РАЗРУШЕННЫЕ

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      С тех пор как они втроем вернулись в Двенадцатый, время потеряло для Хеймитча всякий смысл. Не то, чтобы и раньше оно имело для него какое-то особое значение, в течение двадцати пяти лет его вполне устраивало пропивать свои дни. Но, когда Игры все еще были ежегодным мероприятием, у него, по крайней мере, была какая-то привязка ко времени. А теперь он существует только ради ощущения алкоголя, который привычным образом разливается по пищеводу, насыщая его бедную печень, которая едва пережила участие в Бойне и восстании.              Дом Эбернети отделен от домов Китнисс и Пита двумя пустыми домами, но расстояние достаточно небольшое, и, пока он ухаживает за своими гусями, то может слышать их крики. В основном, это ЕЕ вопли, потому что Мелларка гораздо труднее вывести из себя; иногда ссоры бывают недолгими, но случается, когда они продолжаются до самого утра, пока ее голос не становится сиплым.              Каждую ночь, когда Хеймитч оказывается на дне очередной бутылки, он думает о них двоих. О ней. И о том, сколько усилий она прикладывает ради Пита. Китнисс чувствует себя ответственной и именно поэтому так старается. Она пытается дать Питу то, чего он заслуживает — любовь.              В тех редких случаях, когда у Эбернети хватает сил выйти из дома, он навещает их, и они проводят день, разговаривая о том, как идет восстановление Двенадцатого, об открытии осенью новой школы и другом глупом дерьме, на которое ему, честно говоря, наплевать. Но это дает им всем ощущение нормальности, а после всего, что произошло, подобного слишком не хватает.              Китнисс всегда наблюдает за Питом. И, кто-то посторонний мог бы спутать это с чем-то глубоким. Но он, Хеймитч, точно знает, что она всего лишь оценивает его следующий шаг, — почти таким же образом она изучала трибутов на обеих своих Играх. Настороженная, на взводе, каждое движение слишком быстрое и отрывистое. В каком-то роде, Эвердин все еще играет: слишком громко смеется над его шутками, слишком часто прикасается к нему, — Эбернети же за всеми этими ужимками ясно видит, как сильно она хочет отстраниться. Просто побыть собой, а не той девушкой, которую: — «Пит заслужил за то, что с ним сделали». — Хеймитч всегда видел ее насквозь. Усилия уже сказываются на ней; усталость образовала фиолетовые полумесяцы под ее глазами, а те мышцы, которые она приобрела во время Игр и Революции, исчезли; от Китнисс остались лишь плоть и кости, все тело — сплошные острые углы.              Хеймитч не винит Пита. Мелларк — нормальный парень, и он просто хочет быть счастливым, двигаться дальше, оставить позади свое мрачное прошлое ради чего-то лучшего и светлого. У Пита есть нечто, что, по мнению Хеймитча, может быть дано только богом, — способность сохранять надежду. Мелларк потерял всю свою семью во время восстания, перенес ужасные пытки в Капитолии, не говоря уже о двух Играх — и все же он по-прежнему надеется. И улыбается. И смеется. И любит.              А Китнисс уже давно не смеется. Даже не улыбается по-настоящему. И, конечно же, не любит. После Прим она, вероятно, больше никогда по-настоящему не полюбит другого человека. Но изо всех сил старается подражать Мелларку — как и во время своих первых Голодных игр, Эвердин устраивает хорошее шоу. Трудно сказать, верит ли Пит во все это — скорее всего, верит или действительно хорошо умеет убеждать себя. Но Хеймитч знает Китнисс: они с ней из одного теста.              Он наблюдает, как день за днем она деградирует: быть легендарной Сойкой-пересмешницей, принадлежать Питу и продолжать существовать после смерти Прим — все это сжирает ее изнутри. Эвердин старается ради Мелларка, но не может быть тем, чего он хочет; не умеет быть той, в ком он нуждается.              Хеймитч думает, не сказать ли им об этом. Поговорить, например, с Питом. Или с ней. Но слова — как и люди, — никогда не были его сильной стороной, поэтому он просто пьет и наблюдает, точно так же, как делал с каждым своим трибутом бесконечные годы менторства. Он наблюдает, пьет и ждет, разобьется ли Эвердин или — о, ирония судьбы, — удивит его так же, как удивляла во всех других аспектах своей короткой, жестокой жизни.              Но Китнисс ни во что не верит. Ни в него. Ни в Пита. И, уж точно, не в «надежду».       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

             Китнисс прекращает попытки за пару недель до первой годовщины смерти Сноу — всему приходит конец в один из будних вечеров и сопровождается особенно громкими воплями семьи Эвердин-Мелларк. Дело не в том, что ей наплевать на Пита или что она не хочет быть с ним; Эбернети уверен, что ей не наплевать — это очевидно. Но их прошлое цвета крови, и Мелларк хочет забыть все и когда-нибудь быть счастливым, а Китнисс... уверена, что никогда не сможет быть счастливой. Не сможет забыть. Прямо, как сам Хеймитч.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

             В ночь после ссоры она входит в дом Хеймитча без стука. Он при ее появлении едва отводит взгляд от телевизора, покачивая бутылку вина взад-вперед указательным и средним пальцами. На данный момент все трансляции в Панеме посвящены восстановлению страны в условиях демократии, свободы, раскрепощенности, любви, мира и бла-бла-бла.              Эбернети слишком пьян, чтобы полностью воспринять вторжение. Он слушает, как Китнисс роется в его холодильнике; из кухни доносится характерный звон стекла, и поворачивает голову, когда она, наконец, появляется в гостиной, держа в каждой руке по бутылке. Ее волосы распущены, темные локоны свободно спадают на плечи, и она выглядит действительно худой. Как скелет. Это тревожно, потому что Эвердин выглядит хуже, чем когда-либо; ее щеки ввалились, а кожа на локтях так туго натянута, что он не удивится, если кости прорвут ее насквозь.              Поворачиваясь обратно к телевизору, Хеймитч запрокидывает голову и делает глоток; знакомое жжение пробегает по его горлу. Он прикрывает веки и чувствует, как жидкость собирается у него в животе. Успокаивающе. Тепло. Почти дружелюбно. И это смягчает остроту его мыслей ровно настолько, чтобы сделать их терпимыми.              Когда он снова открывает глаза, Китнисс откупоривает пробку, с любопытством нюхает содержимое, а затем тоже делает глоток. Ее лицо морщится, и она закашливается.              Эбернети раздумывает, не спросить ли ее: — «Когда ты в последний раз ела? Сколько времени прошло с тех пор, как ты полноценно высыпалась?» — Но она совершеннолетняя, а он ей не мать. Даже больше не ее ментор. И едва ли друг. В основном, он просто сосед, не знающий меры в выпивке.              Он не спрашивает о Пите. И вообще ничего не говорит. Просто позволяет ей побыть в тишине, но не в одиночестве, и откуда-то знает, что это все, чего она сейчас хочет. В основном поэтому он не мешает ей напиться до бесчувствия, потому не может сказать или сделать что-то, чтобы дать ей почувствовать себя лучше.              Китнисс начинает дремать где-то в начале третьего ночи. Хеймитч рассматривает ее, свернувшуюся калачиком на другом конце дивана, несмотря на то, что он более чем достаточно длинный, чтобы она могла вытянуться. Ее рот слегка приоткрыт, а тонкая полоска волос прилипла ко лбу в форме маленькой буквы s, однако, даже во сне она не выглядит расслабленной. Между ее бровями зияет глубокая расселина, а руки, крепко прижатые к груди, стиснуты в кулаки.              К тому времени, как Эбернети засыпает, ночь уже переходит в утро, и ему снится Китнисс.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Просыпаясь, в какой-то момент Хеймитчу кажется, что одному из его гусей каким-то образом удалось забраться в дом. Иначе, он не понимает, чем может объяснить странный звук, который слышит?              Его глаза медленно открываются, а зрачки болезненно сужаются от луча послеполуденного солнечного света, бьющего в глаза. Он поднимает руку, чтобы отгородиться, и затуманенным взглядом ищет источник шума.              Эбернети удивляется, увидев в своей гостиной не гусыню, а плачущую Китнисс. Она вцепилась зубами в угол одной из диванных подушек в попытке заглушить рыдания, но они все равно получаются громкими, и ее тело сотрясается в конвульсиях, как будто ее бьет током.              «Как она сюда попала?» — Хеймитч сосредоточенно прищуривается, терпеливо ожидая, когда всплывут воспоминания, и вскоре они, действительно, возвращаются к нему — нечеткими и не хронологически расположенными фрагментами.              Он умудряется заставить себя встать. Шатается, почти падает, но удерживает равновесие, одной рукой ухватившись за боковину дивана. Другой рукой Эбернети проводит по своим волосам медового цвета. Глаза Китнисс зажмурены, челюсть сильно вдавливается в подушку, и она все никак не успокаивается. Он не знает, что делать; Хеймитч не умеет утешать или сострадать. Он знает, что такое алкоголь. Он знает, как заставить себя забыться на несколько часов, заглушить себя, но он не знает объятий, сочувствия или добрых слов. А сейчас именно эти вещи ей и нужны. У Пита это хорошо получается. Но не у Хеймитча.              Но она не с Питом. Она здесь, с ним, в его доме, и совершенно, блядь, сходит с ума, а он должен что-то с этим сделать.              Китнисс — поскольку он уже проснулся, и больше нет причин пытаться вести себя тихо, — начинает выть. Из нее рвутся ужасные звуки, из-за которых Эбернети хочет пойти на кухню, чтобы принести ей воды, но она останавливает его. Со скоростью, которую он наблюдал в ее Играх и во время Революции, рука Китнисс взлетает, и тонкие пальцы крепко сжимаются вокруг его предплечья. Хеймитч останавливается. Лицо Эвердин медленно поднимается от подушки; щеки в пятнах и мокрые, глаза красные, опухшие и буквально говорят: — «Останься». Нет, они умоляют, — но Хеймитч накрывает ладонью ее пальцы и пытается придать себе ободряющий вид, хотя у него мало практики в этом, и он не уверен, выходит ли подходяще к случаю.              — Я принесу тебе воды, — медленно произносит он, поднимая брови в безмолвном вопросе: может ли он сделать это для нее. Китнисс с трудом сглатывает, один раз кивает, и Эбернети начинает уходить — ее пальцы удерживают его, пока он не оказывается слишком далеко, и тогда ее рука ложится на край дивана.              Когда он возвращается, она все еще плачет, но теперь это тот жуткий, беззвучный плач, когда слезы капают, но лицо не морщится. Ее глаза остекленели и устремлены куда-то вдаль.              Хеймитч снова садится рядом с ней, достаточно близко, чтобы их бедра соприкасались; одной рукой он обнимает Китнисс за узкие костлявые плечи, а другой держит стакан. Она поднимает руки, берет стакан и рассеянно отхлебывает. Он наблюдает, как подрагивает ее горло, когда она глотает. Слеза скатывается с подбородка и падает в стакан, но рябь исчезает, не успев сформироваться.              — Ты пыталась, солнышко… — Голос Хеймитча едва слышен, это хриплый шепот. Телевизор включен, на заднем плане радостно смеющихся детей, но все, что он все равно слышит сдавленный всхлип Китнисс, когда она медленно наклоняется к нему. Его рука крепче обнимает ее, пока ее макушка не утыкается ему под подбородок. — Ты сделала все, что могла…              — Я просто… — Эвердин тяжело и быстро выдыхает, так сильно сжимая стакан в руках, что Хеймитч боится, как бы он не треснул в ее хватке, — я просто не могу быть такой, какой он хочет меня видеть, а он… он такой хороший! Хеймитч, ты же знаешь, насколько он хороший…              — Я знаю.              — Он хороший, а я нет. Я не хорошая. Он заслуживает кого-то хорошего. И целого.              Эбернети хмуро косится на нее, но видит только волосы.              — Тогда кого заслуживаешь ты?              Китнисс издает какой-то звук, похожий на фырканье, который выражает ее полное пренебрежение к этому вопросу.              — Никого, — отвечает она прерывающимся от слез голосом.              Он несколько раз проводит ладонью по всей длине ее позвоночника медленными поглаживаниями.              — Ну, — начинает Хеймитч, отстраняясь достаточно далеко, чтобы заглянуть ей в лицо. Она смотрит в свой стакан, из ее носа ползет струйка соплей. Он берет ее за подбородок и приподнимает его, пока ее глаза неохотно не находят его взгляд. — У тебя есть я. Я вряд ли хорош, но у тебя все равно есть я.              К его удивлению, на ее лице появляется что-то вроде улыбки. Она вытирает нос рукавом рубашки и делает еще глоток из стакана, прежде чем наклониться и поставить его на пол.              Несколько минут они тупо смотрят в телевизор; на этот раз показывают какие-то новые ролики или, может быть, Хеймитч был так пьян, что забыл некоторые из них.              — Прости, — в конце концов говорит Китнисс.              — За что?              Она пожимает плечами.              — Врываюсь. Пью твою дрянь. Обливаю соплями твой диван.              Он криво ухмыляется.              — Как будто мне когда-либо было дело до всего этого. Кроме того, это же ты, — он сжимает ее плечо, — так что, я не возражаю.              Китнисс снова улыбается. Это улыбка совсем слабая и гаснет почти сразу, но Хеймитч ловит ее и сохраняет в памяти, потому что может пройти очень много времени, прежде чем он снова увидит от нее хотя бы намек на что-то похожее. Однако ее глаза не отрываются от его глаз, и Эбернети не может заставить себя отвести собственный взгляд, потому что, хотя она выглядит дерьмово и демонстрирует больше слабости — или силы? — чем он когда-либо видел в ней, но она все равно — Китнисс. И ему всегда было легко смотреть на нее.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

             Она проводит день в его доме и готовит довольно сносную утку с картофелем, которую они запивают бокалом вина. Они едят, пьют и смотрят по телевизору, как Панем восстанавливается, и больше почти ничего не говорят, но в тишине уютно и непринужденно. Несколько раз Китнисс снова начинает плакать, и он обнимает ее, пока она не приходит в себя. Ему больно видеть, как Сойка-пересмешница распадается на части в его руках, но сама Китнисс ведь никогда и не была готова стать символом восстания; она — просто сломленная маленькая девочка, от которой все требовали слишком многого, и теперь она с пугающей скоростью распадается на мелкие куски. На самом деле, чего они ожидали?              Как только небо начинает темнеть, Китнисс встает. На мгновение неловко замирает, уставившись в телевизор и закусив губу, бросает быстрый взгляд в сторону входной двери. Когда она поворачивается к Хеймитчу, он наблюдает за ней.              — Тебе не обязательно уходить. — Он рассеянно теребит вылезшую нитку в диванной подушке.              Китнисс кивает. Ее руки скрещены на груди, а хрупкие плечи дрожат. Эбернети быстро поднимается на ноги, ожидая, что она снова разразится слезами, но на этот раз ей удается сохранить самообладание.              — Я хочу немного побыть одна. — Она смотрит на него, проводя тыльной стороной ладони по мокрой щеке. — Но я вернусь, потому что ты… — Эвердин вздрагивает, качает головой и смотрит в сторону темных окон, — ты — все, что у меня есть, — заканчивает она, шмыгая носом.              — Иди сюда…              Ее глаза закрываются. Не нуждаясь в том, чтобы видеть, она поворачивается и бросается в его распростертые объятия. Он обнимает ее, тихо шепчет на ухо и гладит по волосам, пока дрожь не утихает настолько, что Китнисс может стоять самостоятельно. Она ощущается такой хрупкой в его руках, как будто он в любой момент может раздавить ее, и трудно поверить, что в прошлом году она возглавила восстание.              — Я буду здесь, — шепчет Хеймитч, — буквально через дорогу от тебя. Заходи в любое время, солнышко. Дверь всегда открыта.              — Спасибо тебе, — говорит она в его теперь влажную шею. Он оставляет быстрый поцелуй у нее на лбу, а затем Китнисс уходит.              Эбернети подходит к окну и смотрит, как она переходит улицу, потому что он просто хочет убедиться, что она благополучно доберется до своего дома, и, Господи, неудивительно, что ему снова хочется выпить — забота отнимает у него много энергии, а чувства истощают его.              Хеймитч опускается на диван. В его доме пахнет жареным мясом и Китнисс — смесью чего-то похожего на землю и ароматизированного мыла, которое продают в городе.              И из-за мыслей о мыле ему приходит в голову, что он, вероятно, отчаянно нуждается в хорошем мытье, и, собравшись с силами, Эбернети тащится в ванную, где раздевается и сидит под обжигающим жаром почти час. Он бреется, надевает чистую одежду и возвращается к своему окну. В спальне Китнисс горит только одна лампа, и он подозревает, что в данный момент она зарылась в одеяла и кричит, надрывая горло.              Он думает о том, чтобы пойти к ней или, по крайней мере, воспользоваться телефоном, к которому до этого никогда не прикасался, но на ум не приходит ничего, что можно сказать «по делу», а ей сейчас не нужны пустые разговоры.              Кроме того, она и сама знает, где его найти. Если захочет.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Два дня спустя Китнисс стучит в его дверь.              — Солнышко, — приветствует он, на его губах появляется улыбка, — а я думал, ты перестала стучать.              Она не отвечает на выпад.              — Мне нужна твоя помощь.              Хеймитч хмурится. Сегодня Эвердин выглядит немного лучше; но по-прежнему так, будто он может свалить ее с ног одним чихом, а фиолетовые мешки под глазами стали немного темнее, хотя ее лицо не красное, и она держится довольно уверенно. Он смотрит ей за спину, на ее дом и на тот, который она раньше делила с Питом.              — С чем?              — Мне нужно забрать свои вещи. — Китнисс сглатывает. — ЕГО там нет. ОН уехал в город, я наблюдала за ним… Но не знаю, сколько у нас времени…              — Как долго ты планируешь избегать Пита? — Хеймитч разворачивается и идет на кухню, доставая из-под раковины несколько пакетов, прежде чем вернуться ко входной двери. Китнисс не двигается и не выглядит готовой ответить, но он и не настаивает.              Бывший дом Эвердин-Мелларка, как и другие дома в Деревне Победителей, слишком большой и чересчур роскошный для таких людей, как они, но здесь, по крайней мере, их никто не беспокоит в отличие от городской части Дистрикта.              Он немного сбит с толку — почему она не может сделать это сама? — но Китнисс невольно отвечает ему на этот вопрос, как только они поднимаются наверх: Эбернети следует за ее напряженным взглядом к закрытой двери, и ему требуется минута, чтобы понять, что там, должно быть, их спальня. Он снова поворачивается к ней, и она сосредотачивается на том, чтобы нормально дышать и смотрит в пол.              — Я возьму твою одежду. Там есть что-нибудь еще, что тебе нужно?              Эвердин качает головой, а затем, внезапно, начинает смеяться. Она прислоняется к стене коридора, опустив голову; ее плечи трясутся от смеха, и Хеймитч настороженно изучает ее, убежденный, что она все-таки сошла с ума. Он приоткрывает рот, чтобы спросить, все ли с ней в порядке, но Китнисс заставляет его замолчать, ударив сжатым кулаком в стену позади себя.              — Я выжила в двух Голодных играх, сражалась на войне и сто раз смотрела смерти в лицо, но не могу зайти в долбаную спальню! — Эвердин снова смеется, но на этот раз вымученно, болезненно, и вскоре она просто плачет, прижимая тыльную сторону ладоней к глазам и сгибаясь в талии и рискуя не удержать равновесие. Хеймитч берет ее за плечи и позволяет вместо этого прислониться к его груди.              Он ждет, пока пройдет самое худшее, прежде чем заговорить.              — Ты права. Но все в порядке. Тебе не обязательно быть сильной все время.              