Птица

Настоящее время. Жемчужина Востока, как ее называли, была одним из самых крупных когда-либо построенных человеческими руками храмов. Она особенно славилась своим богатым убранством: росписью ее стен занимались только лучшие мастера, приехавшие на стройку со всех концов света, а столько золотой утвари и фресок, украшенных драгоценными камнями, нельзя было найти, пожалуй, нигде по эту сторону моря. Конечно, такой храм не мог принадлежать никому другому кроме Владыки Шэньу, несравненного Небесного Императора. И сейчас Жемчужина Востока пылала. Огонь ревел и рвался всполохами в небо, ставшее оранжевым от пожара. Вот уже его языки добрались до самой верхней крыши с загнутыми краями, и стоило ей заняться, как с треском, разбрасывая вокруг горящие щепки, обрушилась часть второго этажа, отчего все здание опало и накренилось, готовое сложиться само в себя. Красные отблески плясали на лицах монахов и послушников храма, стоявших поодаль. Их жалкие попытки потушить пламя ничего не дали: огонь охватил здание за считанные мгновения. А сейчас из-за жара к горящей постройке нельзя было приблизиться и на половину ли, так что все что им оставалось — это смотреть за пиршеством огня, с гудением пожирающего их святыню. За их плечами виднелись лица горожан, на которых как на одном застыла маска одновременно страха и благоговения. Никто из них не обратил внимание на темную высокую фигуру, видневшуюся на крыше ратуши — второго по высоте здания в городе. *** Хуа Чэн смотрел на то, как гибнет в огне храм Небесного Владыки, и не чувствовал ничего, кроме возрастающего раздражения. Он ненавидел полумеры и презирал тех, кто к ним прибегает. А поджог этого храма был именно ею, в этом он отдавал себе отчет. Пока горит храм, а не Дворец, стены которого помнят крики и кровь его принца, это все — только детская попытка потешить себя. Что бы ни испытал Цзюнь У от потери своего святилища, это уничижительно мало по сравнению с тем страданием, через которое прошел Его Бог; и одновременно не способно стать и одной тысячной от той агонии, которую желал ему Хуа Чэн. Он развернулся, кинул перед собой кости и покинул сцену пожара. Храм покосился, окончательно сдаваясь под натиском огня, и с оглушительным треском рухнул. Пламя победно взвилось к небу. *** Утром того же дня. Во Дворце шло собрание. Присутствовали почти все небожители, кроме тех, что были на срочных миссиях. Стоя на возвышении по правую руку от трона, Линь Вэнь читала бесконечный доклад о долгах и благосостоянии Небесной Столицы. Её голос гулко отражался от стен зала, но не мог полностью заглушить перешептываний небожителей, утомлённых скучными расчетами. Возможно, часть из них и недоумевала, почему Император созвал их вместе для рассказа, единственная польза которого, казалось, была в том, чтобы погрузить слушателей в здоровый сон. Но никто бы и не подумал высказать эти сомнения вслух. Власть Шэньу над Небесами была безгранична. По крайней мере так казалось на первый взгляд. Разум же Императора словно гриф над умирающим описывал круги вокруг одной и той же мысли. Вернее вокруг одного и того же Бывшего Бога. Каштановые волосы, намотанные на его кулак, янтарные глаза с застывшей в них мольбой, кровь на пухлых губах, изгиб беззащитной шеи. Его сладкий принц. Его Сяньлэ. Цзюнь У всегда питал слабость к талантливым юношам. Светящиеся глаза, тонкие пальчики и неопытные движения. Чистенькие, не запятнанные ещё грязью этого мира. Готовые на все ради его одобрения. Но даже среди них всех Наследный принц Сяньлэ выделялся словно белая горлица среди серой стаи. Когда Цзюнь У спустился с небес в образе странствующего монаха, чтобы впервые взглянуть на Се Ляня, он не мог поверить своим глазам. Все, что он искал, все, чего он жаждал, воплотилось в этом мальчишке. Слухи не врали, он действительно был хорош, нет, он был прекрасен. Цзюнь У снова и снова скользил по нему взглядом, но не мог найти ни одного изъяна, ни одного порока. Ты будешь мой, Сяньлэ. В эту же ночь Наследный принц вознёсся. Как правило, боги оказывались первый раз на небесах, вырванные из гущи боя, в броне и кровоточащих ранах, если это Боги Войны, или посреди пламенной речи, если это Боги Литературы. Но Небесная кара работала по своим, неизвестным никому