Птица

Maybe I'm dirty, maybe I'm unworthy

Motherless child, can you hear me?

I will give you a home

You were never alone

Как только голова Его Высочества коснулась вышитой подушки, тот широко распахнул глаза и поднялся на локтях, беспокойно оглядываясь, явно не до конца понимая, где он. Хуа Чэн опустился на край кровати и молча взял принца за руку. Наконец взгляд янтарных глаз сфокусировался на нем. — Гэгэ, все в порядке, они ушли, — Хуа Чэн постарался произнести это как можно мягче, но гнев ещё тлел где-то в его гортани. — Ох, — тихо выдохнул Се Лянь, встревоженно всматриваясь в черты Хуа Чэна. Его принц все ещё был не здесь. Хуа Чэн успокаивающе погладил тыльную сторону тонкой ладони: — Воронёнок, все хорошо, тебе нечего бояться. Я здесь, с тобой. Эти слова возымели действие, но не то, на которое он рассчитывал — Се Лянь вдруг подался вперёд и отчаянно вцепился ему в руку: — Сань Лан, прости меня, прости меня, пожалуйста… Это все из-за меня! На демона смотрели два широко распахнутых глаза — на их золоте играл огонек безумия. Сань Лан постарался разубедить принца: — Гэгэ, эти трое, насколько мне известно, сами переступили порог Города. Вороненку не стоит винить себя за чужую глупость. Се Лянь прошептал одними губами: — Сань Лан, они бы не пришли, если бы не я… — Они бы не пришли, если бы у них была привычка думать, и хотя бы капля достоинства, — в его голос снова прорвался гнев, — они все вместе не стоят и волоса с головы Вороненка, этот недостойный просит прощения, что позволил им расстроить гэгэ. Но эти слова не утешили принца. Он только горько покачал головой и отвёл глаза в сторону. Повисла тишина. Хуа Чэн замер, с тревогой вглядываясь в любимые черты, стараясь понять, что с его Вороненком. Наконец Се Лянь вздохнул и произнес побелевшими губами: — Сань Лан… Мне надо кое-что тебе рассказать… Но это, — он тяжело сглотнул — отвратительная история. — Да, Вороненок? — Хуа Чэн подался вперед. Во рту пересохло. Его принц имел одинокий вид человека, что стоит на краю пропасти и ищет в себе силы сделать последний шаг. Внутри у демона все сжималось от боли, но все, что он мог сделать — это только взять покрепче того за руку, надеясь, что это станет достаточной опорой. Наконец Се Лянь высоко вскинул голову, сделал глубокий вдох и… — Градоначальник, необходимо ваше вмешательство… — голос Инь Юя набатом раздался в его голове. Хуа Чэн замер, но Се Лянь, уже заметивший перемену в его лице, отстранился и прижал пальцы к губам. Черт. Тонкая ниточка, что только что протянулась между ними, порвалась от неуклюжего движения. Он хотел бы отмахнуться от вызова, но знал, что Посланник не стал бы беспокоить его без серьезного на то основания. Не сейчас. Хуа Чэн нехотя произнес: — Прости, гэгэ, это Инь Юй, я должен ответить. Се Лянь, не отнимая пальцев от губ, кивнул. Хуа Чэн вскинул два пальца свободной руки к виску: — Да. Видимо, часть сгустившейся темной ци прорвалась в духовный канал, потому что Инь Юй явственно подавился, а потом только отозвался: — Прошу прощения за несвоевременность, но чтобы запечатать темницы, нужно больше силы, чем у меня есть. Хуа Чэн на мгновение прикрыл глаза, в который раз проклиная небожителей, а затем коротко бросил: — Где? — Пленники в южном крыле тюрьмы. — Нет, где ты? — …сейчас буду под дверью покоев Его Высочества. Хуа Чэн отнял пальцы от виска и встретился взглядом с Се Лянем. — Гэгэ, я сейчас отойду, но тут же вернусь, хорошо? — Да, да, конечно, Сань Лан, — Се Лянь слабо улыбнулся бледными губами. Хуа Чэн мягко сжал ладонь принца, прежде чем