Моё спасение

В кабинете у мисс Нахиды душно, и даже открытое окно не способно было прогнать удушающее чувство сковывающей тело тревоги. В воздухе витал едкий запах высыхающей краски, что пробирал до дрожащих импульсов и заставлял неприятно ёжиться. — Вы решили покрасить стены? — Аль-Хайтаму было жизненно необходимо говорить о чём-нибудь другом, кроме собственного морального состояния. Благо, Нахида была не из настойчивых, и охотно поддерживала любой разговор. — О, да! — она гордо осматривает рабочее помещение, сопровождая свои слова тёплой улыбкой. — Решила немного освежить обстановку и прибавить ярких цветов. Что скажешь? Стены, ранее источавшие холодность серого минимализма, теперь были украшены лепестками лилий и витиеватыми лозами лиан. А пестрота зелени как-то по-особенному резала глаз. — Думаю, до этого было лучше, — честно отвечает Аль-Хайтам, мысленно надеясь, что этот запах каким-то образом не впитается в его одежду, и снова нервно ёрзает на стуле, с тем спешно добавляя: — Но главное, чтобы Вам нравилось. Нахида снисходительно улыбается. — «Главное, чтобы нравилось». Кстати, очень правильные слова, Аль-Хайтам. Которые, между прочим, можно применить не только к покраске стен. — Знаю. — Бубнит он, сопровождая невысказанные вслух мысли тяжёлым вздохом, понимая, что они, к прискорбию, только что вернулись к разговору о нём самом, и оказался абсолютно прав. — Итак, как твои успехи с моим заданием? Часто ли ты себя хвалишь? Хайтам замирает, молчит некоторое время, в задумчивости жуя губу, правильные слова подбирая. В который раз вздохнув, решает ответить коротко, по делу: — Я? Да. Нахида кивает, делая пометку в своём блокноте, и неторопливо ведёт дальше: — Подробнее, пожалуйста. Аль-Хайтам непроизвольно кривится. Понимает прекрасно, что терапия легко не проходит, ему так или иначе придётся сталкиваться со сложностями, неприятными темами и собственными триггерами, от которых, увы, не скроешься. Однако факта внутреннего сопротивления это всё равно не отменяет. Заметив, что её пациент не сильно настроен на беседу в таком ключе, Нахида добавляет: — Если тебе некомфортно, мы можем поговорить о чём-нибудь другом и вернуться к этому позже. — Нет-нет, я... Всё в порядке. — Хайтам сглатывает ком в горле и продолжает: — Ну, я стараюсь не ругать себя за то, что сделал недостаточно. Вместо этого наоборот пытаюсь убедить себя в том, что уже успел сделать немало, а завтра сделаю ещё больше. — После несколько секундной паузы, немного сомневаясь, всё же честно добавляет — Но это имеет негативный эффект в основном. — Какой именно? — На следующий день я нагружаю себя ещё сильнее, и не успокоюсь, пока не сделаю больше, лучше, идеальнее. Нахиде досадно это слышать. Профессиональная сноровка не позволяет ей показывать эмоции, но ей и правда искренне жаль, что всё оборачивается в худшую сторону. Тем не менее, надежд она никогда не теряла, ведь знала, что сразу успех не достигается, нужна практика. — Что ж, это всё равно неплохое начало, Хайтам, правда, даже несмотря на то, что ты оборачиваешь это в дополнительный пласт работы. И всё же, тебе стоит попробовать осознать тот факт, что если ты чего-то не сделал, не важно по какой причине: сил не хватило, энергии, времени, что угодно. Главное — в этом нет твоей непосредственной вины и ты не должен выдавать из себя максимум, если чувствуешь, что силы и возможности на исходе. Всем нам требуется отдых. У всех случаются как продуктивные, так и совершенно ленивые дни, и в этом нет ничего страшного. Беспрерывная работа к хорошему результату никогда не приводит, особенно в нашем с тобой случае. — Мои слова звучат неискренне, мисс Нахида. Я сам не верю в свою похвалу, и от этой фальши чувствую себя ещё хуже. Словно… действительно случится конец света, если я не закончу дела в тот же день, а не перенесу их на другую дату. — Аль-Хайтаму всё ещё странно вот так вот просто вываливать чувства и детали своей жизни в таких подробностях, однако это