Моё спасение

Весь оставшийся день у Аль-Хайтама кружилась голова. Он то и дело пытался воспроизвести, и в мельчайших деталях повторить в своих воспоминаниях ту самую мелодию, которая покорила его, подарив, но такое надёжное, и, казалось, давно забытое спокойствие и душевное умиротворение, хоть и ненадолго. В то заветное мгновение будто ничего вокруг не существовало, а воображение так ярко рисовало поле из одуванчиков, оранжевый закат, влажную после дождя траву и танцующий в уходящих солнечных лучах силуэт, что наконец обрёл счастье и гармонию. У Аль-Хайтама снова перехватило дыхание. Он не мог объяснить на словах то, насколько сильно повлияла на него та встреча в метро на следующем сеансе сидя в кабинете у Нахиды, но усиленно пытался хотя примерно обрисовать то, что он почувствовал. — Я не понимаю... — молвит Хайтам, в задумчивости опустив взгляд на свои ладони. — Я чувствовал так много, и искренне наслаждался тем, что слышу, но всё же не могу понять, почему так реагирую. Это путает и немного пугает, — признается наконец он, замолкая. — Всё хорошо. Это нормально. — Спешит успокоить его мисс Нахида. — Знаешь, люди часто могут ассоциировать песни и композиции с чем-то глубоко личным для себя. Это может касаться не только музыки, но сейчас давай поговорим о ней. Кто-то в восторге от классики, и едва услышав восхитительное исполнение, предположим, Шопена или Бетховена, начинает невольно плакать от того, как это прекрасно и поистине гениально звучит. От того, насколько сильно исполнение может пробирать и задевать ранее неизведанные частицы души, пробуждать испытывать сильнейшие эмоции. Музыка — один из инструментов, способных не только передать, но и вызвать чувства. — Мгм, вот оно что, — Аль-Хайтам несколько теряется, но всё же отдалённо понимает, что имела ввиду Нахида. — Итак, ты не решился заговорить с тем парнем? Например, спросить у него, где он научился играть? Аль-Хайтам снова замялся, понимая, что так и не смог выполнить задание и выйти на контакт. Струсил, да. Вот так вот просто взял, и не нашёл в себе сил на более решительные действия. — Я хотел, — честно ответил он, — но не смог решиться. Нахида спешит успокоить: — Ничего страшного, твоё задание не имеет временных ограничений. Ты волен выполнить его когда будешь готов. Только скажи, ты всё же хотел бы познакомиться с этим скрипачом, или предпочтешь заговорить с кем-нибудь другим? — Я... думаю о том, что мне не нужны друзья. Я и без них прекрасно справляюсь. — Произнося эти слова, Аль-Хайтам чувствует, как неуверенно звучит собственный голос и понимает, что слова далеки от правды, но порой легче включить заднюю, чем сделать шаг вперёд. Нахида была с этим не согласна, но не выказала ни малейшего расстройства, продолжив разговор: — Мы же вчера это обсуждали, помнишь? Знаю, ты все ещё думаешь, что из-за твоего состояния ты не достоин дружбы, не достоин поддерживающего и любящего тебя окружения, однако это совсем не так. Аль-Хайтам, я пытаюсь донести тебе, что любой человек заслуживает счастья. Мы знакомы с тобой не первый месяц, я все же кое-что смыслю в человеческом поведении, и слушая твои рассказы о том, как прошёл день, иногда я слышу тоску. Тоску о том, что тебе больше не с кем поделиться своими увлечениями или новостями, кроме меня. Я понимаю, как тебе трудно переносить потерю, и слова о том, что нужно двигаться дальше, на тебя действуют скорее как триггер, а не мотивация. Но я лишь хочу попросить тебя дать себе шанс попробовать. Аль-Хайтам некоторое время молчит, обдумывает, каждый раз понимая, что Нахида права во всём, что касается его. — Я все ещё боюсь, что не смогу стать нормальным человеком, — шепчет Аль-Хайтам, и вдруг понимает, что снова плачет, ощущая, как по его щеке катится непрошеная слеза, которую он спешит быстро смахнуть, однако не скрыть. Нахиде всегда было грустно смотреть на то, как Хайтам расстроен или потерян, но она никогда не утомится повторять: — Ты всегда был и остаёшься нормальным. Ты заслуживаешь того же, что и заслуживают остальные люди. И я верю, что ты