законам, и Сяньлэ вознёсся во сне. Столица содрогнулась трижды, колокол звонил словно умалишённый, разрывая ночной покой, и разбуженные небожители, накинув на себя что ни попадя, вывалили на главную площадь. К их изумлению, на каменных плитах возле Дворца Шэньу сидел, казалось, совсем подросток с растрёпанными каштановыми волосами, босой и в одном тонком нижнем одеянии. На его щеке все ещё виднелся след от подушки. Многие отвели глаза от неподобающего зрелища, но были и те, кто, наоборот, бесстыдно рассматривал новичка. Кто-то громко прошептал: — Да он же ещё ребенок! Но в ответ ему раздалось: — Не такой уж и ребенок, раз смог вознестись! Но все пересуды затихли, стоило Небесному Владыке ступить на площадь. Он приблизился к юноше, который, видно, все ещё не очень понимал, что происходит, и накинул ему на плечи свое верхнее одеяние, скрыв от посторонних взглядов. Цзюнь У окинул взглядом толпу и сказал: — Думаю, будет лучше, если мы поприветствуем Наследного принца как приличествует на небесах завтра, когда все отдохнут. Небожители начали разочарованно расходиться по своим домам, продолжая по пути пересуды Император же помог мальчишке подняться и, положив руку тому на спину, отвёл в свой Дворец. Огромные резные двери закрылись за ними с оглушительным стуком. *** Се Лянь сидел перед ним на стуле: плечи прикрыты тяжёлым шелком, но все остальное тонкая ткань оставляла чуть лучше чем нагим. Император из-под опущенных век скользил по его тренированному телу, которое, несмотря на очевидную силу, сохраняло изящество лани, и юному, почти детскому, личику, и в нем медленно разгоралось желание. Без этих лат ты смотришься ещё лучше. Он не сомневался, что совсем скоро принц окажется в его постели. Всем этим юнцам был нужен понимающий, заботливый наставник, и они таяли, словно масло, стоило им это получить. Его разочарование становилось для них хуже пытки, а похвала — слаще всех наград. И вот очередной талантливый послушник, давший обет непорочности, надежда всего монастыря, готов раздвинуть перед ним ноги, только бы не потерять его благосклонность. Но здесь он не будет торопить события. Предвкушение только увеличивает удовольствие. А этим блюдом он был намерен насладиться сполна. Тем более в голове Цзюнь У зрела идея: возможно, принцу уготовано стать первым, кто наконец сможет его понять, кто сможет держаться с ним наравне. Возможно, он даже позволит ему пройти по своим стопам… Растерянно, все еще будто во сне, Се Лянь, пытаясь поплотнее закутаться в расшитый миндалем шелк, проговорил: — Почему-то я представлял себе Небеса совсем по-другому… *** Но стоило оставить сладкие воспоминания. Уже прошел почти год с побега принца, а он так и не смог вернуть Сяньлэ на предназначенное ему судьбой место. Непозволительно долго. Как и все связанное с этим мальчишкой. Ведь ему лишь стоило научиться хорошо себя вести и принять свою участь, и со временем он сделал бы Сяньлэ своим консортом. И тогда он бы занял место по правую руку от Императора, и все земные и небесные блага лежали бы у его ног. Ведь я люблю тебя, мой упрямый, неблагодарный Сяньлэ. В последние месяцы перед своим исчезновением принц наконец подчинился ему и стал совсем ручным. Он послушно выполнял все его пожелания, вел себя так, как и подобает будущему супругу Императора, и Цзюнь У начал думать, что день, когда он сможет официально объявить Наследного принца своим, недалек. Даже если иногда, когда Цзюнь У встречал мертвый, остекленевший взгляд янтарных глаз, когда видел, как осунулся бывший Бог Войны, и как безразличие заменило ему все остальные чувства, Небесный Владыка не мог отделаться от мысли, что в попытках переделать свою любимую игрушку, он ее поломал. Император наконец вынырнул из своих размышлений и обвел взглядом зал. На самом деле единственная причина собрать небожителей под одной крышей заключалась в том, что Цзюнь У так лучше думалось: когда все его марионетки стоят перед ним полукругом, и он может видеть связывающие их ниточки смешных привязанностей и детских обид — струны, за которые он мог дергать. Небесный Владыка из-под опущенных век скользил по фигуркам глазами. Он задержался взглядом на смуглом мужчине с открытым и решительным взором, а затем — на другом небожителе — противоположности