один из положительных результатов терапии, и он действительно ощущает себя свободнее, когда осознаёт тот факт, что ему не следует держать всё в себе, прятать свои чувства и разбираться с ними самому. Нахида внимательно слушает, кивает, и когда Хайтам умолкает, осторожно продолжает диалог: — Конечно, сначала бывает нелегко, однако чем чаще ты это будешь практиковать, тем легче и искреннее будут твои слова. Аль-Хайтам уже не уверен, что сможет и дальше из себя выдавливать то, с чем полностью не согласен. Это казалось для него какой-то пыткой, граничащей с настоящим самоунижением. Поразмыслив о таких невесёлых перспективах, он всё же рискует озвучить свою просьбу: — А я могу поменять своё задание? Нахида, кажется, не была удивлена такой просьбе, и приняла её совершенно спокойно, словно и ждала чего-то подобного. — Конечно, я помню, что за тобой остаётся право единожды поменять своё терапевтическое задание, но ты ведь понимаешь, что я приготовила тебе испытания и посложнее? Аль-Хайтам кивает, мысленно надеясь на свою удачу, которая сегодня не должна его подвести. — Что ж, хорошо. — Поднимаясь со своего места, мисс Нахида направляется к книжному шкафу, где на верхней полке стоит деревянная шкатулка, а в ней — десятки завёрнутых записок с заданиями для Аль-Хайтама, которые в той, или иной мере должны поспособствовать его терапии и ускорить этот процесс. — Выбирай. Аль-Хайтам вытаскивает почти сразу, не тратя время на длительные раздумья, протягивая выбранный листок Нахиде, чтобы та зачитала вслух. — Кхм, — Нахида фокусирует взгляд на буквах, а после, едва сдерживая мягкую улыбку произносит: — Ох, люблю это задание. Итак, попробуй подружиться с кем-нибудь. — Прошу прощения? — Аль-Хайтаму кажется, что ему послышалось. — Всё верно, ты должен подружиться с кем-нибудь, — подтверждает его опасения Нахида, вновь усаживаясь на место напротив своего пациента. — Внесу некоторые корректировки: результат не обязательно должен быть позитивным, мне важна твоя попытка, проявленная смелость, заработанные навыки и опыт, которые ты обретёшь при общении. — Но я… — Вслед за оборвавшейся потрясённой речью, внутри просыпается чувство запоздалого сожаления от отчаянной просьбы сменить задание. Сейчас, в перспективе, казалось, что самовосхваление в исполнении дастся намного проще, чем внезапное знакомство. Даже сама мысль об этом вызывала лёгкий приступ паники. — Знаю, это страшно. — Мягким тоном ведёт Нахида, полностью понимая чувства Хайтама. — У тебя не было друзей несколько лет, ты лишился их почти сразу, как лишился и своей семьи. Но мы уже говорили с тобой о том, что важно идти вперёд и не застревать там, чего уже не вернуть. Насколько бы неприятно не было это слышать, Аль-Хайтам выдержал эти слова стойко, с более-менее непроницаемым лицом, ведь понимал, что игнорируя проблему и прячась от осознания уже случившегося, легче не станет. Важно напоминать себе о прошлом, произносить страшные вещи вслух, чтобы впоследствии любое ненавязчивое, случайное упоминание связанных или ассоциативных вещей не вызывало паническую атаку. Пока не получалось, но Хайтам шёл к этой цели. — Я сам лишил себя друзей, — вносит корректировку Аль-Хайтам, радуясь тому, что голос почти не дрогнул, пока он произносил болезненную для себя правду. Всё же он умеет признавать свои ошибки, о которых жалеет, но которые уже, к сожалению, не исправить. — И не думаю, что у меня вообще получится. Кажется, я совсем разучился знакомствам, общению, и прочим социально-активным вещам. Словно… всё это больше не для меня. — Жить в иллюзии всегда легче, чем попытаться что-то предпринять для того, чтобы что-то изменить, Аль-Хайтам, и мы уже это обсуждали — мягко отвечает Нахида. — Однако я в тебя верю и знаю, что это задание поможет тебя раскрепостить. А возможно, даже обрести нового друга или подругу, смотря на кого падёт твой выбор. — Но… как? — недоумевает Аль-Хайтам. — Я даже не знаю, где искать потенциальные знакомства, не