Тень над его сердцем

Голос Чонина звучал приглушённо, будто сквозь толщу воды. Феликс не слышал слов, не воспринимал смысла. Его уже как будто не было здесь. Кровь отхлынула от лица, земля ушла из-под ног, мир сдвинулся. В груди образовалась пустота — вакуум, которым нельзя было ни вдохнуть, ни выдохнуть. В голове крутилась одна-единственная мысль: «Нет. Нет. Только не она.» Он машинально сел на край кровати, сжимая в ладони телефон, будто тот был последней нитью, удерживающей его в реальности. Сердце колотилось безумно, но сам он оставался застывшим — словно часть его оторвалась и рухнула в пропасть вместе с той чёртовой машиной. — Она… жива? — наконец выдавил он, каждое слово давалось с усилием. На том конце — вздох. Не облегчения, а напряжения. — Не знаю. Её ещё ищут. — Куда ехать? — голос Феликса дрожал, но звучал твёрдо. — Мы на восточном мосту… — начал Чонин, но не успел договорить. Феликс уже сбросил звонок. Его рука дрожала, но он не колебался ни секунды. Он вскочил на ноги, забыв про усталость. Пальцы путались в пуговицах вывернутой рубашки, колени подгибались, не слушаясь. Перед глазами вновь и вновь всплывало её лицо — не то мягкое, к которому он привык, а измождённое, полное боли. Взгляд, в котором пылали злость, разочарование и нечто куда страшнее — холодная отстранённость. Её губы, которые больше не коснутся его. Её голос — такой родной, ещё вчера живой — теперь звучал в памяти, как далёкое эхо, которое, возможно, он больше никогда не услышит. А вдруг это был их последний разговор? Вчерашний вечер крутился в голове, как сломанная плёнка. Они не кричали. Не ломали мебель. Просто стояли друг напротив друга — уставшие, раздражённые, надломленные. И вместо того, чтобы искать тепло и понимание, швырялись в друг друга холодными, точными фразами, острыми, как лезвие. Грудь сжимало, словно в тисках. Теперь страх не просто касался его — он разрывал изнутри. Было уже неважно, кто был неправ. Неважно, кто сказал лишнее. Имело значение только одно — чтобы она жила. Чтобы он мог ещё хоть раз увидеть её глаза — не в воспоминании, а по-настоящему. Чтобы её голос — дрожащий, живой, настоящий — снова позвал его по имени. И он был готов на всё. На абсолютно всё. Только бы это не был конец. Он мчался сквозь ещё дремлющий город, как одержимый, игнорируя светофоры, разметку, ограничения скорости. Машина ревела на полной мощности, красные огни мелькали в периферии, сливаясь с тревожным гулом крови в висках. Ему было всё равно. На правила, на последствия, на собственную безопасность. Лишь бы не опоздать. Лишь бы увидеть её. Мост уже перекрыли. Сигнальные конусы блестели в свете фар, красно-белая лента тянулась, словно граница между прошлым и неизвестным. На нескольких патрульных машинах мигали синие огни, отражаясь в влажном асфальте. Но стоило одному из полицейских заметить номер на чёрной машине — он лишь кивнул и махнул рукой: проезжай. Феликс даже не взглянул на него — просто сильнее надавил на газ, будто каждая секунда промедления могла что-то изменить. Дрожащие пальцы сжимали руль до боли. Он подкатил к месту, где толпились полицейские, спасатели, несколько людей в гражданском, и резко ударил по тормозам. Машину занесло — она встала почти боком, визжа шинами по влажному асфальту. Он даже не закрыл дверь. Выскочил, как ошпаренный, и тут же бросился вперёд — сквозь толпу, сквозь всё. Чонин стоял в стороне, разговаривая с одним из спасателей. Его лицо было суровым, словно высеченным из камня, но таким бледным, что казалось — ещё немного, и он растворится в утреннем