встать. Инь Юй действительно ждал его прямо за дверью. Молча поклонившись, он протянул ладонь Хуа Чэну — за годы службы выучил характер Хозяина Города и знал, что тот не терпит церемоний там, где нужно действовать. Хуа Чэн крепко ответил на рукопожатие. Духовная энергия, давно ищущая выхода, бурлящим потоком рванулась в меридианы Посланника Убывающей Луны. Хуа Чэн очнулся, только когда Бывший Бог зашипел от боли. Он тут же разорвал рукопожатие. Инь Юй схватился одной рукой за предплечье другой и сжался, явно стараясь удержать в себе избыток жгучей энергии, найти для нее место. Но в этот миг глаза Хуа Чэна были устремлены не на побледневшее лицо Бывшего Бога, а на его запястье, где уродливые символы проклятой канги на мгновение вспыхнули золотом, а затем, как гаснущие угли, стали остывать, теряя свой цвет. — Можно разорвать энергией, — прошептал Инь Юй, тоже заметивший перемену. Их взгляды пересеклись. Столько часов ими было потрачено, чтобы понять, как снимается проклятие Цзюнь У, а ответ был на поверхности. Грубый, примитивный, но все же ответ. Пока неважно, сколько энергии нужно — главное, способ есть. Мгновение мужчины просто смотрели друг на друга, празднуя совместное открытие. Потом Инь Юй выпрямился и слегка поклонился. — Благодарю Градоначальника за энергию. Небожители пока без сознания, но к их пробуждению темницы будут надёжно запечатаны. Хуа Чэн сжал губы, а затем негромко бросил: — Я не хотел причинять тебе боль. Инь Юй поднял на него глаза: — Это ничто по сравнению с тем, что нам удалось понять. — И через паузу негромко спросил, — Его Высочество в порядке? Хуа Чэн отвёл взгляд и неопределенно дёрнул плечом. — Могу ли я чем-то… — Нет. Займись тюрьмой. Посланник Убывающей Луны поклонился, его голос снова стал бесцветным: — Да, Градоначальник. Хуа Чэн на миг задержался, глядя на удаляющуюся спину своего подчинённого, а потом расправил плечи и открыл дверь в покои. Се Лянь сидел на краю кровати, уперевшись в нее руками. Когда Хуа Чэн вошёл, тот поднял голову: — Сань Лан, я воспользовался твоим именем, чтобы освободить Цяньцю из-под стражи. Воронёнок, это же совсем не то, что хотел мне рассказать, правда? Но тот момент, когда Его Высочество был готов говорить, упорхнул из его рук как пугливая пташка. Хуа Чэн сделал вдох и выдох и промурчал, присаживаясь на свое прежнее место: — Да, я слышал, как гэгэ изящно всех обвел в Игорном Доме. Се Лянь неверяще на него уставился: — Ты… не злишься? Хуа Чэн сжал его руку и заглянул в золотые глаза: — Гэгэ может забрать себе мое имя насовсем и делать с ним все, что вздумается. Если захочет, пусть освобождает им из-под стражи небожителей, захочет — пусть сбивает цену на базаре, или отдаст его беспризорному щенку, что будет преданно лежать у его ног. Правда, в последнем случае гэгэ рискует и не заметить разницы. — На лице Се Ляня выступила краска. Хуа Чэн ласково улыбнулся и прошептал, — Оно твое, гэгэ. Но плечи принца вдруг поникли, и он отвернулся: — Сань Лан, нельзя так сильно доверять людям. Кто-то ведь может и воспользоваться таким предложением. Хуа Чэн бросил шутливый тон: — Гэгэ, я не доверяю ни людям, ни демонам, ни уж тем более небожителям. Я доверяю тебе. — И все же… Не стоит, — слабо откликнулся гэгэ и вынул свою руку из его пальцев, оставляя как шлейф за собой смутное чувство потери. Внутри у демона заворочалась что-то холодное. Все, что обычно утешало или веселило Вороненка, сейчас, казалось, только больше погружало того в печаль и уносило дальше от Хуа Чэна. И с каждой следующей попыткой Хуа Чэна преодолеть