выберешься из этого состояния, просто позволь помочь тебе. — Вы уже помогаете... — И буду помогать до последнего. Я вижу прогресс даже там, где его не видишь ты, и знаю, как сильно ты стараешься, пусть и не желаешь этого признавать. Верно, возможно, для других людей завести новое знакомство покажется сущим пустяком и простой обыденностью, однако для тебя это огромный шаг, для которого нужно набраться немного решимости, но я знаю, что у тебя получится. — А если я не решусь сегодня, что тогда? — Значит, эта решимость придёт завтра, — с улыбкой произносит Нахида. — Тебе не нужно спешить, чтобы поскорее выполнить задание и отчитаться мне. Ты делаешь это для себя и твоё желание здесь стоит на первом месте. Я не думаю, что ты бы согласился на это, если бы не хотел, верно? Аль-Хайтаму ничего не остаётся, кроме как кивнуть. Конечно же ему не хватает того, с кем можно было бы поговорить о чём угодно. Одиночество может приносить пользу, но вовсе не тогда, когда оно постоянно и нежеланно. Приходить каждый день в пустую квартиру, в одиночестве есть и залипать в телефон, не имея возможности даже скинуть кому-то смешную картинку в интернете — грустно, потому что Аль-Хайтам знает, что другие так могут и делают, и от этого считает себя ещё более неполноценным. Это же такая базовая вещь, но даже этого он умудрился лишить себя в момент. Он часто вспоминает свою жизнь до того, как случилось непоправимое. Тогда у него было много друзей. Он любил, был любим, не цеплялся за прошлое, наслаждался настоящим и не переживал о будущем, хотя стоило. Однако кто бы мог подумать, что один несчастный случай способен перевернуть жизнь с ног на голову и забрать у тебя всё, что ты любил? Новость о гибели семьи стала настоящим потрясением, и именно тогда, думается Аль-Хайтаму, в нём и начало что-то стремительно ломаться, а он — скатываться в бездну, поглощаемый собственным горем и отчаянием. Сначала был шок, и во время этой стадии он пытался держаться, поддерживал общение с друзьями, принимал их сочувствие и скорбь, а после воспоминания становятся более размытыми, Аль-Хайтам даже не до конца помнит свою мотивацию, однако самостоятельно разрывает все связи, и на деньги, оставленные в наследство, переезжает в другой город, на сей раз оставаясь в абсолютном одиночестве окончательно и бесповоротно. Что двигало им, когда он решил бросить всё то, что у него осталось и сбежать? Воспоминания. О своём доме, о семье, которая была рядом с ним и жила так счастливо, что казалось так будет всегда. А потом реальность переменилась. Счастье исчезло, а в памяти осталось всё то, что отныне вызывало невыносимую боль, когда Аль-Хайтам натыкался на особо памятное место. То были очень тёмные времена, и Хайтаму тогда казалось, что это навсегда. Что он никогда не выберется из этого состояния и будет гнить изнутри до тех пор, пока жизненные силы его не покинут. Однако в один момент он всё же решает взять себя в руки, предпринять последнюю попытку на пути к собственному спасению и записаться к психологу. Просто попробовать, так сказать, окончательно убедиться в том, что всё потеряно, и он безнадёжен, как и вся его жизнь. Но результат оказывается иным: Хайтам обретает крохотную надежду, которой оказалось достаточно, чтобы начать новую борьбу. С собой, с болью утраты, с паническими атаками и сопутствующей тревожностью. Аль-Хайтам не знал, где бы он был сейчас и чтобы с ним стало, если б не решил рискнуть и обратиться к психологу. И, честно говоря, думать об этом не хочет, ведь знает — ничего хорошего его не ждало. Совсем ничего. Вот и сейчас он снова на том моменте, когда ему снова нужно рискнуть и сделать шаг на встречу чему-то смутно знакомому, но всё же новому, и вновь получить шанс обрести нечто ценное: либо опыт, либо дружбу, либо… — Я попробую, — говорит Аль-Хайтам, и в его голосе Нахида слышит уверенность, из-за чего уголки её губ радостно приподнимаются. — Конечно. Конечно попробуй. Эти её слова становятся неугомонным эхом, звучащим в его голове в вперемешку с музыкальным сопровождением в наушниках. Аль-Хайтам