тумане. Под ногами растекались лужи — густые, маслянистые, с радужными разводами бензина. В воздухе висел горьковатый запах сырой воды, топлива и обожжённого металла. Всё пространство дрожало от звуков — обрывистые команды по рации, гул лебёдок, скрежет тросов, натянутых под тяжестью. Феликс прорвался сквозь толпу и резко остановился рядом, почти врезавшись в Чонина. Пальцы дрожали, дыхание было рваным, в груди пылал пожар паники. — Где она?! — хрипло выдохнул он, вцепившись Чонину в плечо. — Да скажи же мне, чёрт побери, где она?! Она жива?! Её нашли?! Чонин перевёл на него взгляд. В глазах — усталость, тревога… и что-то ещё. Что-то, чего он пока не мог сказать вслух. — Пока ничего не известно, — ответил он тихо, почти с извинением. Феликс оглянулся. Ограждение на краю моста было разорвано — стальные балки изогнуты, словно бумажные, некоторые срезаны или вырваны с корнем. На асфальте, уже начавшем подсыхать, чернели следы тормозного пути, перемешанные с обломками — кусками фар, зеркал, осколками стекла. А чуть дальше, между бетонными опорами и сигнальными конусами, стоял чёрный внедорожник — как призрак из ночи. Её машина. Машина Соа. Кузов смят. Вмятины с обеих сторон, царапины, тянущиеся к капоту, как шрамы. Дверца водителя распахнута, стекло выбито. Из-под машины тонкими струйками вытекала вода, смешанная с маслом, и растекалась по асфальту, как кровь из раненого зверя. — Её только что вытащили, — глухо произнёс Чонин, не глядя на него. Голос был будто заглушён гнётом происходящего. — Сейчас работают над второй. Феликс подошёл к самому краю. Под мостом сновали лодки — тёмные тени между волнами. На поверхности — несколько фигур в гидрокостюмах, водолазы. Они жестами передавали друг другу сигналы, надували поплавки, крепили что-то к тросам. На мосту стояли два грузовика с лебёдками, и тросы от них натягивались, звенели от напряжения. Прошло несколько минут, прежде чем из воды начали поднимать что-то тяжёлое. Сначала — лишь крыша, покрытая илом. Затем — лобовое стекло, треснутое по диагонали. И, наконец, весь корпус — ещё один чёрный внедорожник, только этот, на первый взгляд, был в немного лучшем состоянии. Вмятины только с одной стороны. С машины струилась вода, оставляя за собой грязные потоки. А на боку, чуть выше колеса, проступал едва различимый знак — стёртый, поцарапанный, но узнаваемый. Символ «Кобры». Их служебная машина. — Что это вообще значит?.. — прошептал Феликс, потрясённый. — Что, чёрт возьми, произошло? Он стоял, словно прибитый к земле. Каждая клетка тела сопротивлялась, отказывалась принять реальность. Но она уже была здесь — с запахом бензина, с тросами над водой, с осколками на асфальте. И молчание Чонина только сильнее сдавливало горло. Тот тяжело вздохнул. Руки глубоко в карманах, плечи опущены, будто под грузом слов, которые ещё только предстояло произнести. Он молча обвёл взглядом место происшествия — спасателей, полицию, людей из организации. Потом, ничего не сказав, осторожно коснулся плеча Феликса и сделал несколько шагов в сторону, к отбойнику, ближе к тени мостовых опор. — Пойдём, — буркнул он тихо, не оборачиваясь. Феликс пошёл за ним — без вопросов, словно на автопилоте. Они отошли метров на десять, хотя в гуле моторов, треске раций и лязге тросов всё равно почти ничего не было слышно. Но Чонин, казалось, не доверял даже воздуху. — Сперва… — начал он после долгой паузы, — постарайся немного успокоиться. — Нет, — резко перебил Феликс. — Говори. Сейчас. Всё. Чонин посмотрел на него прямо. Его глаза были тёмными, серьёзными — как ночное