! Хуа Чэн осторожно сделал к нему полшага: — Гэгэ, все в порядке, дыши вместе со мной. Вдох и выдох. Пожалуйста, гэгэ. Вдох и выдох. Вот так, хорошо. *** Вдох и выдох… Прерывистое дыхание понемногу выровнялось. Он закрыл руками лицо. Ты ведёшь себя как сумасшедший. — Прости, не знаю, что на меня нашло. Я не хотел на тебя кричать. Я просто пытался сказать, что если ты увидишь меня настоящего, тебе станет противно. — Гэгэ, я рядом с тобой уже скоро год, знаю тебя почти полтысячелетия, видел тебя с разными лицами, в болезни и радости, и ни мгновения мне не было противно и не хотелось отвернуться. И да простит меня гэгэ за то, что я сомневаюсь в его способностях, но не думаю, что у него получится рассказать что-то, что смутит демона, построившего самый порочный город во всех Трёх мирах. Но Се Ляню было не до шуток. Сейчас, сейчас он выплеснет из себя свою мерзость, и Сань Лан заберёт обратно все сказанные им добрые слова. Он начал срывающимся голосом: — В ту ночь, после праздника, когда мы.. когда я сбежал, я нашел самый грязный бар, выпил что-то и пошел с первым встречным мужчиной в номер, чтобы…чтобы… Се Лянь прервался и тяжело сглотнул. Если он продолжит, его стошнит. Раздался спокойный голос: — Гэгэ, я знаю. Се Лянь застыл, а затем медленно, неверяще спросил: — Ты знал, и все равно стал мне помогать? Хуа Чэн пожал плечами: — Почему это должно было что-то изменить? Гэгэ мне ничего не обещал, и волен делать всё, что ему нравится. В голове Се Ляня что-то сломалось и отказывалось работать. Сань Лан знал и не думал его осуждать. Знал и всё равно оставался рядом. Должно быть, Се Лянь где-то ошибся, неправильно понял. — Но я не верю, что гэгэ это и правда нравилось, — продолжил Хуа Чэн. —Скорее он искал себе наказания, когда пошел в тот бар. И встретил отродье, которое позволило себе воспользоваться его беззащитным состоянием, не так ли? — в голосе демона зазвучал гнев. Се Лянь все ещё не до конца пришел в себя и поэтому выдал комок мыслей таким, каким он пришел ему в голову: — Дело во мне, я сам виноват…Я отдал себя ему, я не стал противиться…Никто не может устоять перед тем, чтобы мной воспользоваться… *** Хуа Чэн наивно думал, что пережил каждую возможную боль на пути к его Богу. Но оказалось, что самая большая ещё ждёт его впереди — видеть как его любовь, его самый прекрасный принц ненавидит себя, как считает себя грязным и заслужившим те унижение и боль, которые ему пришлось вынести. Хуа Чэн горько произнес: — Гэгэ, кто сказал тебе такое? Нет людей, которых можно или нельзя использовать. Есть только те, кто считает себя вправе брать силой то, что должно быть сокровенным; и те, кто пострадал от их жестокости. И первые винят вторых, потому что это позволяет им спать спокойнее после того, что они сделали. — Но я… — Гэгэ, пожалуйста, посмотри на меня. Се Лянь поднял на него умоляющий взгляд. Хуа Чэн произнес, смотря прямо в янтарные глаза, вкладывая в слова всю свою боль и веру: — Воронёнок, ты не виноват в том, что делали с тобой другие. Се Лянь на несколько мгновений застыл с широко открытыми глазами, пораженный, будто мир перевернулся вниз головой, а солнце село на востоке и взошло на западе. Но затем весь поник, потёр лоб, словно от головной боли, и произнес тихим уставшим голосом: — Сань Лан, кажется, я совсем запутался. Хуа Чэн мягко ответил: — Ничего страшного, гэгэ, у тебя есть время, чтобы со всем разобраться. Не торопи себя. Хуа Чэн открыл руки, приглашая в объятья, Се Лянь сделал шаг вперёд и ткнулся лбом ему в плечо. Так они и стояли вдвоем, прижавшись друг к другу: выросший мальчик и его Бог. А вокруг покачивались в лунном свете белые цветы, когда-то росшие на землях их давно забытой родины. *** Хуа Чэн полулежал на кровати. Под его боком, положив каштановую голову ему на грудь, спал Се Лянь. Его тепло, запах (шерстяной пряжи и одновременно цветов), его тихое посапывание — всё было свято, всё было чудом. Принц слегка дернулся во сне и нахмурился. Хуа Чэн начал гладить его по волосам: — Всё хорошо, гэгэ, всё хорошо, я рядом. Лоб Се Ляня разгладился и он задышал ровнее. Как бы ни хотел Хуа Чэн просто наслаждаться своим постом охранника снов, были дела, которые он не мог больше откладывать. Он приложил два пальца свободной руки к виску. В ответ ему почти сразу раздался безжизненный голос его коллеги по демоническому цеху: — Это же никто иной, как Собиратель Цветов Под Кровавым дождем. Чем обязан честью? — Мне нужно, чтобы ты узнал, чем душится Цзюнь У, — сказал он без приветствия. На том конце духовной связи наступила тишина. Затем Черновод произнес: — Не знал, что Владыка Призрачного Города увлекся благовониями. – Одна шестая долга, если выяснишь быстро. Снова пауза. — Небесного Императора не очень легко понюхать. Одна пятая. — Мне всё равно, как ты это сделаешь. Одна пятая, если узнаешь сегодня же. *** Черновод не зря должен был вознестись за свой исключительный ум, а годы, проведенные под чужими личинами, сделали его выдающимся шпионом. Через сичень, когда Хуа Чэн уже начал проваливаться в дрёму, в его голове снова раздался безжизненный голос: — Миндаль. Город содрогнулся. Небеса будут гореть.