Китнисс трясет головой, уткнувшись ему в грудь, и бормочет что-то неразборчивое.       Эбернети слегка отстраняется.              — Что?              Китнисс поднимает голову и шмыгает носом.              — Я сказала, что обычно от меня ждут именно этого.              Он пытается улыбнуться, но его глаза остаются печальными, потому что, чтобы он ни сказал, ее короткая жизнь действительно, была не чем иным, как одной трагедией за другой.              — Тебе не нужно ничье разрешение, ладно? Ты в безопасности. Теперь. — Он берет один из пластиковых пакетов из свертка в своей руке и передает его ей. — Подумай, где и какие вещи нужно взять, кроме тех что в спальне?              Китнисс размазывает по лицу влагу, еще раз швыкрает носом и принимает пакет, встряхивает его.              — Да, есть еще кое-что из вещей Прим. И мое охотничье снаряжение. — Ее взгляд вновь мечется к двери спальни, а потом к Хеймитчу. — Спасибо, что помогаешь мне.              Она выглядит такой искренней, что ему физически больно смотреть на нее. Он просто кивает и, прежде чем войти в спальню, ждет, пока Китнисс спустится вниз.              Дом в целом устроен как и его собственный, но зеркально. И тут намного опрятнее. Кровать аккуратно застелена, воздух пахнет лимонным очистителем. Эбернети задерживается в изножье кровати и пытается представить Китнисс, спящую на ней с Питом, который обнимал бы ее со спины. Китнисс в чем-то шелковистом…              «Нет, — поправляет себя он, — она бы никогда такого не надела. Возможно, выбрала бы шорты и майку без рукавов, чтобы было удобно в ней спать».              Вероятно, Китнисс спит с распущенными волосами, наполовину откинув одеяло, обнажая участки кожи, которых он никогда раньше не видел. Поясница, живот, задняя поверхность ног…              Хеймитч резко отворачивается и двигается к комоду. Нетрудно найти ее одежду, и этих вещей, на самом деле, не много. Его большой пакет заполняется едва ли наполовину, когда остается только одежда Пита, так что, не затягивая, Эбернети закрывает за собой дверь спальни и спускается по лестнице.              Ему хочется выпить. Что-то внутри его груди пульсирует и причиняет боль, и Хеймитч не хочет анализировать что это такое, и что это значит.              Он испытывает облегчение, увидев Китнисс уже готовую к выходу. Она выглядит более собранной, в одной руке держит свой лук, а в другой пакет с вещами Прим. Она ничего не говорит, когда они выходят из разрушенного семейного гнездышка.              На полпути к ее дому Хеймитч останавливается, и Китнисс, нахмурившись, оглядывается.              — Что? — Она поднимает брови.              Он поджимает губы.              — Я… — Эбернети смотрит через плечо в сторону своего жилища, — мне, пожалуй, нужно выпить.              — О. — Она хмуро глядит под ноги, а затем снова на Хеймитча. — Ну… ты можешь взять, что тебе нужно и прийти ко мне. Если хочешь.              — Хорошо. — Он передает ей пакет с одеждой и уходит быстрее, чем это необходимо, наслаждаясь уютной темнотой своего дома, как только добирается до него.              Эбернети быстро ныряет к себе на кухню, хватает первую попавшуюся открытую бутылку и делает столько глотков, сколько может, прежде чем ему нужно будет отдышаться — а это немало, поскольку у него за плечами многие годы практики.              Он не хочет думать о том, как выглядит Китнисс, когда она спит. И Хеймитч не хочет думать о страданиях Китнисс, потому что это напоминает ему о его собственных потерях, а он не хочет вспоминать ничего из прошлого. Никогда. До конца своей жизни.              Помнить — означает чувствовать, а чувствовать — это то, чего он изо всех сил старался избегать последние… Сколько?.. Все дни, месяцы и годы, начиная со своей собственной Жатвы…              Китнисс тревожит его. Не специально. Просто в силу того, что она такая, какая есть, а он чувствует слишком много всего сразу, когда дело касается ее. У них с ней всегда была особенная связь. Которая, как сорняк, который вовремя не заметили и не выпололи, пустила в нем корни.              Поэтому Хеймитч осушает одну бутылку и протягивает руку за второй — за второй ли? — и вдруг понимает, что на улице темно, и прошло несколько часов с тех пор, как он оставил Китнисс под предлогом, что собирается вернуться к ней. Но он слишком пьян, чтобы переживать из-за этого, поэтому он просто лежит на спине на кухонном полу.              И, блаженно, ни черта не чувствует.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Эбернети вытряхивает горсть семян жадным пернатым ублюдкам, которые захватили его задний двор. Гуси копошатся, сердито вопя и покусывая друг друга черными клювами. Они не обращают на него особого внимания, бросая только несколько непонимающих взглядов, прежде чем вразвалку двинуться дальше.              Он садится на траву, скрестив ноги, — возможно, прямо в их дерьмо, но не хочет проверять, — и некоторое время потеет на солнце, наблюдая за ними.              «Каким благословением было бы иметь мозговые функции арахиса и заботиться только о том, чтобы пожрать?» — Хеймитч почти завидует им.              Он фыркает и решает, что, если ему в голову приходят подобные нелепые мысли, то уже давно пора бы и выпить. Эбернети делает глоток из бутылки, которую, конечно же, прихватил с собой и откидывается назад, опираясь на локти. Когда он вытягивает босые ноги, смелый гусь с любопытством покусывает его пальцы, но ему быстро надоедает это занятие и после он устраивается в траве рядом с Хеймитчем, спрятав длинную шею под крыло.              Сам того не осознавая, Хеймитч погружается в череду видений — это нечеткие, выцветшие картинки из его Игр, которые начинают обжигать ему веки. Такое уже случалось раньше. Он делает несколько глотков и пытается смотреть на солнце, чтобы прогнать образы, но они остаются. Время и годы злоупотребления алкоголем лишило воспоминания некоторых деталей, например, Эбернети больше не может вспомнить в точности разговоры, или оттенок глаз Мэйсили, или почти не помнит ощущение боли, которая вспыхнула из-за того, что его кишечник начал выпадать из тяжелой раны. Но ее крики по-прежнему полны всеми оттенками — как будто она кричит прямо сейчас и, словно, никогда и не переставала, и Хеймитч помнит потрясенное выражение лица, с которым она умерла, когда топор вонзился ей в голову. Он также помнит, как его, тяжело раненного, уносили с Арены, а он желал умереть, и умолял врачей, которые лечили его раны: — Пожалуйста, пожалуйста, дайте мне умереть, пожалуйста…              И он прямо сейчас он ощущает, помнит, запах окровавленного дыхания президента Сноу.              И отвратительно подробно видит перед глазами все, что было потом. Его младший брат. И его мама. И его… Ленор… Он помнит все это, и не понимает, что кричит, пока гуси не начинают в панике реагировать на шум.              Эбернети заглушает свои крики еще одним долгим обжигающим глотком.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Он слышит свое имя.              Снова и снова.              Оно мутное и далекое, но звучит обеспокоенно, почти панически.              Хеймитч пытается оторвать голову от матраса, но череп слишком тяжелый.              Несмотря на то, что шторы в его спальне задернуты, все равно слишком светло, чтобы открыть глаза, поэтому он оставляет их закрытыми, постанывая в подушку. Его голова пульсирует, а тело чувствует себя так, словно он упал с высокого здания.              Еще раз. Вот. Его имя.              Хеймитч изо всех сил пытается вспомнить, где находится, потому что темнота под веками становится проекционным экраном для трансляции Игр, на котором он видит розовых птиц с острыми клювами, спешащих напасть.              — Мэйсили? — хрипит он. — Мэйсили!              — Хеймитч, где ты?              Он не может пошевелиться. Он пытается бежать, но тонет и не может заставить ноги делать то, что они должны. Он просто наблюдает, как Мэйсили пытается отмахнуться от птиц. Кричит, плачет.              Он видел, как она умирала тысячу раз, и все еще пытается спасти ее.              — Мэйсили!              — Хеймитч?              Нет. Это не Мэйсили. И это вытаскивает его из кошмара, врываясь в сознание так быстро, что он подпрыгивает, вцепляясь пальцами в простыни своей кровати.              Моргая сквозь густой туман сна, он поворачивается к открытой двери. Звук доносится снизу, и теперь, когда Эбернети проснулся, то слышит торопливые шаги и быстро открывающиеся и закрывающиеся двери. Его окликают еще раз, на этот раз на грани полной истерики.              Хеймитч выбирается из кровати. Ему каким-то образом удается скрыть наготу, сунув ноги в спортивные штаны, — не упав, благослови его Бог, — а потом он чуть несколько раз спотыкаясь, спускается по лестнице. На последних ступенях его равновесие не выдерживает — и он поскальзывается, тяжело падая на задницу.              Когда Китнисс находит его, он хватает ее за плечи, ощупывает и быстро осматривает тело — ищет сломанные кости или ножевое ранение.              — Ты в порядке? — Его голос звучит так же взволнованно, как и ее до этого.              Хеймитч находит ее взгляд, и она цепляется за его голые плечи, выглядя… успокоившейся? Его брови сходятся на переносице.              А потом она бьет его кулаком. Сильно, прямо в грудину.              Он морщится, отступая назад и собираясь спросить ее: — «Какого хрена это было», — когда она так же внезапно обнимает его. Эбернети моргает, гадая, выпил ли что-то особенно крепкое накануне вечером и снится ли ему сон? Он стоит и ждет, пока по комнате начнут кружить летающие слоны, потому что не знает, что, черт возьми, происходит.              — Ты — сукин сын! — говорит ему Китнисс, и ее лицо утыкается в его шею.              Хеймитч хмурится.              — Я в замешательстве.              