небо перед бурей. Он молча изучал Феликса взглядом — не чтобы остановить, а чтобы убедиться: тот действительно готов, что выдержит. Хотя, кажется, сам в этом сомневался. И тогда, глубоко вздохнув, он заговорил — глухо, с хрипотцой, будто каждое слово приходилось вытаскивать с болью: — Это случилось в два часа ночи. Соа поехала… по делу. Срочному. Но до места она так и не добралась. Феликс слушал, не мигая. Кровь стучала в висках, сердце грохотало, как пойманный в клетку зверь. — Мы нашли свидетеля, — продолжил Чонин. — Водителя другой машины, которая ехала следом. У него был видеорегистратор. Феликс резко поднял голову. Дыхание перехватило. — На записи чётко видно… — Чонин стиснул челюсти, — как её подрезает другой чёрный внедорожник. Обе машины теряют управление и срываются с моста. Молчание повисло между ними — вязкое, удушливое. — Кто был за рулём… той второй? — Феликс едва прошептал. Губы стали сухими, как песок в пустыне. Чонин на мгновение закрыл глаза, потом наклонился ближе, почти вплотную, и прошептал: — По камерам с парковки… — его голос надломился на секунду. — Там видно. За рулём был Кристофер. Мир словно сместился. Линии горизонта искривились, звуки отдалились, будто сквозь толщу воды. Феликс стоял молча, не понимая, как — дышать. Грудная клетка не слушалась, воздух обжигал горло. В голове грохотало, как глухой удар — гвоздь в висок, забиваемый глубже с каждой секундой. — Обе машины были пусты, — наконец произнёс Чонин хрипло, почти невнятно. — Водолазы прочёсывают дно. Течение сильное… Его голос оборвался. На мгновение повисла тишина. Не настоящая — вокруг продолжали гудеть лебёдки, звучали команды в мегафоны, плескалась вода, и тросы звенели от напряжения. Но между ними, между Феликсом и Чонином, тишина была абсолютной. Феликс не моргал. Его взгляд был пустым, устремлённым куда-то за спину Чонина, туда, где вода облизывала берег, как хищник, выжидающий момента. — Почему… — выдавил он наконец, тихо, чужим голосом. — Почему ты не позвонил мне сразу? Чонин вздохнул. Его плечи чуть опустились, руки спрятались ещё глубже в карманы, будто он хотел стать меньше, незаметнее среди этого бетонного кошмара. Он смотрел не на Феликса, а куда-то в сторону — на мост, на машину, которую как раз накрывали брезентом. — Потому что сам ещё ничего не понимал, — ответил он ровно, но в голосе слышалась усталость. — Всё произошло внезапно. Очень быстро. И я… не хотел, чтобы ты мчался сюда, пока мы не разберёмся, что к чему. Он повернулся к Феликсу и посмотрел прямо. — Не хотел, чтобы ты сгорел раньше, чем начнётся настоящее пламя. Феликс не ответил. Он просто стоял. И мир вокруг него больше не имел формы. Сердце билось, как заведённый мотор, вырываясь из груди с каждым ударом. Дыхание было рваным, грудная клетка сжималась, как в тисках. Ощущение, что мир только что перевернулся, не отпускало — всё знакомое стало чужим, реальность дрогнула, и ничто больше не казалось устойчивым. А если она там?.. А если уже слишком поздно?.. Эти мысли били, как волны — одна за другой, без жалости и передышки. Он пытался удержать их, зацепиться за что-то логичное, за факты — но не мог. Логика тонула в панике, в страхе, который разрывал его изнутри. В голове пульсировало только одно, кричало в такт каждому удару сердца: найти её. Увидеть. Услышать. Узнать, что она дышит. Неважно где. Неважно как. Неважно, что будет потом. Лишь бы она была жила. После того как машины извлекли и увезли, мост уже к полудню снова открыли — это была одна из важнейших транспортных артерий города, и его длительная