говоря уж о том, чтобы заводить разговор. — Скажу безумно банальную, но действенную в определённых случаях вещь: слушай своё сердце. Обращай внимание на свои ощущения, и всё это тебе даст подсказку что делать, и в каком направлении двигаться. Обдумай это на досуге, хорошо? Вместо ответа Аль-Хайтам кивает и с тяжестью на душе принимает задание, больше походящее на какое-то изощрённое наказание. Верно, ему не хватает близкого по духу человека, однако он сомневается, что сможет найти его так просто. На сей раз сеанс закончился быстрее, чем предполагалось, и Аль-Хайтам, скомкано попрощавшись, направляется к метро, вновь и вновь возвращаясь к мыслям о его новом задании, которое, очевидно, его зацепило. Нацепив наушники, Аль-Хайтам спускается к нужной станции, мысленно повторяя: «Слушай своё сердце, наблюдай за людьми, а дальше станет ясно». Что ж, хотя бы по части наблюдений не было проблем, ведь это был его ритуал. Аль-Хайтам заметил, что само сосредоточение «жизни» и её течение происходит именно в метро: он часто наблюдал за людьми, и одним из его любимых занятий было придумывать о них истории, в моменте проживая крохотную частичку жизни незнакомцев: вот кто-то везёт массивную коробку, обёрнутую в яркую крафт-бумагу, а на губах играет предвкушающая улыбка, и Аль-Хайтам сразу думает о том, что это подарок для кого-то очень важного, а человек, который так аккуратно и трепетно держит коробку, уже мысленно переживает момент и эмоции, когда подарок будет вручён; а вот влюблённая парочка, выбравшая себе укромный уголок в конце поезда: они тесно прижимаются друг к другу и о чём-то увлечённо переговариваются, выдыхая слова из губ в губы, и Аль-Хайтам думает о том, что они с энтузиазмом обсуждают грядущее свидание, которое оба ждали так долго; ну а вот и преклонного возраста женщина заботливо держит в руках портфель маленькой девочки, с ласковой заботой наблюдает за тем, как, по всей видимости, внучка, что-то там увлечённо тыкает в телефоне. Малышка наверняка играет в какую-то популярную нынче игрушку, в то время как в мыслях бабушки проносится тоскливое: «как быстро растут дети». Часто Аль-Хайтам встречает таких же, как и он, людей — витающих в облаках. Они слушают музыку, полностью погружённые в свои мысли, однако всегда знающие когда и на какой станции им выходить. Аль-Хайтам хотел бы тоже без особых усилий погрузиться в мир музыки, на некоторое мгновение выпав из реального, однако его тревожность не даёт этого сделать, заполняя его разум навязчивыми мыслями о том, что он должен на подъезде к следующей станции убавлять звук, чтобы услышать объявление, куда конкретно прибыл поезд. Даже если он уже знает ответ и просчитал количество станций, всё равно проверяет ещё раз, усмиряя свои мысли. Сегодня, хоть и с большой неохотой, но он решил послушать совет своего психолога и попытаться завести знакомство с кем-либо, прислушавшись к своему сердцу. Хотя одна даже мысль о такой перспективе его, мягко говоря, пугала и отталкивала, а на место страха поспевал внутренний голос, говорящий «Ты никому не нужен, бросай эту затею и не позорься», но Аль-Хайтам пообещал. Прежде всего, себе. А значит попытается. Пообещал, поэтому выходит на одну станцию раньше, решив выйти на улицу и дойти до дома пешком, слепо надеясь, что ему подвернётся тот, с кем захочется завести разговор, не говоря уже о большем. Хотя, по правде говоря, уже мысленно смиряется с неудачей и отказом. Выходя из поезда, Аль-Хайтам чувствует непередаваемое волнение, хотя ещё ничего страшного не случилось. Он ненавидит быть таким уязвимым, а ещё ему всегда кажется, что в такие моменты каждый прохожий способен распознать в нём слабость, и посмеяться над этим. Однако Аль-Хайтам пытается взять себя в руки. «Ну же, веди себя как нормальный человек» — приказывает он, делая несколько глубоких вдохов и выдохов. Становясь на эскалатор, он решает снять наушники и послушать шум метрополитена в час пик. Едва обволакивающая и успокаивающая