растущий между ними разрыв, Се Лянь становился все тише и неподвижнее. Когда Его Высочество совсем перестал отвечать ему, Хуа Чэн сглотнул и спросил онемевшими губами: — Хочет ли гэгэ, чтобы Сань Лан с ним остался на ночь? — Прости, мне сегодня будет лучше одному, — ответил Се Лянь, глядя только на свои руки — он будто старался оттереть с ладони какое-то пятнышко. В животе у демона что-то оборвалось. Он протянул руку к принцу, но тут же отдернул, не чувствуя себя вправе прикоснуться. У самой двери он обернулся. Се Лянь сидел на краю кровати, впившись в нее пальцами и согнувшись, словно под тяжёлым грузом. Распущенные волосы скрывали его лицо. Хуа Чэн сглотнул тяжёлый ком в горле: — Спокойной ночи, Вороненок. Увижу тебя завтра. — Спокойной ночи, Сань Лан, — еле слышно отозвалась его любовь, не поднимая головы. На миг Хуа Чэну показалось, что принц совершил движение, будто желая встать, но тот поерзал и снова замер, словно высеченная из мрамора фигура. Хуа Чэн потянул на себя ручку двери, чувствуя себя как в дурном сне, чувствуя, как все, что он делает, каждое движение, глубоко неверно, как неверен был и весь этот разговор, и весь день. Он не хотел оставлять гэгэ наедине с бедой. Но его Бог больше… сейчас не нуждался в своем последователе. Хуа Чэн шел по коридору, не зная, куда направляется. Все его планы на этот день завершались в одной точке — там, где он обнимает Вороненка, но теперь эта точка расплылась, и он не знал, что после нее поставить. Хуа Чэн поймал себя на том, что стоит перед резными дверьми библиотеки. Пускай будет так. Ему все равно надо все хорошо обдумать и перестроить планы, разрушенные этой троицей. У него много работы. А Его Высочеству просто надо немного времени. Игнорируя сосущую пустоту в животе, он уселся за дела, его ждала целая гора свитков… …кисть в его руке треснула. Хуа Чэн посмотрел на нее, а потом на уродливое пятно, что расплывалось по листу с указом об усилении охраны Города. Гнев полыхнул в нем, как костер, в который щедро плеснули масло. Он рывком поднялся и замер, опершись кончиками пальцев на стол и глядя перед собой невидящим взглядом. Гэгэ только стало лучше. Он стал чаще шутить, чаще улыбаться. Не той улыбкой, что извинялась или прятала боль — а настоящей — светлой, невозможной; той, которую Хуа Чэн так и не смог никогда воссоздать на холсте. Гэгэ больше не стеснялся петь при нем и почти — обнимать Сань Лана первым. Даже кошмары, кажется, мучали принца реже. Да, были плохие дни. Мгновения, когда в поцелуе гэгэ застывал как восковой. Были порезы на белой коже, которые Сань Лан притворялся, что не замечает. За один шаг вперёд гэгэ нередко платил двумя назад. Но все же — становилось лучше. До сегодняшнего дня. Горестная фигура на фоне темного окна. Пальцы смяли бумагу, перепачкавшись в чернилах. От ветра задрожали стекла. Эти трое. Что они сделали с его Вороненком? Хуа Чэн ощерился, тонкие ноздри раздувались в гневе. Даже дети знают, что опрометчиво забираться в самое логово зверя. Но эта истина оказалась слишком сложной для небожителей. Что же, тем лучше. Сегодня он как следует поиграет со своей добычей, прежде чем ее съесть. Не зря он любит обличье кошки. Он выбрался из-за стола, очертания библиотеки слегка плыли в мареве — он знал, что это клубится источаемая его черной душой ци, и хлещет по окнам дождь — радостно откликается на его ярость такая же черная душа Города. Когда он уже коснулся ручки двери, Дом Блаженства сотряс оглушающий раскат грома, жалобно задребезжали вазы и настенные украшения. Он разбудит гэгэ. Эта мысль