блокировка грозила серьёзными пробками. Пролом в ограждении временно заделали — хотя бы визуально, до полноценного ремонта. Но для Феликса это место уже не было просто мостом — оно стало краем бездны. Поиски продолжались весь день. В операцию бросили всё возможное: водолазов, катера с бортовыми радарами, дроны. Они прочёсывали реку, прибрежные заросли, каждый закоулок под мостом и вокруг — не оставляя ни сантиметра. Но когда солнце опустилось за горизонт, и мост погрузился в густую вечернюю темноту, результат оставался пугающе пустым: ничего. Ни следа. Только мутное, неумолимое течение, безжалостно размывающее берега, и вязкое молчание реки, которая не желала раскрывать своих тайн. Весь день Феликс провёл у воды, на берегу, не отходя ни на шаг. С самого утра до позднего вечера он безостановочно вглядывался в гладь, ловя каждый звук, каждое колебание. Он надеялся на любую весть, хоть на крупицу информации. Каждые десять минут он переспрашивал спасателей о ситуации — как мантру, как молитву, надеясь услышать хоть что-то новое. Его взгляд уже начинали избегать — ответ был неизменным: «Ничего». Он отказывался уходить. Стоял у перил, словно привязанный невидимыми цепями, ожидая, что вот-вот кто-то закричит — что найден хоть какой-то след: знак, кусок одежды, зацепка, она. Но ничего не было. Пустота вокруг только усиливала отчаяние. Чонину с трудом удалось уговорить его уехать, почти силой усадив в машину. Тело Феликса было натянуто, как струна, взгляд — пустой и исступлённый. Они отъехали от моста, оставляя позади ледяную тьму и неведомое, что давило на грудь тяжелее камня. Он сам не знал, как реагировать. Радоваться тому, что её не нашли мёртвой? Ведь за столько времени под водой выжить невозможно. И всё же… Он ничего не знал. Где она? Жива ли вообще? Эта неизвестность сжимала сердце сильнее, чем страх, сильнее боли. Не было ничего, на что можно было бы опереться, кроме холодного, глухого ожидания, которое пожирало его изнутри. Несмотря на довольно поздний час, Чонин всё же решил созвать совет. Дела не ждали. События последних суток становились всё более угрожающими, и тянуть дальше было уже невозможно. К тому же за день накопилось слишком много заминок, вопросов без ответов, тревожных сигналов — и каждая минута промедления могла обернуться роковой ошибкой. Феликс сидел в переговорной. Большая комната со стеклянными стенами, холодная в своей роскоши. Тёмное дерево стола отражало резкий свет ламп, беспощадно падавший сверху, подчёркивая усталость на лицах присутствующих. Кожаные кресла выстроились в идеальном порядке — словно на сцене, где у каждого своя роль. Присутствовали не только члены верхушки, но и их заместители — тени, всегда рядом, всегда начеку. Из знакомых лиц Феликс видел лишь Ли Ноу — сосредоточенного и строгого, Чанбина — мрачного, с тёмными кругами под глазами, Хёнджина — с осторожно сдержанным выражением лица. И, конечно, Чонина. Тот сидел прямо, спокойно, почти непроницаемо, хотя Феликс чувствовал — напряжение в нём едва сдерживается. Других он видел лишь несколько раз мельком — на мероприятиях, по видеосвязи, в отчётах. Лично не знаком, хотя имена, обязанности и назначения знал — положено. Но сейчас между ними не было ни иерархии, ни формальностей. Была лишь пустота — физическая, в креслах, и невидимая, в мыслях каждого. Все члены верхушки были на местах — каждый на своём, как фигуры на шахматной доске. Все, кроме троих. Кресло во главе стола — пустое. Её место. И ещё одно — справа, всегда рядом с ней — место Кристофера. Третье место почти всегда