Она делает глубокий вдох и частично отстраняется, хотя ее руки остаются на его плечах.              — Я думала, что ты умер.              Он моргает.              — Потому что я пропустил утреннюю пробежку и собрание книжного клуба? — Эбернети неопределенно указывает на себя, обнаженного по пояс и взъерошенного после очередной попойки перед сном. — Это то, что я делаю каждый день.              — Ты должен был дать о себе знать! Ты сказал, что сходишь за бутылкой и пропал на несколько дней! — Ее руки наконец опускаются. Облегчение, которое затопило ее раньше, сменяется чем-то злым. — Я дважды приходила и стучалась, но ты не ответил, и, в конце концов, я подумала, что у тебя наконец отказала печень.              Хеймитч хмурится еще сильнее. Он потирает затылок и громко вздыхает, прижимая руку к пульсирующему виску.              — Похоже, что я… — он пожимает плечами, — забыл.              Глаза Китнисс сужаются. Она качает головой, и от взгляда, которым она одаривает его, у него по коже начинают бегать мурашки.              — Ну, это здорово, Хеймитч. Просто фантастика. — Эвердин поворачивается к нему спиной. — Я говорю тебе, что ты единственный человек, который у меня остался, а ты… — Она снова качает головой, но уже направляется к двери. Хеймитч следует за ней. — Ты забываешь об этом! — ядовито заканчивает Китнисс, вырываясь на улицу.              Эбернети смотрит на открытую дверь, на яркий солнечный свет, который льется в его темный и грязный дом, и думает о вопящей от боли Мэйсили. Это зудит у него где-то слишком глубоко, чтобы он мог почесаться.              Его пальцы подергиваются.              Он хочет выпить.              Ему нужно выпить.              Ему должно быть наплевать, злится ли на него Китнисс.              Это не должно его беспокоить.              Потому что для него никто не имеет значения — все, на кого ему когда-либо было не наплевать, мертвы, а все остальные просто существуют, чтобы досаждать ему до чертиков, пока он, наконец, не сдохнет.              Хеймитч начинает поворачиваться к кухне, где его ждет спасение в бутылке, но останавливается. Сердце бешено колотится у него в ушах.              Он не мог спасти Мэйсили.              Китнисс, однако, все еще жива. Она прямо здесь.              И он тоже жив.              И ему не все равно. Что, в действительности, чертовски раздражает, но это правда.              — Китнисс! — Он не часто произносит ее имя, и это звучит странно, срываясь с его губ.              Она выглядит такой же удивленной, как и сам Хеймитч, когда оборачивается и видит, что он босиком выходит из дома на нескошенную лужайку. Он шагает прямо к ней, указывая пальцем на ее грудь. Он сумасшедший. Не обязательно из-за нее, но именно она заставляет его чувствовать и вспоминать то, что не дает ему спать по ночам, и хуже всего то, что это не всегда плохие вещи. Своей способностью восстать из пепла, как чертов феникс, и своей еще не до конца мертвой улыбкой, она делает его счастливее, чем Эбернети был за всю жизнь. И он хочет, чтобы она осталась.              Оказавшись почти вплотную к ней, он останавливается. Хеймитч хочет накричать на нее, сказать, чтобы она отвалила, но у него не получается выдавить из себя ни звука.              Он не может злиться на нее вблизи, особенно когда она смотрит на него так, словно он, действительно, что-то значит. Для нее.              Вместо гневных, горьких слов он произносит:              — Мне жаль, — Хеймитч делает глубокий вдох, проводит рукой по лицу и бормочет в ладонь: — но я же говорил тебе, что я — конченный человек.              Китнисс смотрит на него. Сегодня нет ветра, и становится по-настоящему жарко — или, может быть, это из-за того факта, что все вокруг будто усиливается всякий раз, когда он не выпивает, чтобы снять напряжение. И Эбернети уже ничего не хочет так сильно, как укрыться во влажной темноте своего дома, подальше от солнца и Огненной девушки.              — Ты собираешься покончить с собой, — говорит она, казалось бы, ни с того ни с сего. Ее взгляд полон тревоги.              Он не понимает, откуда это взялось, и не знает, что ответить, поэтому усмехается, защищаясь, и скрещивает руки на груди.              — Я пытаюсь это сделать уже двадцать пять лет, солнышко.              Это должно было прозвучать саркастично, как шутка, но даже он сам улавливает искренность или что-то в этом роде, и внезапно ему становится дурно.              Китнисс снова злится. Хеймитч, наверное, может пересчитать по пальцам одной руки, сколько раз они разговаривали, и она не сердилась на него.              — Ты, ты!.. — Ее кисти сжимаются по бокам в кулаки.              — Что? — Он фыркает, разводя руками. — Эгоистичный ублюдок? — Эбернети загибает один палец, отсчитывая. — Бесчеловечный? — Второй. — Жестокий? Безнадежный? Никчемный алкоголик? Убийца? — Он злобно ухмыляется ей. — Ты права, солнышко, и тебе придется попотеть, чтобы придумать что-то новенькое.              Губы Эвердин все еще сжаты в тонкую линию, но нахмуренные брови разглаживаются. Она смотрит в сторону своего дома, потом на его, потом снова на Хеймитча.              — Хороший, — говорит она.              Выражение воинственности тут же исчезает с его лица.              — Что?              Китнисс улыбается, явно довольная.              — Ты сказал, что мне будет трудно, — она пожимает плечами, засовывая руки в карманы джинс, — но я говорю: ты — хороший человек.              — Это что, какая-то психологическая чушь? — У Хеймитча разболелась голова, и он хочет заглушить ее всем количеством алкоголя, какое только сможет найти. — Хороший? Ты хотела сказать, ни на что не годный?              — Нет. Мы не лжем друг другу, помнишь? — Она подходит к нему и кладет руку ему на плечо. Ее прикосновение теплое. — Послушай, на этот раз я прощаю тебя за то, что ты забыл.              Эбернети закатывает глаза.              — Но тебе придется как-то загладить свою вину. Например… завтра пойдешь со мной на охоту.              На этот раз он фыркает так сильно, что чуть не падает, хотя уверен, что это больше связано с его похмельем и тем, что лужайка перед домом какая-то отвратительно неустойчивая.              — Отлично, спасибо за предложение, но я откажусь. — Он качает головой. — Я не охочусь.              — Я научу тебя.              — Нет.              — Хеймитч, пожалуйста. — В ее голосе слышится что-то раздраженное, и когда он смотрит на нее, она заламывает пальцы.              И тут до него доходит: она ищет, чем бы отвлечься. Ей нужно чем-то заполнить свое время, чтобы не думать о Пите, Прим, Играх, Революции или вообще о чем угодно.              — Почему ты не можешь охотиться одна? — Эбернети сожалеет о своем вопросе, как только это срывается с его губ, потому что то, как она отводит глаза, говорит ему, что Китнисс восприняла все по своему. — Я имею в виду, почему ты… почему ты хочешь, чтобы я пошел с тобой?              Ее рот приоткрывается, закрывается и открывается снова. Она смотрит на свои руки и ковыряет мозоли на ладонях, которые приобрела из-за использования лука.              — Я не знаю, — отвечает, наконец, Китнисс, пожимая плечами. Хмурится. — Неужели это так странно — поверить, что мне действительно нравится твое общество?              — Немного… — Он качает головой.              — Но, ты согласен? Когда? Завтра утром? В девять часов?              Хеймитч стонет при одной только мысли о том, что придется просыпаться до полудня.              — Я ничем не занимаюсь по утрам.              — Ты мой должник, между прочим. — Кривая улыбка расползается на ее губах, и она выглядит почти нормальной, почти в порядке, так что он не может заставить себя сказать «нет».              Когда он кивает в знак поражения, Китнисс уходит с высоко поднятой головой, торжествующая. Хеймитч ж чертыхается по дороге обратно в дом, но потом смеется и за весь оставшийся день выпивает всего полбутылки.              Он не знает, что это значит, но старается не думать об этом.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Долгие годы Эбернети делал все возможное, чтобы избегать леса, окружающего Двенадцатый; чаща слишком напоминает ему об Играх и его Арене. Это слишком нервирует. Он буквально может видеть горящие глаза львов с острыми, как бритва, зубами и слышать шарканье ног трибута, неумело крадущегося по подстилке из листьев, который собирается его убить…              — Почему я согласился на это? — Хеймитч смотрит себе под ноги; ботинки, которые он никогда не носил, хрустят по подлеску. Он пытается оставаться в здравом уме.              Китнисс смеется и оглядывается через плечо. Ее волосы собраны в тугую косу.              — Потому что я заслуживаю какой-то компенсации, верно?              — Ты заслуживаешь моего пинка под зад, — ворчит он, и она снова смеется.              Отвратительно рано. Утро все еще достаточно холодное, чтобы изо рта Хеймитча вырывались клубы пара. Они вышли из дома всего-то полчаса назад, а он уже хочет сделать перерыв — а еще лучше, выпить. Но Эвердин, подняв его с постели часом ранее, потребовала, чтобы он не пил — это сделало бы его неуклюжим и шумным, и он не смог бы сосредоточиться на охоте.              Однако Хеймитч не может отрицать, что за ней интересно наблюдать. Китнисс передвигается по лесу на цыпочках; бесшумно, быстро, ее лук крепко прижат к боку, когда она проскальзывает между деревьями. Естественно, Хеймитч отстает, ругаясь себе под нос и пытаясь поспевать, но издает слишком много шума.              Вся эта идея — идиотская и раздражающая; зачем он здесь? Это стихия Китнисс, это ее место, и, в отличие от него, она может отличить этот лес от своей Арены. Но вслух он ничего не говорит, потому что, черт возьми, Китнисс по-настоящему хочет, чтобы он был здесь с ней, а он недавно потерял свою решимость, когда дело касается ее. Что само по себе приводит его в бешенство.              — Эффи была бы впечатлена, — говорит Эбернети непринужденно, осторожно переступая через валяющуюся сухую ветку, чтобы она не хрустнула, — самое раннее, когда ей удавалось поднять меня с постели, был час дня.              Китнисс улыбается через плечо, прежде чем выражение ее лица становится задумчивым.              — Вы с Эффи когда-нибудь…? Эм?..              Хеймитч хмурится.              — Когда-нибудь «что»? — Однако он понимает, что она имеет в виду, еще до того, как вопрос полностью слетает с его губ, и издает горлом громкий звук отвращения. Палец Китнисс тут же оказывается возле его губ, требуя, чтобы он не шумел, но Хеймитч все равно выражает свое отвращение. — Конечно, нет! Господи, да большую часть времени она выглядела, как чертов клоун-убийца, и была примерно так же привлекательна, как гусиное дерьмо, а, поверь мне, у меня большой опыт в обращении с гусиным дерьмом.              — Тсс, Хеймитч! — шикает Китнисс. Но смеется. И, блин, это довольно мило.              — Знаешь, у меня есть кое-какие стандарты. Типаж, если хочешь. И Эффи определенно не подходит.              — А кто подходит?              «Черт!» — Эбернети мысленно бьет себя за то, что брякнул, и открывает рот, чтобы ответить, когда Китнисс останавливается, подняв руку, чтобы приказать ему не двигаться.              Он осторожно заглядывает ей через плечо, но не понимает, что заставило ее тело замереть, как у хищника, готового к прыжку.              — Смотри, — шепчет Эвердин, указывая пальцем куда-то между деревьев. Хеймитч как можно тише подходит к ней. — Хорошо. На, держи лук вот так. Положи эту руку сюда. Хорошо. Хорошо. Вот стрела, но не выпускай ее пока, ладно? Почему ты так на меня смотришь? Прекрати. Приглядись. Теперь видишь оленя?              Хеймитч снова переводит взгляд на лес. Он видит деревья и пустые прогалины, но оленя — нет. Раздраженный, он качает головой, а затем замечает, что Китнисс улыбается — не снисходительно, просто улыбается. Просто счастлива быть с ним посреди леса.              Она указывает немного влево.              — Вон там, — шепчет она, и только тогда Эбернети понимает, как близко она к нему, ее теплое дыхание на его щеке. — Голова, пестрое ухо. Присмотрись?              Теперь Хеймитч действительно видит это, но он гораздо больше сосредоточен на закрученных изгибах уха самой Китнисс, линии ее подбородка и выбившихся из косы прядях темных волос. Он издает горлом утвердительный звук.              — Приготовь стрелу. Сфокусируйся. Ты фокусируешься?              — Да, — говорит он, затаив дыхание, что не является ложью, поскольку Китнисс не уточнила, на чем ему следует сфокусироваться.              — Хорошо. Теперь дыши ровнее. — Ее горячая ладонь находит его грудь, прижимаясь выше сердца. Если и до этого Эбернети не мог выровнять дыхание, то уж точно не сейчас; он опускает глаза, чтобы посмотреть, как она прижимает пальцы к его груди. Китнисс наклоняет к нему голову, но не замечает неловкости и не сводит глаз с оленя.              — Так, приготовься, — говорит она, и Хеймитч вдыхает полной грудью. Это кажется ему первым настоящим вдохом за двадцать пять лет. — Отпусти стрелу, когда будешь готов.              Он еще раз наполняет легкие, а потом отпускает тетиву. Его нисколько не удивляет, что глупая стрела со всей дури врезается в дерево едва ли не в метре от оленя, или что сам олень убегает, испугавшись шума. Проклятие срывается с его губ, и Китнисс снова хихикает; забирает у него свой лук и поворачивается к нему лицом, чтобы что-то сказать — они все еще достаточно близко, чтобы чувствовать дыхание другого на своем лице. И она колеблется, моргает, немного удивленная внезапной близостью, но не отстраняется.              Хеймитч разглядывает мелкие родинки на ее лице и замечает крохотный шрам ниже скулы — эту царапину она получила еще в Тринадцатом. Китнисс красивая — естественным образом, нисколько не изысканная, не утонченная, но красивая. И почему он вообще думает о ней в таком ключе?              Зачем ему делать это с собой?              Губы Хеймитча кривятся. Кажется, что он никогда не исчерпает лимит самоистязания за те ужасные вещи, которые совершил.              — Для первого раза все равно неплохо, — говорит Китнисс, делая небрежный шаг назад.              Расстояние увеличивается, момент проходит, и она бредет дальше, а Хеймитч следует за ней.              Она позволяет ему попробовать еще несколько раз — он почти попадает в белку, но это «почти» остается его самым большим успехом в этот день. На выходе из леса Китнисс подстреливает двух птиц, и именно тогда Эбернети вспоминает, что боялся заходить в чащу. Он оглядывается через плечо, глядит, но не видит ничего, кроме обыкновенных деревьев, которых просто больше чем ему привычно. Это вовсе не Арена и не так страшно, когда он думал об этом еще утром.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      После того, как они съедают обеих птиц — Хеймитч почему-то уверен, что это первая настоящая еда Китнисс за последние недели, — они оба выпивают и устраиваются в его гостиной, чтобы посмотреть несколько новых роликов про реконструкцию. Эбернети сидит в своем глубоком кресле, а Китнисс свернулась калачиком на диване, ее щеки порозовели от напитка, который она держит в руках. Он не может вспомнить, второй у нее бокал, или третий, или четвертый.              Теперь Хеймитч чувствует себя лучше, он стал храбрее благодаря жидкой отваге, которая сейчас поет в его венах.              — Что ты имела в виду, — отваживается он, слегка взмахивая рукой в воздухе, — когда сказала, что я хороший?              Китнисс улыбается. Она пару раз качает головой, а затем смеется. Ее глаза следят за чем-то в комнате, как будто оно вращается.              — Потому что ты на самом деле хороший, Хеймитч. Ты полон… — она громко икает, — …хорошего. Ты так помог мне во время Игр. Нет, ты, конечно, был ослом, но ты хороший. Не такой хороший, как ОН… — Она кивает в направлении дома Пита.              Хеймитч фыркает.              — Ты пьяна.              Эвердин улыбается и делает изящный глоток своего напитка, как будто она какая-то принцесса на гребаном чаепитии.              — Я понимаю, почему ты это делаешь, — начинает она, вертя бокал в руках, — я имею в виду, пьешь.              — Вот как?              Китнисс кивает. Она хмурится, какое-то время смотрит в янтарную жидкость, а потом делает глубокий вдох.              — Я сейчас могу думать о Прим. И со мной все в порядке, в общем-то. Это все еще больно, но можно терпеть. Алкоголь помогает.              Ему не нравится, к чему клонится их разговор. Ему не нравится представлять Китнисс в том же состоянии почти забвения, в котором бывает он сам: когда едва удерживаешь голову, чтобы не захлебнуться в собственной блевоте.              Но Хеймитч ничего не говорит, когда она наливает еще и еще, или когда она настолько разбита, что даже не может сама дойти до дома. Зато он говорит ей, что она может поспать на диване, и Китнисс отрубается прежде, чем он успевает закончить предложение.              Эбернети наблюдает за ней, пока она спит, сам немного не в себе от этого знакомого жужжания алкоголя в крови.              Он не может прямо сказать ей не пить, потому что это вредно для нее. Он не имеет права потребовать от нее, чтобы она не пила, потому что это вредно. Господи, да он сам был трезвым, может быть, неделю после своих Игр, и то, что чувствует Китнисс, ему слишком хорошо знакомо. И он также знает эту потребность — не желание, а именно непреодолимую, поглощающую жизнь потребность — заставить боль уйти, как можно дальше. Даже если это означает, что ты рискуешь лишиться печени или больше никогда не будешь в полном сознании. Хеймитч смирился с этими последствиями. Иногда боль слишком сильна, чтобы терпеть в одиночку.              «Но Китнисс… — Губы Эбернети сжимаются со вздохом. — Но Китнисс…»              Его бесит то, что ему не все равно. И он не может до конца понять, почему. Она раздражающе упряма. Она уговаривает его делать то, чего он не хочет делать, например, охотиться и не пить бОльшую часть дня, и она же заставляет его чувствовать себя плохо, когда он не делает то, о чем она просит. Его не волновало, когда Эффи злилась на него за подобные вещи.              Хеймитч откидывает голову и делает глоток, настолько большой, что кашляет и задыхается. Его бульканье будит Китнисс. Она ворочается на диване, что-то невнятно бормоча. Это звучит как имя Хеймитча, но он не уверен. И, прежде чем успевает подумать и не делать этого, Эбернети наклоняется вперед:              — Что?              Китнисс хмурится, закинув руку на голову.              — Я сказала… Не умирай, Хеймитч.              Он смотрит на нее.              А потом медленно ставит бутылочку, которую держал, на пол.              — Хорошо, солнышко, — отвечает Эбернети, хотя уверен, что она уже давно отрубилась вновь.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Хеймитч во второй раз просыпается от странных звуков в своей гостиной. Однако теперь это точно не гусь, потому он еще не настолько псих, чтобы крякающие твари начали произносить его имя.              Для него еще слишком рано, чтобы просыпаться, потому что он чувствует себя дерьмом — чем раньше Хеймитч открывает глаза, тем больше требуется усилий, чтобы выбраться из мутных вод бессознательного состояния.              Склонив голову, он изо всех сил пытается открыть глаза и прояснить зрение. Сквозь туман ему удается различить чью-то фигуру, сидящую, подтянув ноги к груди и обхватив голову руками. Фигура снова произносит его имя, хотя это больше похоже на болезненный стон.              Осознание обрушивается на него внезапно, и тогда он полностью приходит в себя; поднимается из своего кресла и делает два коротких шага, разделяющих их.              — Китнисс? — В его голосе, когда он опускается на одно колено рядом с ней, слышится паника.              