оплеухой выдернула его из гневного опьянения. Он разбудит гэгэ. За ней последовала ещё одна. Гэгэ там, в Доме, пытался спасти этих жалких предателей, поступая против своих принципов, от него. Черт. Хуа Чэн зашипел, как рассерженная кошка, вцепившись в ручку двери и прислонившись лбом к косяку. Должен быть путь утолить его жажду, не нарушив волю Его Бога. Не огорчив его ещё больше. Но он его не видел. Хуа Чэн разжал ладонь, сделал несколько шагов и рухнул на софу. Если он и был зверем, то только тем, что мечется по клетке от бессилия. Хуа Чэн закрыл руками лицо. Пелена ярости истончилась и за ней медленно проступало что-то другое — болезненное, мокрое, жалкое. Он старался разозлиться ещё раз — он хорошо знал злость, с ней он умел быть, а… …он возвращается и не находит Вороненка среди работников Дома, и никто не может сказать ему, где он… …гэгэ убирает руку, чтобы он не взял ее в свою… отворачивается, чтобы не смотреть на него… в груди расцветает дыра, но он все ещё пытается лаской, уговорами, шуткой остановить то, как с каждым мигом его любимый становится дальше, и он остаётся…. …мальчик рыдает у ног божественной статуи, он знает, что нельзя стоять на коленях, но у него закончились последние силы, он поднимает голову, смотрит в прекрасное лицо и молит, молит Бога сказать ему, зачем жить дальше, когда он так… …никогда не мог защитить, и снова и снова остается один… …кровавый алтарь… слишком слаб… опять слишком… Хуа Чэн судорожно втянул в себя воздух, пытаясь взять себя в руки… …мамины колени, слова колыбельной… …я буду сильным, я сделаю все, только… …не оставляй меня… пожалуйста, пожалуйста, не оставляй меня одного! Хуа Чэн издал полузадушенный всхлип и сжался. Маленькое тело, слишком хилое для своего возраста, грязная одежда, и кудрявая голова, обмотанная бинтами. Жалкий, никому не нужный уродец. Сирота без матери и отца, рождённый под одинокой звездой, обречённый на вечное несчастье. Хуа Чэн яростно замотал головой. Уйди, я выцарапал тебя и превратил твою слабость в клинок. Тебя больше нет! Не оставляй меня… — в ответ на него смотрел единственный черный глаз мальчишки. Демон рванулся к окну, вышиб створку и перевесился через край — и Город милостиво окатил его ледяной стеной дождя. Когда Хуа Чэн выпрямился, ему пришлось долго утирать мокрое лицо красным платком с вышитым в уголке маленьким вороном. После чего он вышел из библиотеки и захлопнул за собой дверь. Сбегая по лестнице, демон все ещё пытался себя пересилить — но нет, не усидит за бумагами, не сделает ничего из того, что должен, пока не увидит, как гэгэ мирно спит в своей кровати. Это было слабостью. Но он ничего не мог с собой поделать. Не мог ничего поделать с ним. Хуа Чэн замер перед дверью, поправил волосы, затем поднял кулак и постучал — негромко, так, чтобы услышал бодрствующий, но не проснулся спящий. И ещё раз. Тишина, лишь отдаленный звук дождя. Должно быть, гэгэ все же смог уснуть. Демон аккуратно приоткрыл дверь — она плохо поддалась — он нахмурился и потянул сильнее — ее резко дёрнуло из рук сквозняком. Взметнулись занавески распахнутого настежь окна, о стену с дребезгом ударилась створка. В тускло освещенной комнате было пусто. Пустовала аккуратно застеленная кровать. Пусто было за ширмой. На прикроватной тумбочке Хуа Чэна ждала записка. Знакомый почерк, символы, выведенные явно в спешке или волнении, вымаранные строки. И смысл, который никак не желал умещаться в голове, хотя какая-то его часть поверила в него мгновенно — она всегда знала, что так все и закончится. Он больше не нужен гэгэ.