оставалось пустым — один из членов верхушки снова не пришёл, как это часто бывало. Он редко появлялся на собраниях. А вот его заместитель, как всегда, занимал своё место. Феликс сидел среди них, но словно за стеклом. Не участник, не наблюдатель — что-то среднее. Пальцы переплетены в замок на коленях, плечи слегка сутулые, взгляд скользил по деталям: по фактуре отполированного дерева, по нервным пальцам Чанбина, барабанящим по столу; по тусклому блеску часов на руке Ли Ноу; по синеватому свету монитора в конце зала, который молча горел, отражая графики, карты, данные, сейчас никому не важные. В голове — тишина. Не привычная, спокойная, а глухая, навязчивая. В груди — тяжесть, словно камень, который нельзя ни выговорить, ни выдержать до конца. Никто не говорил. Атмосфера в комнате была натянута, как струна. Все молча обменивались короткими взглядами, в которых читалось больше вопросов, чем ответов. И тогда Чонин встал. Его движение было неспешным, но уверенным, его голос — ровный, глухой, словно выстрел в тишине — разрезал напряжённый воздух, застывший между стенами переговорной. — Думаю, вы знаете, зачем мы здесь все собрались. Все взгляды повернулись к нему. Кто-то наклонился вперёд, кто-то, наоборот, откинулся в кресле, скрестив руки. Феликс подсознательно выпрямился. Привычка. Защитная реакция. Чонин коротко щёлкнул по планшету, и на большом экране появилось видео. С обычного регистратора. Зернистое ночное изображение. Феликс невольно затаил дыхание. Тёмная дорога. Свет фар растекается пятнами. Внедорожник впереди — её. Он узнал его не по номеру — по движению, по плавной линии, по тому, как он шёл по дороге — уверенно, с характером. И вдруг — рывок. Сзади, с левого бока, другой внедорожник резко обгоняет. Машина стремительно сравнивается с авто Соа, и в следующий момент — резкий манёвр. Водитель второго внедорожника поворачивает вправо целенаправленно, с агрессией. Удар. Машина Соа содрогается, её резко выбрасывает в сторону. Колёса резко меняют траекторию, кузов бьётся о металлическое ограждение моста. Но оно не выдерживает. Машины сталкиваются боками ещё раз. Толчок достаточный, чтобы вытолкнуть обе за пределы дороги. Ограждение летит в сторону, словно смятый проволочный прут. Оба внедорожника падают. Камера успевает зафиксировать, как чёрные кузова вместе с искрами исчезают за кадром, в темноте реки. Один мерцающий отблеск фар — и всё. Экран гаснет. Тишина нависает, словно бетонная плита. В комнате воцарилась такая глубокая тишина, что казалось — слышно, как щёлкает электрика в лампах. Чонин выключил запись. Никто не пошевелился. — Это было в 01:59, — наконец сказал он ровным голосом, без эмоций. — Соа отправилась на встречу, но до места не добралась. С камер парковки подтверждено: служебную машину, которая её подрезала, вёл Кристофер. По залу прокатилась волна приглушённых шёпотов. Кто-то удивлённо вздохнул, кто-то зашуршал бумагами, кто-то начал нервно постукивать пальцами по столу. Несколько фигур обменялись короткими взглядами — напряжёнными, подозрительными. — Обе машины были пусты, когда их нашли, — продолжил Чонин, не обращая внимания на реакцию. — Ни тел, ни следов. Ничего. На данный момент они оба — пропавшие без вести. Поиски продолжаются, пока не появится хоть малейшая зацепка. Я лично возглавляю расследование и прошу всех присутствующих воздержаться от распространения этой информации. Понятно, рано или поздно это всплывёт наружу, но чем позже — тем лучше. Все снова замерли. Феликс не отводил взгляда от пустого пространства перед собой. Он ничего