мелодия стихает, он сразу же слышит голоса разного тембра и тональности, звуки работающего эскалатора, и… и скрипку? Всё ещё стоя на ступени неподвижно, Аль-Хайтам словно прирастает, примагничивается к ней, аккуратно вслушиваясь в мелодичное пение скрипки, которое становится всё громче, ритмичнее, смелее. Он быстро понимает, что это наверняка один из подземных музыкантов, зарабатывающих себе на жизнь таким способом. Аль-Хайтаму не часто доводилось сталкиваться с подобными, ведь посещал он всего две станции, и всегда считал, что тут исполняют только какую-то пошлятину, лишённую смысла, но эта мелодия… действительно завораживала, заставляя внутренне млеть от наслаждения и чистоты звука, который не способен был испортить даже шум метрополитена. Наконец Хайтам поднимается на верх и может рассмотреть мастера смычка. Им оказывается молодой парень: его блондинистые волосы распущенны, немного взлохмачены и едва касаются плеч, а на голове красуется синий берет, сползший немного набок. Люди снуют туда-сюда, спешат, суетятся, иногда облагораживают вниманием и кидают пару монет, но никогда не останавливаются, чтобы послушать, и для Аль-Хайтама, внезапно, это открытие кажется абсолютным преступлением. Он тихонько отходит в бок, чтобы не мешать циркулирующему потоку, и устремляет всё своё внимание и слух на скрипача, заворожённо наблюдая за тем, как легко и непринуждённо смычок касается струн, как ласково и небрежно перебирают их пальцы, и как спокойно, даже невозмутимо лицо юноши, исполняющего столь прекрасную мелодию. Его глаза закрыты, он будто не здесь, а где-то в другом мире, полностью поглощённый ритмом и эмоциями, которые должен передать через этот маленький, но такой искусный инструмент. Аль-Хайтам не может понять своих чувств. Конечно, он далеко не впервые сталкивается с этой проблемой, однако на этот раз всё иначе и куда необычнее, ведь ему вдруг хочется заплакать, но не от тоски или безысходности, а от лёгкости, заполонившей душу. А ещё ему хочется улыбнуться, но не натянуто и вынужденно, а искренне, ярко, не скрывая всё это за прижатой ко рту ладонью. Его сердце отчего-то бешено бьётся, но не от страха, а от трепетного волнения и поразительного спокойствия, разливающегося по всему телу, которое ему дарит эта мелодия. Всего мгновение, и волшебные звуки плавно стихают вместе с тем, как смычек наконец прекращает ласкать струны, а скрипка элегантно опускается вниз, в то время как юноша наконец открывает глаза. Он не выглядит тем, кто ждёт бурных оваций, хотя заслуживает того, чтобы ему аплодировал весь метрополитен. Он лишь устало смотрит в раскрытый от скрипки чехол, визуально оценивая, сколько смог заработать за своё исполнение. Аль-Хайтам видит со стороны, как скрипач вздыхает, но не выглядит расстроенным. Забирает то, что удалось выручить, поправляет съехавший берет и готовится продолжить. Внезапно мозг поразила странная мысль: «Вот он — тот самый подходящий кандидат. Заговори с ним, спроси его о том, где он так научился, завяжи разговор, и считай, задание выполнено.» Точно. Задание. Аль-Хайтам подумал бы, что это судьба, если бы верил в неё, однако согласился с тем, что он должен что-то предпринять. Хотя бы похвалить за чудесное исполнение и поблагодарить, любому ведь приятно будет. Сотни мыслей проносятся в голове, пока Аль-Хайтам решается, и даже сценарий возможных действий успевает проиграть за те несколько мучительных секунд своих незаметных для посторонних глаз моральных приготовлений, однако из всего того перечня «а если я сделаю так», ему лишь хватило смелости кинуть в чехол пару купюр, прежде чем с позором удалиться, поспешив к выходу. Ему было неловко даже смотреть на того парня, а ещё неловко за себя и свою нерешительность. Пока Хайтам мысленно ругает себя за это, он слышит, как в спину ему кричат «Merci beaucoup!», и отчего-то покрывается румянцем, отмечая, как голос скрипача приятно ласкает слух, пока его собственное сердце пропускает тяжёлый удар.