***

Дождь самозабвенно хлестал по крышам Города, превращал улочки в ревущие ручьи, а улицы — в реки. Даже дышать было сложно — казалось, воздух такой мокрый, что можно им захлебнуться. Дин Лин неподвижно стояла на галерее второго этажа общежития и смотрела на выломанную дверь комнаты номер тринадцать. С бамбуковой шляпы доули, что она держала в руке, капала на пол вода.

***

Оглушительный раскат грома заставил Му Цина крупно вздрогнуть. Фэн Синь, сидевший напротив на точно такой же, как и у него, прохудившейся тюремной циновке, бросил на него обеспокоенный взгляд, отчего Му Цин сердито закутался поплотнее в одеяло. — Мерзнешь? — Иди к черту. Он мерз.

***

Мастер маскировки задумчиво стоял у окна в своей лавке, глядя на непогоду. Письмо в его руке, переданное пару ке назад посланником Хуа Чэна, вполне объясняло причину ненастья. Финал становился все ближе.

***

Под пологом еловых ветвей ещё чернела ночь, но над верхушками должно быть, уже брезжил хмурый рассвет. Грязь мерно хлюпала под ногами Се Ляня. Сколько дорог он прошел за жизнь? Бесчисленные ли, вьющиеся по континенту — леса и поля, тракты и поросшие ковылем тропинки. Он шел босиком и в шитых шелком сапогах, днём и ночью, в жару и ломящий кости холод. Но никакая дорога не давалась ему так тяжело как эта. Он остановился отдышаться и утер лоб. Мешок за спиной был увесист, но не поклажа тяготила Се Ляня. Просто с каждым пройденным шагом он вырывал из себя то теплое и трепещущее, что зовут душой или сердцем, и без чего человек становится не лучше пустой скорлупки. Просто все внутри скулило и хотело домой — заползти под одеяло, сделать вид, что он никуда и не уходил… …что он делает здесь один, в промозглом лесу и мокрых ботинках? Се Лянь прижал пальцы к глазам. Люблю тебя, люблю тебя. Я должен был говорить тебе это каждый день. Люблю тебя. Твой нос с горбинкой, твой внимательный взгляд, твой глубокий голос, как ты шутишь мне, как целуешь меня, как я хотел бы остаться… Наш маленький мир, наши завтраки вместе. Пока тебе не надоест… Жаль, что это оказалось только мечтой. Самой красивой и пленительной сказкой. Жаль, что все это время Се Лянь был героем совсем другой истории. Смешно было думать, что ты убежал от меня, забравшись в постель к другому. Ты забыл, где твое место, но совсем скоро тебе придется вспомнить. Ты мой, Сяньлэ. Всегда был и еще будешь. Се Лянь стиснул зубы, поправил мешок на спине и возобновил шаг. Голос был прав. Се Лянь был непозволительно глуп, когда перестал его слушать. Посмешище Трёх Миров, проклятый своим же народом принц и подстилка Императора, он несет лишь смерть и несчастье. В воображении Се Ляня, как в театральной постановке, снова и снова разыгрывалась сцена — огромная тень Цзюнь У накрывает Город, и как игрушечное складывается общежитие, Дом, издав протяжный стон, падает на бок, и на Се Ляня смотрят пустые глаза раздавленной балкой Дин Лин… Но хуже всего — искаженные мукой гордые черты лица, слипшиеся от крови кудри, спина, выгнутая последней агонией… Нет-нет-нет! Только не Сань Лан, только не Сань Лан! Пожалуйста, я сделаю все, только… Се Лянь влепил себе пощечину, грубо оборвав мольбу. Какой же он никчёмный идиот! Ещё не хватало помолиться Цзюнь У! Он может делать какие угодно глупости, добровольно выдавать себя небожителям; в бегах напрочь забывать об опасности; но сначала он отойдет как можно дальше от Призрачного Города, от всех, кого он любит. Если он и впрямь ценит их жизни, он должен быть впредь умней и осторожней… Жое соскользнула с его предплечья, описала пару кругов, оглядываясь, а затем обернулась