не сказал. Ни слова. Лицо не дрогнуло. Не отреагировало. Но внутри всё горело. Ему казалось, что это не реальность. Что он смотрит на всё это со стороны, словно через стекло. Будто это чья-то чужая боль. Чужой страх. Чужая жизнь. Но каждый раз, когда он моргал — боль не исчезала. Это был его кошмар. И он не мог из него проснуться. — Мы не можем оставить организацию без руководства, — продолжил Чонин, и на этот раз в его голосе не было ни тени сомнения. Лёд, закалённый огнём. — До выяснения обстоятельств, на место Кристофера временно назначается Чанбин, как его правая рука. Он имел доступ ко всем его делам и знает внутренние процессы. Обязанности Селесты будут распределены между членами руководства. — То есть... — проговорил Хьонджин. — Вся организация временно без главы? — Она не без главы, — коротко перебил Чонин. — Мы здесь. Мы держим структуру. Мы не позволим ей рухнуть. — Селеста могла контролировать десятки направлений одновременно, — холодно заметил Ли Ноу. — Сомневаюсь, что мы сможем работать с такой же эффективностью. — И всё же выбора у нас нет, — спокойно ответил Чонин, слегка наклонившись вперёд. — Её нет. И пока мы не знаем, что с ней — мы не имеем права остановиться. Если мы дадим слабину, мы потеряем всё, что семья Чхве строила годами. Несколько человек кивнули. Кто-то вздохнул, кто-то начал что-то записывать в блокнот, проверять данные на планшетах. Кто-то ещё что-то прошептал кому-то на ухо. Механика большого механизма запускалась снова. Безэмоционально. Холодно. Как и должно быть. Феликс сидел молча. Он не вмешивался. Не спорил. Не соглашался. Он просто сидел — неподвижно, почти отстранённо. Он знал: организация не остановится. Она не имеет права. Она поглощает всё — даже боль. Но он видел лишь её место. Центральное. Пустое. Неуловимо застывшее, словно она только что встала и вот-вот должна вернуться. И он не мог отвести глаз. Её тень была повсюду. В том, как Чонин говорил спокойно, но твёрдо. В том, как Феликс держал спину ровной, как она когда-то его учила. Даже в том, как все молча принимали новую реальность — без слов, без истерик, без отчаяния. Но он знал: для него её отсутствие было не просто изменением структуры. Это был разлом. Пустота, в которую он падал с каждой минутой всё глубже. Уже было за полночь. Её кабинет утопал в полумраке — без искусственного освещения, лишь слабое мерцание городских огней сквозь большие окна ложилось на пол, на стены, на край стола. Феликс сидел за её столом. Глаза были закрыты, руки лежали на холодной деревянной поверхности. Он не плакал. Не кричал. Не разбивал ничего об стены. Пустота внутри была глубже любого гнева. Но внутри, под этой тишиной, пульсировало нечто твёрдое, непоколебимое: она жива. Он не мог это объяснить. Просто знал. Чувствовал. Соа — нет, Селеста — не из тех, кто просто исчезает. Она не могла уйти так. Не она. Вдруг двери щёлкнули. Тихо, почти неслышно. Он открыл глаза — не резко, а медленно, без тревоги. Там стоял Чонин. Его фигура была тёмной на фоне коридорного света. Он замер, заметив Феликса, но уже через миг вздохнул и без слов вошёл в кабинет, мягко закрыв за собой дверь. Феликс молча следил за ним. Что ему здесь нужно? В кабинете Соа. В такой час. Чонин прошёл вперёд и сел напротив, на место, где обычно сидели те, кого она принимала. Кресло скрипнуло, но он не обратил внимания. Его взгляд скользнул по столу, затем остановился на Феликсе. — Тебе тоже... показалось это странным? — спросил тихо, без прямых вступлений, без объяснений. — Кристофер. Верный ей до костей. И тут — такое. Феликс