Он кладет руки ей на плечи.              «О, Боже, она отравилась алкоголем или что-то в этом роде? Она скоро умрет?» Она умрет прямо здесь, в его гостиной, в его объятиях, точно так же, как Мэйсили? Точно так же, как Ленор после того, как Сноу отравил ее? Как его брат и мать?              — Китнисс, Китнисс, солнышко, поговори со мной…              Она валится в его сторону.              — Тошнит, — стонет Эвердин. — Меня сейчас… сейчас стошнит. — Ее череп ударяется о его череп, когда она дергается. — У меня раскалывается голова …              «Слава богу!» — думает Хеймитч с облегчением. Она не умирает. У нее похмелье. Он и забыл, что у людей все еще иногда возникает такая реакция на чрезмерное употребление алкоголя — его годами не тошнило благодаря выработанной привычке.              Кивнув, он сгибает ее колени и подхватывает Китнисс на руки, как новобрачный. Она сопротивляется, бормочет что-то о том, что может ходить, но Эбернети ее не слушает; с большим усилием тащит ее в ванную. Он ставит ее перед унитазом и замечает болезненный оттенок зелени на ее лице.              — Ты дерьмово выглядишь, — говорит он ей все еще хриплым после сна голосом.              Китнисс закатывает глаза и пытается выглядеть как можно более раздраженной, учитывая ее нынешнюю ситуацию.              — Иди ты… — Она не договаривает, подавшись всем телом вперед.              — Просто выпусти это из себя, солнышко. И почувствуешь себя намного лучше.              Китнисс качает головой. Она настолько упряма, что пытается бороться с естественным инстинктом своего тела.              Он почти счастлив, что ей хреново — это может отпугнуть ее от того, чтобы снова напиваться.              — Хеймитч, — стонет Эвердин, хватаясь обеими руками за унитаз и наклоняясь. Ее тело содрогается в конвульсиях, а рот приоткрывается.              — Все в порядке, — говорит он, опускаясь на колени рядом с ней и начиная приглаживать ее волосы. — Поверь мне, у меня есть опыт. Просто выпусти из себя все это дерьмо.              Китнисс зажмуривается. Держа ее за волосы одной рукой, а другую положив ей на спину, Хеймитч хмурится, когда ее начинает тошнить — это сильные, уродливые позывы, от которых ее кожа становится горячей и липкой от пота. На полпути она начинает плакать, ее глаза опухшие и красные, она пытается извиниться, но он просто шикает на нее и гладит по спине.              Эбернети не думает о запахе, или о том, что у него начинают болеть колени, или о том, что он все еще смертельно устал; он сосредоточен на Китнисс, и, когда она, наконец, заканчивает, он притягивает ее к своей груди и прислоняется спиной к внешней стороне ванны. Удивительно, но она не возражает, тихо посапывая, пока Хеймитч запускает пальцы в ее волосы.              — Ну, чувствуешь себя лучше? — спрашивает он. Это искреннее беспокойство, которое он проявляет так редко, что даже Китнисс поднимает голову, чтобы посмотреть на него, как будто хочет убедиться, что перед ней все тот же человек.              — Немного, — выдавливает она, с трудом сглатывая.              — Я принесу тебе воды, — говорит он, отодвигая ее достаточно далеко, чтобы подняться на ноги. — Оставайся здесь. Я сейчас вернусь. — Просьба кажется немного ненужной, учитывая, что Эвердин выглядит все еще совершенно разбитой.              После недолгих поисков Хеймитч возвращается со стаканом прохладной воды и двумя таблетками.              Китнисс сразу же начинает что-то подозревать.              — Что это?              — Лекарство. — Он снова садится рядом с ней и передает ей воду, но Китнисс не тянется за таблетками. Хеймитч вздыхает. — Они из Капитолия. Когда там пили крепкие напитки, то принимали их на следующее утро, чтобы избавиться от похмелья. Они раздавали их, как конфеты, на вечеринках во время Игр. Работает, как чертово волшебство. — Он берет ее за запястье и ждет, пока ее ладонь раскроется, прежде чем позволить белым капсулам упасть в нее.              Очевидно, успокоенная его объяснением, Китнисс проглатывает две таблетки и запивает их огромным глотком воды.              — Ты часто принимаешь их?              Он пожимает плечами.              — Я всегда принимал их только в ночь перед Жатвой, чтобы на следующий день быть в некотором здравом уме. — Эбернети криво улыбается, вспоминая первую Жатву Китнисс, когда он упал со сцены. — «В некотором» — здесь ключевое слово. И я пил их постоянно, как только начинались Игры, чтобы попытаться найти спонсоров для трибутов — никто не хочет дарить подарки конченному пьянице.              Китнисс хмурится и кивает, допивая остатки воды. Зелень исчезла с ее лица, сменившись призрачной бледностью. Завитки темных волос прилипли к ее лбу.              Хеймитч кивком указывает на ванну позади нее.              — Хочешь умыться?              — Я могу сделать это у себя дома.              Что-то в ее тоне и в том, как она отводит глаза, заставляет Эбернети нахмуриться.              — Тебе не обязательно уходить, я не против, если ты останешься здесь, — говорит он ей тихим голосом. Он не может смотреть ей в глаза, вместо этого сосредотачиваясь на дыре в своих штанах.              — Просто… — Она вертит в руках пустой стакан и качает головой, пожимает плечами, снова качает головой и трет лоб. — Я не могу даже смотреть на дом Пита, а в своем мне мерещится Прим — мне все время кажется, что я слышу ее, а эта глупая кошка продолжает приносить на кухню мертвых птиц. И я думала, что хочу побыть одна, но это не так, и ты единственный человек, которому я доверяю, хоть я и чувствую, что я для тебя всего лишь обуза; я не хочу, чтобы ты раздражался, или ненавидел меня, или …              — Господи, солнышко, прекрати болтать.              Он бросает на нее быстрый взгляд. Ее глаза блестят от слез, и ему действительно не должно быть так больно видеть ее слезы.              — Я же сказал тебе, что моя дверь всегда открыта. Ты думала, я лгу? — Он ждет, пока она покачает головой, прежде чем продолжить. — Я также сказал тебе, что не возражаю, если ты здесь. Я на самом деле… — «Господи!» — мысленно стонет он и пытается сохранить серьезное выражение лица, хотя, кажется, не может выдержать ее взгляда. — На самом деле мне нравится, что ты здесь, даже если ты тащишь меня на дурацкую охоту и выпиваешь всю мою выпивку. И, наконец, я никогда не смог бы… — он замолкает, потирая затылок и сосредотачивая взгляд на потолке ванной комнаты, — я никогда не смог бы ненавидеть тебя, солнышко.              Медленно и со всей смелостью — ему всерьез требуется для этого смелость? — на какую только способен, после своей отповеди Хеймитч встречается с ней взглядом.              — Все в порядке?              Китнисс шмыгает носом и пытается улыбнуться, заправляя прядь волос за ухо.              — Не знала, что Хеймитч Эбернети такой сентиментальный. — На этот раз она немного улыбается, и улыбка касается ее глаз.              — Не привыкай к этому, — ворчит он, поднимаясь на ноги. — Полотенца под раковиной. Я принесу тебе одну из своих рубашек.              Хеймитч оставляет ее, а, когда возвращается из своей спальни с одной из немногих чистых рубашек, которые удается найти, то внутри слышен звук журчащей воды. Он приоткрывает дверь и кладет вещь на раковину так быстро и тихо, как только может, хотя его взгляд все равно задерживается на одежде Китнисс, сваленной в кучу на полу.              Хеймитч обнаруживает, что наводит порядок, пока она принимает душ. Он как раз бросает кучу грязной одежды в пустую корзинку, когда слышит, как открывается дверь ванной комнаты. Рефлекторно он поворачивается, чтобы посмотреть на нее, планируя подразнить за то, что она потратила всю его горячую воду или что-то столь же глупое, но, увидев ее, Эбернети забывает, как пользоваться языком. Когда ее волосы не расчесаны и влажными спадают по плечам, щеки слегка порозовели от горячей воды, а глаза такие же карие, как плодородная почва, то она красивее, чем даже когда ее наряжал Цинна. И то, как она смотрит на него в ответ… Как будто он очень важен для нее, как будто она благодарна ему за то, что он рядом…              И все, что может сформулировать Хеймитч, это:              — Черт возьми, мне нужно выпить. — Развернувшись на пятках, он устремляется на кухню.              — Что случилось? — окликает его Китнисс.              Эбернети качает головой. Ныряет в холодильник и срывает пробку с первой попавшейся бутылки. Пробка вылетает с громким хлопком, и он быстро делает два больших глотка, от которых у него обжигает горло.              Он вытирает рот тыльной стороной ладони, а другой сжимает горлышко бутылки с такой силой, что белеют костяшки пальцев.              — Хеймитч! — Китнисс требует его внимания; ее тон напористый, и он знает, что если бы он повернулся и посмотрел на нее, ее руки, вероятно, были бы на бедрах или что-то в этом роде.              Он закрывает глаза и надеется, что она уйдет. Догадается и сбежит.              Но она приближается, бесшумно. И он так поражен ее внезапным появлением рядом, что роняет бутылку. Стекло с оглушительным грохотом разлетается вдребезги, но ни один из них не смотрит на него, свирепые взгляды плотно прижаты друг к другу. Взгляды убийц, переживших Голодные игры.              — Да, что с тобой такое?! Ты всего пятнадцать минут назад держал мои волосы, пока меня тошнило, и все было в порядке! Что не так? Что я сделала? Пролила воду на твой любимый коврик или что? Потому что… Я имею в виду… Боже, я же могу исправить это, просто скажи…              — Китнисс!              Он не хотел кричать и тут же сожалеет об этом, потому что вспышка гнева заставляет Эвердин отшатнуться. Однако это не успокаивает испепеляющий огонь его гнева, и он делает шаг к ней, пока стена кухни не встречается с ней спиной. Сжатые кулаки ударяют по стене по обе стороны от ее головы. Она смотрит на него, выставив одну руку перед собой, готовая ударить его, если почувствует, что должна. И Хеймитч знает, что она это сделает. Боже, он надеется, что она это сделает.              — Как ты можешь… почему ты… — Он зажмуривает глаза и качает головой, слегка поднимая кулак от стены только для того, чтобы ударить по ней снова. Из его горла вырывается стон. — Почему ты так стараешься сделать меня счастливым? Учишь меня стрелять из лука, готовишь на моей кухне и спишь на моем диване — я не понимаю… Я не… я не Пит. Я понятия не имею, как тебя починить…              — Я не хочу, чтобы меня чинили! — Сжатые в кулаки руки Китнисс вдавливаются Эбернети в ребра и отталкивают его назад, с удивительной силой, учитывая, какая она худая.              Хеймитч отшатывается, а его ноги в носках хрустят по стеклу. Он уверен, что у него начинает идти кровь, но какую бы острую боль ни причинял ему осколки, это не важно, когда Китнисс смотрит на него, разгоряченная и сердитая. Похожая на себя на Арене.              — Мой отец мертв! Моя сестра мертва! Тысячи людей мертвы, чего не должно было быть, и я несу за это ответственность! — Ее палец врезается в его грудь и болезненно давит. Пряди ее волос от резкого движения разметались. — Я пришла к тебе, потому что ты это понимаешь. Ты знаешь, каково это — потерять семью и чувствовать, что это твоя вина. Верно? Вот почему ты так много пьешь? — Китнисс хлопает себя руками по бокам, тяжело дыша, как будто только что пробежала круги.              И Хеймитчу кажется, что у него кружится голова.              Он хочет поцеловать ее больше всего на свете, и, черт возьми, это неправильно по слишком огромному количеству причин! Но она такая хорошенькая, когда злится, — особенно когда злится, — и она говорит о нем так, как будто все про него понимает.              «Черт возьми! Черт возьми…»              — С каких пор ты научилась красноречию? — хрипло шепчет он.              Китнисс тяжело сглатывает. Он не осознавал, насколько она была близка к слезам.              — Я пришла к тебе не для того, чтобы ты меня чинил, Хеймитч. А чтобы узнать, что это нормально — быть в замешательстве.              Он не собирался смеяться; это происходит бессознательно. Начинается, как смешок, и постепенно перерастает в настоящий хохот. Эбернети сгибается в талии и смеется, глядя, как стекло блестит у него под ногами. Уже в красных лужах.              А потому снова выпрямляется, и веселье покидает его лицо.              Ее глаза широко раскрыты, она смотрит на него, но в них невозможно что-то прочесть. Или, как, возможно, Хеймитча просто настолько мучает мысль, что однажды она может однажды стать такой же, как он, что он буквально не может видеть ничего другого. Она должно стать им.              Она не может последовать его примеру. Потому что тогда он будет ответственен за разрушение еще одной жизни, а он и так уже не в состоянии нести свою ношу.              Он не сможет выжить, зная, что утащил Китнисс с собой на самое дно.              — Я знаю, — наконец говорит она, делая шаг вперед.              На мгновение его гнев улетучивается, сменяясь беспокойством, которое только она вызывает в нем. Он беспокоится о ее босых ногах на стекле, об инфекции, боли и о том, что Китнисс может пострадать — о чем он не может вынести даже мысли, — и Эбернети протягивает руку, чтобы приказать ей остановиться, не шевелиться, но она ведь упрямая, как черт.              — Я знаю, — повторяет Китнисс, — я знаю, что это, — она разводит руками, — не нормально. Я имею в виду выпивку. И прятаться в твоем доме тоже. Но… — ее руки сжимаются в кулаки, Эвердин отводит взгляд, как будто ответы прячутся где-то за его спиной, — но я никогда больше не буду в порядке. Я никогда не буду целой, как раньше. Прим всегда будет мертва. А я всегда буду разрушена.              Она, наконец, встречается с ним глазами, и, хотя это пугает его, он удерживает взгляд.              — И ты показываешь мне, что я все еще могу существовать. Какая есть.              — Я не живу, Китнисс. — Хеймитч проводит тяжелой рукой по лицу. — Я не живой человек.              — Я знаю. — Заявление звучит настолько буднично, что он не может не взглянуть на нее.              Она снова сглатывает и моргает, по ее лицу начинают течь крупные слезы. Он хочет, чтобы они исчезли, и движется вперед, не обращая внимания на осколки стекла, впивающиеся ему в ноги. Эбернети берет ее лицо в ладони и большими пальцами вытирает слезы, наклоняя голову так, что их лбы соприкасаются.              — И, может быть, я никогда… я никогда… не смогу жить по-настоящему, жить снова, потому что. Что, если я не заслуживаю этого после всего? Я не знаю. — Китнисс зажмуривается, а Хеймитч чувствует, как что-то внутри его груди разрывается и уступает, и ему приходится прикусить губу, чтобы удержаться от, Господи Иисусе, рыданий. — Все, что я могу сделать, это попытаться. Ради Прим. Потому что она бы этого хотела. Но я не могу быть в порядке, как Пит. Я рада за него. И я так завидую этому…              Эвердин снова открывает глаза, и в них можно утонуть. Захлебнуться. Она качает головой, зажатой в руках Хеймитча, и цепляется за его рубашку. Ее рыдания наполняют кухню добрую минуту, прежде чем она снова может говорить приглушенным, затерянным в его груди голосом.              — Так, может быть, я могу просто существовать с тобой? Может быть, этого будет достаточно?              — О, солнышко. — Хеймитч целует ее влажные волосы, продолжая стоять на кровоточащих, пульсирующих от боли ногах посреди своей грязной кухни. И он плачет впервые за долгие-долгие годы. — От меня слишком мало осталось, чтобы хоть кому-то от этого был бы прок…              Но его губы находят ее висок. Он целует и его, и ее щеку, и держит Китнисс в объятиях, пока лужа крови на полу не начинает быть слишком большой.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Хеймитч не целует ее тогда. И ни во время их следующей ссоры, ни после нее. Он не хочет, чтобы их первый поцелуй случился, когда она все еще уязвима: так много всего случилось с ней в пылу эмоций, что Китнисс заслуживает на этот раз чего-то спокойного и взвешенного.              Как-то раз, уже осенью, сидя вечером на его кухне, Эвердин спрашивает:              — Хеймитч? — Когда он вопросительно хмыкает, она продолжает: — Почему ты в последнее время стал меньше пить?              Прямота ее вопроса заставляет его замереть, и некоторое время он молчит, проводя пальцами по своим волосам.              — Приобретаю новую зависимость, избавляясь от старой, я полагаю. — Эбернети не смотрит на нее, когда говорит это.              И уже почти наступает зима, когда он целует ее в первый раз. Они смотрят, как улетают последние из его гусей. Снег еще не пошел, но в воздухе ощущается многообещающая прохлада, от которой волосы у него на руках встают дыбом. Китнисс немного прибавила в весе; ее лицо все еще изможденное, но, когда она спит ночью, то почти не просыпается от кошмаров.              Хеймитч не пьян. Вчера он немного выпил, и, возможно, через несколько дней выпьет еще, но сейчас он полностью погружен в свои мысли, и, как бы сильно это ни выбивало его из колеи, ему легче, когда Китнисс машет его гусям в небе рядом с ним.              — Эй, — говорит он, чтобы привлечь ее внимание. Слегка улыбаясь, она поворачивается к нему, приподнимая брови, чтобы спросить, что ему нужно, и Эбернети отвечает на невысказанный вопрос, беря ее за подбородок и приближая свои губы к ее губам.              Губы Китнисс потрескавшиеся и холодные, и несколько секунд она вообще не двигается, и проходит краткий миг, когда он задается вопросом, не выдумал ли он каждый долгий взгляд, который она когда-либо бросала на него, каждую ночь, когда он просыпался с ней по другую сторону своей кровати, и то, как небрежно она касалась его руки, когда они охотились ранним утром.              Но потом Хеймитч ощущает улыбку на ее губах и все понимает.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

             Пит появляется на пороге его дома утром в середине ноября. Эбернети не знает, что ему нужно: парень теперь почти не бывает в Деревне Победителей, перебравшись в городскую часть.       Хеймитч видит его редко, и они с Китнисс не говорят о Пите — о нем и Китнисс. Он знает, как она по-прежнему расстроена из-за Мелларка, даже спустя все эти месяцы, но она теперь больше улыбается и не проводит так много дней взаперти.       Она любила его, Пита, и, что бы ни думала, в каком-то смысле любит его до сих пор. И то, как Мелларк заглядывает ему за плечо — очевидно, надеясь увидеть ее, — говорит ему, и что Пит тоже до сих пор что-то чувствует к ней — пламя, которое он нес в себе всю свою жизнь, не погасло.       — Хеймитч, — произносит Мелларк.       — Пит, — кивает он в ответ.       — Это… вам, — Пит протягивает буханку хлеба и пакет булочек с сыром, — я знаю про… тебя и… — он останавливается, прикусывает губу, но быстро берет себя в руки, — тебя и Китнисс.       Вот оно. Эбернети думает, что знает парня достаточно хорошо — после стольких-то лет! — он никогда не был закрытой книгой, но потом ему промыли мозги, и, пусть врачи заверили, что его паранойя прошла, почему-то именно сейчас Хеймитч задумывается, что в хлебе может быть яд.       — Хочешь зайти, выпить? — спрашивает он.       Пит смеется, и резкость в его смехе звучит неправильно.       — Я слышал, что ты, вроде, завязал с этим.       — Да? И ты в это поверил?       Мелларк дергает плечами и сжимает челюсти, что почти заставляет Хеймитча отступить назад, но ожидаемого удара не происходит. Пит вздыхает и отступает назад, но смотрит на него так, что Эбернети чувствует себя более виноватым, чем даже когда осознал, что оставил Мелларка на Арене, после того как Китнисс взорвала Купол.       — Пит…       — Просто не принимай ее как должное, — говорит он. И это звучит, как оскорбление.