вокруг его запястья и потянула Бывшего Бога назад, туда, где за темными стволами остались ворота Города. Се Лянь сдавленно произнес: — Жое, перестань. Но лента только начала дергать его за руку как непослушный ребенок. Внутри у Се Ляня треснуло что-то хрупкое. Он обернулся и срывающимся голосом закричал: — Если так хочешь — возвращайся! В конце концов это Город демонов, тебе там будет лучше! За спиной раздался голос: — Этот город строился не для призраков, а для всех, кто не может найти себе дом. Сердце Се Ляня пропустило удар, он медленно обернулся. — Сань… — голос его затих. Хуа Чэн стоял в двух шагах: волосы растрепались и намокли, все черты словно стали ещё острее. — Ты ушел, гэгэ, — в голосе Сань Лана не было упрека, только горечь, но Се Лянь предпочел бы, чтобы тот злился. Се Лянь спешно отвёл глаза. Он не сможет сделать то, что должен, если будет смотреть. — Я ушел, — эхом повторил он. — Гэгэ, но… почему? Я сделал что-то не так? Се Лянь мог отвернуться, но не мог не слышать боль в голосе демона. Он обессилено откликнулся: — Нет, нет, Сань Лан, просто так надо. — Воронёнок, нет ни одного “надо”, которое я не был бы готов сломать. Все твои беды — мои беды. Се Лянь на мгновение зажмурился. В этом и беда, мой смелый Хунхун-эр, в этом и беда. И тогда, хотя каждое слово царапало ему горло, он произнес самую большую в своей жизни ложь: — Сань Лан, дело в том, что… я хочу уйти. После этих слов, легко растворившихся в сыром воздухе, повисла мучительная пауза, в которой Се Лянь слышал только гулкие, тяжёлые удары своего сердца. — Воронёнок… — прошептал Хуа Чэн. — Прости… Но мне правда пора. — сдавленно ответил Се Лянь. Легко ли сжечь свой дом? Легко ли отрезать себе руку? — Гэгэ, посмотри на меня, — в голосе Хуа Чэна впервые зазвучала властность. Се Лянь замер, уставившись под ноги. — Гэгэ, посмотри на меня и скажи, что ты хочешь уйти. — … Се Лянь лишь отвёл глаза в сторону. — Это ведь небожители, правда? Эти трое жалких идиотов? Они не смогут навредить тебе, они не сделают вообще ничего без твоего на то позволения. Се Лянь помотал головой: — Дело не в… Мне жаль, Сань Лан, мне правда жаль. Но нет ничего, что ты мог бы поделать. Он уже занёс ногу, чтобы сделать шаг, как Сань Лан произнес: — Я убью Цзюнь У. Се Лянь, словно пораженный громом, уставился на демона широко раскрытыми глазами: — Что? — Я убью Цзюнь У, — слова Сань Лана были полны ярости и веры. — И тогда тебе будет больше нечего бояться. Останься, гэгэ. — Сань Лан, откуда… — все плыло, будто во сне. Как странно, неестественно было слышать его имя в устах Сань Лана. Демон смотрел на Се Ляня, не отрывая глаз и продолжил, словно произнося клятву: — Он умрет в мучениях за то, что он с тобой сделал. Се Лянь сделал шаг назад и замотал головой: — Ты… Что… Нет! Я погублю тебя, Сань Лан! Я того не стою! — Гэгэ… — Хуа Чэн протянул руку, но он только отступил в ужасе: — Нет-нет-нет! Хуа Чэн уронил руку и медленно перевел дыхание. Лишь после этого поднял горящий взгляд на Се Ляня. Когда демон заговорил, в голосе слышалась лёгкая дрожь, но каждое слово имело свой, строго отмеренный вес: — Гэгэ решил, что мне будет лучше без него, зато в безопасности, но не узнал, что думаю я. Но если бы он спросил, то услышал, что между долгой жизнью в одиночестве и короткой, но рядом с тобой, я всегда выберу второе. Я всегда выберу тебя, гэгэ. — Се Лянь было открыл рот, но Хуа Чэн его перебил. — Не отнимай у меня этот выбор, Воронёнок. Я объявлю войну Цзюнь У. В любом случае. Ты не спасёшь меня так. Без тебя мне не нужно спасение. Се Лянь взмолился: — Сань Лан, ты не