молчал. Его брови едва сошлись. Мысли, которые весь день кружились где-то на периферии сознания, вдруг сместились в центр. Он не думал об этом раньше. Не хватало сил. Но слова Чонина были словно брошенный камень в стоячее озеро. Странно. Действительно странно. Кристофер, который никогда не возражал Соа, никогда не шёл против неё. Пёс на цепи — её цепи. И вдруг подрезает её машину на мосту? Феликс наклонился вперёд, опираясь руками на край стола. Впервые за день в его взгляде появилось не просто болезненное опустошение, а сомнение. — Как думаешь, зачем Кристофер так сделал? Вопрос Чонина повис в воздухе, словно дым над угасшим костром. Феликс не ответил сразу. В груди сжалось, мысли путались, как клубок ниток. — Я… не знаю, — наконец произнёс он, не избегая взгляда, — но я, почему-то, не верю, что он предал. Чонин медленно кивнул, задумчиво. Его губы сжались в тонкую линию, а потом исказились горькой, почти измученной улыбкой. Он покачал головой. — Кто кто, но не Кристофер, — сказал он. — Он скорее бросится под пулю, чем предаст Соа. Я его знаю. Я был с ними с его начала. Феликс отвёл взгляд в окно. Город за ним жил своей жизнью — молчаливой, дрожащей, далёкой. Мягкий свет пробивался сквозь стекло, ложился пятнами на его лицо, растворяясь в тени. Он глубоко вдохнул, словно пытаясь очистить голову, собраться. — Может… из-за чувств? — предположил он тихо, осторожно, словно сам не верил своим словам. — Если бы только… — вздохнул Чонин, опуская взгляд на пол. — Но нет. Думаю, он что-то узнал. И действовал. Пальцы Феликса невольно сжались, словно пытаясь удержать что-то нематериальное, ускользающее из-под контроля. Его голос, когда он заговорил снова, был хриплым и тихим — усталым до предела: — А если это был не он? Чонин поднял на него взгляд, внимательный, но слегка настороженный. — Ты имеешь в виду… кто-то другой за рулём? — переспросил он медленно, словно пытаясь привыкнуть к самой мысли. — Да, — кивнул Феликс. — Не сходится, — сразу отозвался Чонин, слегка покачав головой. — По таймингам всё совпадает. От момента, как он выехал с парковки, до самой аварии — слишком короткий промежуток. Он просто физически не мог передать руль кому-то другому. За рулём был именно он. Чонин замолчал на несколько секунд, словно взвешивая, стоит ли говорить дальше. На его лице появилась тень сомнения. Он провёл рукой по челюсти, вздохнул. И тогда, медленно, чётко, словно приговор, сказал: — На записях с парковки видно: он выезжал резко, почти врезался в стену. Сильно нервничал. Постоянно звонил кому-то — не смог дозвониться. Мы проверяем, кому именно. Но, кажется, тогда он уже понял, что что-то не так. Феликс покачал головой. Это не укладывалось в его представление о том, что произошло. — Но почему так? — спросил он напряжённо. — Почему не предупредил? Не остановил её раньше? Почему… Слова застряли в горле. Он проглотил их, не договорив. — Возможно, не было времени, — тихо произнёс Чонин. — Может, он узнал в последний момент. Понимал, что не успеет. И сделал единственное, что мог… Он снова замолчал. На несколько секунд в кабинете не осталось ничего, кроме глухого, тяжёлого молчания. — Это лишь теория, Феликс, — наконец сказал он. — Мы не знаем. Никто не знает, что там на самом деле произошло. Мы ищем. Проверяем каждую камеру. Но всё очень… странно. Как будто кто-то очень не хочет, чтобы мы узнали правду. Феликс снова посмотрел в окно. Город всё ещё мерцал. За стеклом — движение, жизнь. А здесь — тишина. Она снова опустилась на кабинет, тяжёлая, неподвижная. Как ночь перед бурей.