снова в метро, едет на ту самую станцию, чтобы попытать удачу и заговорить с тем незнакомцем. Едва подумав о нем, Аль-Хайтам воспроизводит в голове его образ: по росту скрипач несколько ниже его самого, однако ноги все же длиннее. У него изящные пальцы, уверенно держащие смычок, спокойная улыбка, впалые щёки, обрисовывающие изящные скулы и чуть вздернутый нос. К своему удивлению, Аль-Хайтам вдруг понял, что не успел взглянуть и запомнить, какого цвета у того юноши были глаза, и отчего-то сейчас это оказалось чем-то очень важным и серьёзным. Едва поезд достигает нужной станции, а двери медленно открываются, Аль-Хайтам ускоряет шаг и впервые, совершенно нехарактерно для себя, решает воспользоваться эскалатором как ступеньками, не дожидаясь момента, когда его поднимут наверх. Сняв наушники, Аль-Хайтам не слышит скрипки, но быстро успокаивает себя мыслью, что тот парень решил сделать перерыв. Однако когда достигает назначенного места, там никого не оказывается. Аль-Хайтам растерянно замирает, учащённо моргая несколько раз, словно не верил собственному зрению. Судорожно осмотрелся вокруг, но признаков присутствия скрипача не нашёл, что не на шутку его расстроило. Он ехал сюда с надеждой в сердце, а реальность поприветствовала его очередным разочарованием. Когда негатива в жизни скапливается много, к этому, наверное, привыкаешь, но Аль-Хайтам так и не смог, чувствуя, как в груди неприятным комом разрастается отчаяние. Но Аль-Хайтам, к своему удивлению, сдаваться не планировал. Теперь это было делом принципа, что-ли, взглянуть скрипачу в глаза и узнать его имя. Его не покидало упорное желание найти незнакомца и хотя бы ещё хоть раз услышать потрясающую игру, ведь что парень, что его неугомонная скрипка, за одну только краткую встречу смогли зацепить Аль-Хайтама и прочно поселиться в его мыслях. Так, что отпускать не хотелось. Когда интересует человек и то, чем он занимается, объяснения собственным поступкам будто бы не требуется. Это просто существует, и это нужно принять. Аль-Хайтам думает, анализирует и понимает, что у него есть два варианта развития событий: он может приезжать сюда каждый день, слепо надеясь на повторную встречу, когда это возможно, будет уже бессмысленно, или попытаться разузнать информацию о загадочном скрипаче у работников метро. Эффективнее показался как раз второй вариант, но проблема была в том, что он должен коммуницировать с людьми. Аль-Хайтам чертыхается, снова сомневается, но понимает, что должен решить. И он делает выбор: — Кхм, прошу прощения, а Вы что-нибудь знаете о скрипаче, который здесь играет?

***

Заходя в поезд, Аль-Хайтам непроизвольно улыбается, вспоминая слова женщины, которая помогла ему: «Ой, Вы про того талантливого молодого человека? Действительно, играет просто потрясающе, не оторваться! Но, понимаете здесь ему совсем не везло с заработком, поэтому я посоветовала ему перебраться на станцию вперёд. Там гораздо оживлённее, чем здесь, а значит и шансов заработать побольше!». На станцию вперед! Вперёд! На ту самую станцию, рядом с которой живёт Аль-Хайтам. Поверить только! Эдакая наивная и всё ещё верящая в чудеса сторона его души что-то бы сказала о судьбе, но Аль-Хайтам, скорее, предпочёл бы поверить в банальное, однако очень удачное совпадение. Мысленно он считал минуты до встречи, пока поезд мчался на следующую станцию. Аль-Хайтам даже позабыл о своих наушниках и просто вслушивался в статичный стук колёс, и не мог дождаться. Однако не изолировать свои уши от постороннего шума стало для него фатальной ошибкой, которую Аль-Хайтам осознает в то самое мгновение, как услышит чей-то посторонний голос: — Солнышко, не переживай, всё будет хорошо, — слышится обрывок телефонного разговора, и Хайтам вдруг чувствует, как из лёгких потихоньку кто-то выкачивает едва ли не весь воздух, а его выражение лица мгновенно меняется, приобретая черты необузданного страха. Одной только фразы оказалось достаточно, чтобы в памяти, словно вспышками, пронеслось воспоминание, как ему звонит мама, успокаивает его, и прежде, чем