первого: бледная кожа, колючие глаза и гордая поза. Эта парочка точно ему пригодятся, но для надёжной комбинации их мало. Тут его внимание привлек небожитель, который даже среди хранящих молодость служащих Небес, отличался юной свежестью. Ему каким-то образом удалось заснуть стоя, словно жеребёнку, и во сне его лицо было безмятежно. Между прочим, юнец вполне вышел мордашкой, хотя ему и было далеко до своего наставника. Вот и третья фигурка для его комбинации. Ниточки сплелись в сеть — силки для непослушной пташки. Охота началась. *** Настоящее время. Хуа Чэн сидел в своем кабинете, навалившись локтями на стол, запустив пальцы в черные кудри, и смотрел перед собой невидящим взглядом. Его одежда пахла пожарищем, а в комнате клубилась такая темная ци, что любого демона, рангом меньше свирепого она бы просто растворила на месте. Но Правителю Призрачного Города не было до этого никакого дела. Горящий храм уже тоже был забыт. Все эти недели злоба рокотала в груди Хуа Чэна. Она звала его по ночам, нашептывала “раздери ему зубами горло, выгрызи кадык, умойся горячей кровью”, она кипела в его венах, и обещала “он заплатит, он будет молить и пресмыкаться, чтобы пытка кончилась, но она будет длиться, пока крики не сменит хрип, пока боль не выест душу”. И если бы его противником был бы кто угодно, кроме Небесного Императора, его бы уже настигла страшная кара. Но вместо мести он вынужден был ждать и планировать и предугадывать, и собирать информацию. Даже время, проведенное вместе с его Богом, не давало ему передышки. Стоило ему увидеть трещинки на искусанных губах Се Ляня, красные следы от ногтей на предплечье и легкую дрожь в пальцах — все эти знаки и символы, которыми тело рассказывало о пережитом насилии помимо воли своего владельца — гнев напопалам с горем подступал к самому его горлу и застилал глаза. Прервав его размышления, в его голове раздался бесцветный голос Посланника убывающей луны: — Мастер маскировки, тот, что считается лучшим в Городе, сейчас сидит у ворот Дома блаженства. Он просит аудиенции. Хуа Чэн прижал два пальца к виску и с едва сдерживаемой яростью произнес: —Поясни, почему ты решил, что какой-то торговец стоит хоть мгновения моего внимания. — Он сказал, что дело касается Его Высочества. Больше ничего. Только это и просьба устроить личную встречу. Хуа Чэн тут же сел прямо: — Почему он ещё не здесь? Кажется, он услышал как на том конце связи Инь Юй почти незаметно вздохнул. *** Демон сидел, откинувшись на спинку стула, и бурил единственным глазом своего гостя — мужчину средних лет с совершенно непримечательным лицом: — Если ты сейчас же расскажешь мне все, что знаешь, у тебя появится шанс выйти отсюда живым, — как бы между прочим сказал он. Мастер, совершенно не впечатлившись угрозами, покачал головой и произнес с сожалеющим вздохом: — Всё-таки как бы высоко ни поднялся человек, то есть, прошу прощения, демон, недостаток воспитания ничем не исправить. Хуа Чэн на мгновение застыл с поднятой бровью, а затем подался вперед и коротко бросил: — Говори. И не испытывай мое терпение. Мужчина с менторской интонацией начал: — Первое, что мне приходится тебе сказать, молодой человек, это то, что сжиганием храмов ничего не добиться, только если не сжечь их все. Самое печальное в этой ситуации — то, что ты это и так прекрасно знаешь. В то время как ошибки по незнанию естественны и простительны, ошибки по глупости — это всегда выбор и за него надо нести ответственность. — Не читай мне лекции, старик, — оскалился Хуа Чэн. — Мне бы не пришлось, веди ты себя аккуратнее! Что это вообще было? Готов поспорить, несдержанные чувства! Цзюнь У опасный и умный противник, его нельзя недооценивать, и злить его попусту — непозволительная роскошь, которую даже ты не можешь себе позволить. Твою выходку удалось прикрыть только чудом. Глаза Хуа Чэна опасно сузились: — И кому же понадобилось меня “прикрывать”? Не припомню, чтобы я просил кого-то соваться в мои дела. Мужчина поднял вверх палец: — Между прочим очень зря! Судя по всему, тебе бы не помешал хороший советник. А если отвечать на твой вопрос: скажем так, не все на Небесах довольны нынешним Императором. — Мне не нужна ни помощь ни прикрытие от небожителей, даже если часть из них наконец смогла