знаешь его… Не знаешь, что он может сделать… Хуа Чэн опять его прервал: — Гэгэ, куда ты шел? Что ты собирался делать? — Я… — Угадаю ли я, если скажу, что гэгэ собирался присоединиться к тем немногим небожителям, у которых есть зачатки разума и смелости, и выступить с ними против Императора? — Но… Откуда ты знаешь? Но Сань Лан проигнорировал его вопрос: — Гэгэ готов жертвовать собой, но не разрешает этого мне. Сань Лан искренне благодарит его за заботу, но хочет сказать, что так выходит нечестно. Гэгэ, мы уже в этом вместе. Если мы позволим Цзюнь У разлучить нас, он выиграет ещё до своей победы. Не отдавай ему нас. Прошу. Возвращайся со мной в Город. — Я… — Се Лянь не знал, что хочет сказать. Слишком многое прозвучало впервые, слишком многое надо было уложить в голове. Но от голоса Сань Лана, от того, как тот сказал “нас”, теплое внутри рванулось к демону с такой силой, что Се Лянь на мгновение задохнулся. Невыносимо уйти и так страшно остаться. Он замер, неспособный сделать выбор. Повисла тишина. Хуа Чэн напряженно вглядывался в его черты. Тонкие губы сжаты и побелели, брови сведены над переносицей. Се Лянь нервно поправил лямки мешка и отступил на полшага. Словно в ответ на это движение демон дернулся навстречу Се Ляню и вдруг взмолился изменившимся голосом, в котором больше не осталось ни властности, ни силы — одна мольба: — Гэгэ, пожалуйста, не оставляй меня… Он возник только на мгновение перед глазами Бывшего Бога — чумазый мальчик, что никак не хочет отпускать белые одежды — но этого было достаточно, чтобы Се Лянь рванул вперёд. Через мгновение его обхватили такие знакомые, любимые, любимые руки. Как он мог допустить… Он прижал изо всех сил Сань Лана к себе, тот спрятался лицом в его шею. От облегчения кружилась голова, и Се Лянь хрипло шептал, не отдавая себе в том отчёт: — Я здесь, я здесь, Хунхун-эр, я никуда не уйду… Сань Лан всхлипнул и обнял его сильнее, а через миг плечи демона затряслись. Се Лянь на мгновение замер с широко распахнутыми глазами, а потом принялся гладить демона по голове и спине, продолжая шептать слова, которые он потом ни за что бы не смог вспомнить, но которые значили “маленький, я не уйду, я всегда буду с тобой, тебе больше нечего бояться”. Он никогда прежде не говорил подобных вещей и не знал, откуда они в нем, но отдавал их с готовностью и желанием. С серебряных наручей демона одна за одной срывались мерцающие бабочки, что порхали, освещая полутьму, и то и дело садились на двух юношей, в волнении трепеща крылышками и окружая их серебристым сиянием. Они легко щекотали кожу своими лапками, и Се Лянь улыбался их ласке. Хуа Чэн отпрянул, спугнув дюжину бабочек, сердито вытер лицо и сиплым голосом произнес: — Прости, гэгэ. Это тебе нужна помощь. Этот недостойный не имел права… Се Лянь вместо ответа взял в руки лицо Хуа Чэна. Любимые дикие черты, слипшиеся от слез ресницы, мокрые щеки и ещё не ушедший испуг в устремленном на него взгляде. Он погладил лицо Сань Лана большими пальцами и улыбнулся: — Я тоже выбираю тебя. Глаз Хуа Чэна распахнулся, но прежде чем тот успел что-либо сказать, Се Лянь прижался к его губам. Через мгновение демон отозвался на его ласку. Губы Хуа Чэна были солёными от слез, Се Лянь снова и снова ловил их, как в забытьи, и все его существо откликалось на встречные движения. Боясь снова друг друга потерять, уста искали уста. Се Лянь разорвал поцелуй, только чтобы посмотреть в глаза демону и выдохнуть: — Сань Лан, пойдем домой? Во взгляде Хуа Чэна на миг мелькнуло что-то беззащитное, почти детское, а потом он улыбнулся: — Да, Воронёнок. Пойдем домой.