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

      Пит уезжает из Деревни Победителей, и остаются только он и Китнисс, чтобы просто проводить почти все свое время взаперти в доме Хеймитча — в значительно более опрятном доме, по сравнению с предыдущими годами.              Они не говорят о любви. Они не притворяются, что у них когда-нибудь все будет хорошо. Они просто существуют, опустошенные, вычерпанные, разрушенные, все еще кровоточащие.              Они просто живут. День за днем.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

             Китнисс первая предлагает ему заняться сексом.              — Не хочешь переспать? — спрашивает она за очередным просмотром телевизора. И Хеймитч вылупляется на нее, на мгновение теряясь. Ему сорок три. Но из-за пристрастия к бутылке и — или? — оцепенению всяких чувств весь свой опыт на простынях он может пересчитать по пальцам.              Тем не менее, они поднимаются наверх, и после того, как она целует его, он крепко целует ее в ответ; ее язык скользит по его губам, а тонкое тело доверчиво прижимается так близко, как только возможно.              Когда Китнисс начинает покрывать поцелуями его заросшую щетиной челюсть, Хеймитч задерживает дыхание, чтобы признаться:              — Не то, чтобы у меня были особые навыки… — он старается, чтобы это звучало как можно саркастичнее, чтобы буквально ничего не значило, привычно прячась за язвительность, однако Эвердин его слова не останавливают.              — Значит, нас таких двое, — говорит она, и ее рука вдруг ложится на его промежность, где он уже начинает возбуждаться. Когда она ухмыляется ему в губы, он говорит смущающе дрожащим голосом:              — Э-э, где ты научилась этому?              Поскольку это Китнисс, то Хеймитч поражен; он не ожидал. Она зажата в любых проявлениях чувств, и он не думал, что она когда-нибудь осмелится быть такой честной, однако… Китнисс действительно гладит его член, и тот дергается под ее рукой.              — Мне девятнадцать, — презрительно говорит она, — и я знаю, что секс может быть приятным. Я думаю о сексе. — Она гладит его сильнее, и, когда Хеймитч задыхается, то добавляет: — Я видела тебя во сне, пару раз; мне снилось, как ты прикасаешься ко мне.              А затем одним движением Китнисс стаскивает с себя рубашку, и это слишком резко и по-деловому, хотя она, наверное, рассчитывает выглядеть соблазнительной. Она худая, жилистая, с маленькой грудью и розовыми сосками, которые, вероятно, до Хеймитча видел только один мужчина.              Когда он целует ее, то берет лицо в ладони, и она льнет к нему. Подставляется. Как кошка.              Постепенно они перемещаются на середину кровати, продолжая целоваться. Эбернети обхватывает ладонями ее грудь, проводит большим пальцем по соску и начинает перекатывать его между пальцами, чувствуя, как тот набухает. Она стонет и гладит его везде, куда дотягивается.              Стянув ее штаны до колен, Хеймитч на секунду засасывает свой средний палец, а потом опускает эту руку между ее ног. Китнисс ахает, когда он раздвигает складки, проводит по между ними и находит клитор. Она только-только становится влажной, и он размазывает эту влагу, не позволяя своему пальцу проникнуть в нее, хотя ему этого ужасно хочется.              Эвердин стонет и тянется к нему, теребя его ширинку; член Хеймитча по-настоящему твердый. Она неловкими руками возится с застежкой-молнией, а потом жалуется:        — У меня не получается. — Ее пальцы не слушаются, и он перестает двигаться, давая ей возможность сосредоточиться на маневрировании.       «Боже, я же старик», — на миг думает он, но, когда Китнисс спускает его штаны, так что член упирается ему в живот, и разглядывает его прямым уверенным взглядом, то мысли разбегаются. Она осторожно прикасается к нему, ее пальцы пробегают по всей длине, легкими исследующими прикосновениями. Она нежна, едва касается, и это дразняще. Почти невыносимо.              После того, как они оба обнажаются, Хеймитч раздвигает ее ноги и сползает вдоль тела. Он пробует ласкать Китнисс, облизывая и посасывая, прилагая тот максимум усилий, который не получал ни один из его сексуальных — по сути, случайных, — контактов ранее; настоящей могла бы быть только Ленор, но… Эбернети запрещает себе думать о ней, когда его язык скользит по складкам другой женщины.              Его усилия окупаются, и постепенно Китнисс начинает задыхаться. Пусть он уже и порядком устает, но то, что ему удается найти нужное место и давление, по-настоящему воодушевляет. Когда Хеймитч просовывает в нее палец, проталкивая его сразу и глубоко, она выгибает спину, и из ее рта вырывается: — О!              Китнисс тугая, горячая и достаточно влажная, чтобы он без проблем мог ввести и второй палец. Она хнычет: — О, Боже мой, Хеймитч… — и не лежит спокойно, пока он нежно трахает ее пальцами, облизывая клитор, посасывая его. Ее бедра толкаются ему в рот, и Эбернети, наконец, чувствует, что она начинает кончать; чувствует, как она содрогается под его пальцами и издает звуки, похожие на скулеж.              — Вот так, вот так, — бормочет Хеймитч, напоследок вдавливая пальцы еще глубже, поглаживая то местечко, которое заставляет ее вздрагивать.              Когда она заканчивает трястись, он поднимается вверх, проводит рукой по ее боку и вытирает рот. Китнисс потная и раскрасневшаяся.              — Хорошо, — говорит она, восстановив дыхание, снова становясь деловой, — спасибо.              — Благодарность за отлизывание — это чертовски романтично.              Она корчит гримасу и давит смешок.              — Удивлена, что ты такой ранимый.              — Это не я ранимый, — хмыкает Хеймитч и взглядом указывает вниз, — а он. Если ты помнишь, то эта эрекция принадлежит почти старику.              — Мне не нравится, когда ты так говоришь, — спорит Эвердин и тянет его голову к себе для поцелуя в губы. Он ничего не может с собой поделать, его рука обхватывает ее затылок, а пальцы вплетаются в волосы.              Он придавливает ее своим телом, чувствуя, какая Китнисс маленькая; ее ноги с готовностью раздвигаются, и Хеймитч оказывается зажатым между ними. Головка его члена задевает ее, чувствует там жар и влагу, но, когда он нажимает на нее и проскальзывает внутрь, Китнисс вздрагивает и издает болезненный звук, который пытается подавить.              Эбернети замирает. Она же уже не девственница? Она жила с Питом несколько месяцев, и сама сказала, что «нет»…              Он скатывается с нее и ложится на спину.              — Хеймитч?              — Тебе было больно.              — Я могу это пережить, — фыркает Китнисс, но он поворачивает голову и свирепо смотрит на нее.              — Мы не будем так делать. — Эбернети использует свой властный менторский тон, которым он говорил ей, что она безнадежна в интервью, или рекомендовал не заниматься стрельбой из лука в присутствии других трибутов.              — И что это значит? Просто ляжем спать и все? — спрашивает Китнисс. Но она будто бы искренне не подозревает о существовании каких-то других поз, кроме миссионерской.              — Иди сюда, — говорит ей Хеймитч, беря ее за руку и начиная притягивать к себе. Она следует за ним, сбитая с толку, позволяя ему заставить ее оседлать его, поставив колени по разные стороны его тела. Он кладет руку ей на талию, двигая ее, пока она не оказывается верхом на его бедрах, и пока его член не трется о ее волоски. Эбернети проводит пальцами вдоль ее складок, наблюдая, как Китнисс вздрагивает. — Попробуем снова, солнышко? — спрашивает он.              — Да, — соглашается она, — продолжай.              — Нет, — Китнисс вопросительно смотрит на него сверху вниз, — тебе нужно сделать это самой. Просто опустись на член — таким образом ты сможешь выбрать глубину и задать темп. Двигайся так, как тебе нужно.              Эвердин медленно кивает, как будто очень внимательно слушает школьные инструкции.              Хеймитч берет ее руку и перемещает к своему члену, чтобы она могла ввести его сама. Ее ладонь теплая и маленькая, и, когда его головка оказывается в этом плену, он потеет от усилий, изо всех сил стараясь не кончить сразу же. У него не было секса, наверное, тысячу лет, но, Господи, если он кончит еще до того, как окажется в ней, то заслужит отпущения всех грехов.              Китнисс направляет член внутрь себя, вводя его дюйм за дюймом. Ее глаза снова расширяются, по мере того, как он растягивает ее.              — Все в порядке? — спрашивает Эбернети. Она кивает.              Он закрывает глаза и отчаянно пытается не шевелиться, сосредоточившись на дыхании. «Она такая тугая…» Ему требуется вся энергия, чтобы не перевернуть ее и просто не трахнуть, разом полностью погрузившись в нее.              — И что теперь? — спрашивает Китнисс, сидя на нем и слегка извиваясь; ее горячие и потные руки прижаты к его груди. Каждый раз, когда она двигается, даже немного, ее внутренние мышцы ласкают его член, и он думает, что вот-вот сорвется.              — Ради Бога, — стонет Хеймитч вслух, — ты же наверняка видела, как трахаются животные, верно? — Он пытается дышать и быть терпеливым, но его член пульсирует внутри нее, и она словно раскаленная печь. После того, как Китнисс кивает, он выдыхает сквозь стиснутые зубы: — Тогда шевелись, черт возьми.              И она послушно двигается. Сперва медленно, и Эбернети снова прикасается к ее груди, сжимая пальцами твердый сосок.              — Умница, солнышко… — говорит он срывающимся голосом. — Найди то, что доставляет удовольствие… — Он протягивает руку и заправляет прядь ее волос, выбившихся из косы, за ухо.              Китнисс смотрит на него и кивает, а затем начинает методично трахать себя; ее руки упираются ему в грудь, она наклоняется, регулируя угол, пробуя длинные погружения, а затем более короткие. Хеймитч не может отвести взгляда от созерцания того, как его член входит в нее и выходит из нее.              — Хейм… — Из ее рта вырываются только фрагменты его имени и бессвязные мычания.              — Китнисс-с-с-с… — Эбернети звучит надтреснуто и отчаянно, а затем он тянется к ее клитору, прижимает к нему руку и слегка трет там. Он пытается продержаться еще немного и заставить ее кончить. Но он так близко… Господибоже…              Когда Хеймитч поднимает глаза выше, то обнаруживает, что она наблюдает за ним.              — Нравится? — спрашивает он.              Эвердин кивает, не сводя с него глаз, и он начинает толкаться бедрами. Она вся раскраснелась и вспотела, а свет лампы играет в ее волосах. Одной рукой Хеймитч обнимает ее за талию, нежно поглаживая кожу, и прогибает к себе, вовлекая в поцелуй. — Давай, Китнисс, — бормочет он, сильнее теребя пальцами ее клитор, — давай, солнышко…              Он хочет, чтобы она продолжала смотреть на него, пока кончает, но когда ее тело начинает дрожать, ее веки опускаются, а уже в следующий миг он и сам взрывается, и они оба валятся за край пика удовольствия.              Они долго лежат вместе. Молча.              Она у него на груди, его руки обвиты вокруг нее.              Когда он целует ее в макушку, она льнет к нему и мурлычет. Как сытая кошка.       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼

             Через шесть месяцев Китнисс иногда по-прежнему уходит, чтобы побыть одной в своем прежнем доме, но чаще всего они проводят время вдвоем.              Это своего рода рутина. Но Хеймитча все устраивает. После многих лет одиночества, они здесь, в его постели, и никто, насколько им известно, не собирается их убивать. Чего еще они могут желать?              Они предоставлены сами себе — смотрят по телевизору как восстанавливается Панем или охотятся, или разговаривают, или составляют карту тел друг друга — ночью, на солнце, на улице, иногда слишком громко, а иногда без единого звука.              Совершенно не обязательно, что между ними любовь.              Но, когда Китнисс все-таки произносит свое признание, то он искренне отвечает:              — Я тебя тоже, солнышко, и я тебя…       

➼ ➼ ➼ ⧬ ➼ ➼ ➼