рассмотреть то дерьмо, что лежало перед их носом тысячу лет, — презрение сочилось из каждого слово Хуа Чэна. — Гордость тебе тут не поможет. И ты это понимаешь. Несмотря на невоспитанность, ум у тебя острый, — сказал мастер. Он ни разу за разговор не отвел глаз. Обычно никто не мог выдержать взгляда Князя Демонов и пары вдохов. — Как ты сам думаешь, какие у тебя шансы в одиночку против Шэньу? Я бы ставил четыре к шести не в твою пользу как наилучший вариант. На самом деле скорее три к семи. Силы тебе хватает, но изворотливость и опыт будут на его стороне. Тем более, в отличие от тебя, он будет не один. — Я готов рискнуть, мне, старик, всегда везет, — ощерился Хуа Чэн. — Собой-то ты готов, в это я верю. А Его Высочеством? Думал ли ты, что станется с ним, рухни Город? Готов ли ты оставить его без защиты в случае поражения? Мне показалось, тебе небезразлична его судьба. Хуа Чэн молча глядел на мужчину, словно пытаясь прожечь в нем дыру. Тот же тем временем спокойно смотрел в ответ. Наконец демон медленно проговорил: — С чего бы это предателю беспокоиться о судьбе того, кого он не задумываясь бросил в беде? Мужчина на слове “предатель” резко втянул воздух, а потом вся фигура его как-то поникла. Он устало произнес: — Как я и сказал, в уме тебе не откажешь. Но ответ на этот вопрос с твоего позволения останется между мной и моей совестью. И сухо продолжил: — Что важно для дела, так это то, что ты нужен нам так же, как мы нужны тебе. С Небесным Императором не будет второй попытки. Нужно будет бить точно и со всей силой. Поэтому если действительно хочешь отомстить Цзюнь У, придется тебе проглотить свои обиды и предрассудки, которые ты так лелеешь. Тем более презираемые тобой небожители вытащили Наследного принца из плена, в то время когда ты даже не знал, где его искать. Глупо отрицать, что они могут быть тебе полезны. Как бы Хуа Чэну не хотелось это признавать, он знал, что бывший советник Сяньлэ прав, и союз с небожителями — уже решенное дело. *** Се Лянь распахнул глаза и вскочил на своей кровати, свалившись на пол. Его сердце билось взахлеб. Вокруг были только случайные полоски тусклого света и тени, не имевшие смысла. Он отполз назад, путаясь в простыне, оглядываясь, пытаясь выискать укрывшуюся среди них угрозу. Он должен спастись. Хотя бы в этот раз он должен спастись. Но вокруг была только тишина, прерываемая только далекими приглушенными шорохами. За тенями проступили очертания его комнаты в общежитии. Паника немного схлынула, он закрыл глаза и постарался выровнять дыхание. Он здесь, он в Городе Сань Лана. Вдох через нос, выдох через рот. Выдох чуть длиннее вдоха. Ну же, у него получится. Он втянул воздух в грудь. Вес тяжелого тела. Его запястья прижаты к полу. Выдох. Готов поспорить, все это время ты держал свои обеты. Вдох. Его тело, послушно раскинувшееся перед Императором, вялое, бездвижное. Нет! Чужой язык в его рту. Нет-нет-нет-нет!!! Я не хочу быть здесь, заберите это тело, оно испорчено, оно тесная теплая ловушка, вынь меня, мне тесно, мне душно, мне страшно, отпусти! Задыхаясь, он подполз к столу. Каждое движение, каждое соприкосновение с полом говорило ему: я тело я не прошло я всё помню мы — одно Он поднял дрожащую руку и нашарил на столе нож. Глаз зацепил серебряный отблеск на запястье. Браслет с выкованной бабочкой. Если ее тронуть, то она оживет и приведет того, кто укроет его в руках, того, кто убаюкает его мягким голосом. Он завороженно уставился на нее, неспособный решиться. Хуа Чэн смотрит на него, в глазах плещется гнев. Он и так надоел. Се Ляня накрыла еще одна волна отвращения. Ладонь сжалась на ручке ножа. Из рукава молнией вылетела белая лента, обвила его правую руку, сдернула со стола и примотала к левой, лишая возможности шевельнуться. — Жое, Жое, пожалуйста, мне это нужно, отпусти! Он попытался высвободить сведенные вместе запястья. Лента дрожала, но не отпускала. Сильные руки прижимают его запястья к полу. Се Лянь с силой ударился головой о край стола, и еще раз, и еще, пока из рассеченной брови не потекла по лицу кровь, пока в голове не настала благословенная звенящая тишина. Он бессильно осел на пол. Жое распуталась и извиняясь, ластилась к нему и вытирала с лица кровь. Се Ляню приснился его первый поцелуй.