звонок завершится окончательно говорит те самые слова: «Солнышко, не переживай, всё будет хорошо…». В тот день его семья погибла и ничего уже не было хорошо. Вслед за этим, Аль-Хайтам чувствует лёгкое головокружение, которое только усиливается, ощущает, как капли холодного пота стекают по шее и слышит, как громко начинает биться в груди сердце. «Нет, нет, только не сейчас» — думает судорожно, пока ноги медленно подкашиваются, дыхание учащается, а в душе поселяется парализующий страх. Вот почему он не выходит на улицу без наушников. Боится услышать слова, которые прозвучат для него триггером. Вот почему боится говорить с людьми, опасаясь, что однажды кто-то, сам того не ведая, своими словами или действиями вызовет у него паническую атаку. — Пожалуйста, — шепчет Аль-Хайтам сам себе и своему подсознанию, пытаясь убедить, что всё в норме, ему ничего не угрожает, никто больше не огорошит его страшными новостями, ведь переживать не о ком. — Пожалуйста, — выдыхает он сквозь сбитое дыхание и судорожно пытается сфокусировать своё внимание на чём-нибудь, сосчитать до двадцати, но ничего не выходит: процесс запущен, и он только глубже и глубже погружается в пучину, оседая на пол. Аль-Хайтам теряет ориентацию в пространстве. Не понимает, где находится, ведь перед собой видит лишь пелену и тёмные блики. Он обхватывает голову руками, начинает раскачиваться из стороны в сторону, пытаясь удержать хотя бы своё тело на месте, не срываясь на бег и не учудив более ничего ужасного с собой, с кем-либо… — Молодой человек, с Вами всё в порядке? — слышится приглушённо обеспокоенный женский голос, будто сквозь толщу прочного купола, окутавшего Хайтама. — Кто-нибудь, позовите врача! — Ой, мамочки! Кажется, посторонние начали замечать и впадать в ступор, не в силах понять, что с ним происходит и как помочь, но весь этот рой голосов тоже скапливается в одну-единую массу, и Аль-Хайтам не в силах разобрать абсолютно ничего, не говоря уже о том, чтобы ответить. «Пожалуйста» — отчаянно молит Аль-Хайтам, уже понимая, что начинает терять себя и зажмуривает сильнее глаза, слыша как в виски словно до звона и мерзкого писка ударяется гремучий гонг. Паника потихоньку начинает завладевать его телом и мыслями. Пространство едва ли ощущается. Ещё немного, и он закричит. А потом будет уже поздно. Но вдруг в его подсознание аккуратно проникает мелодия. Аль-Хайтам не понимает, сколько времени прошло, но отчётливо улавливает, как смычок плавно плывёт по струнам. Спасительные звуки скрипки словно вырываются из общего гула, точно проникая в его подсознание. Аль-Хайтам чувствует сухость во рту и горячие слёзы на щеках. Вслушиваясь в мелодию скрипки, он начинает понимать, что его дыхание начинает понемногу выравниваться, грудь наконец отпускает невидимая хватка, а появившаяся дрожь начинает отступать. Композиция набирает темп, становится более мелодичной и захватывающей, а вместе с тем Аль-Хайтам начинает понемногу различать слова обеспокоенной толпы, и хочет сказать, что помощь ему больше не требуется, но пока не может вымолвить и слова, захваченный чистотой и чувственностью исполнения. Хайтам осознаёт, что скрипач играет где-то наверху, и их, от того, чтобы встретиться взглядами, отделяет всего один эскалатор. Он предпринимает попытку подняться, но чувствует чьи-то руки на своих плечах, и голос где-то сверху, говорящий «Вам не стоит так резко вставать», но Аль-Хайтам мотает головой, аккуратно скидывает с себя нежелательные прикосновения и концентрируется только на скрипке и её звучании. В его душе постепенно воцаряется внезапное спокойствие, от которого становится так хорошо и приятно, что хочется улыбаться. Мелодия стихает так же внезапно, как и появляется, заставляя Аль-Хайтам испустить разочарованный вздох и наконец обрести дар речи. — Со мной всё нормально, благодарю за беспокойство, — говорит он какой-то женщине, которая стоит рядом с ним и внимательно следит за тем, чтобы он снова не упал. — Вы уверены? Возможно, вам стоит обратиться к врачу? — никак не уймется неравнодушная гражданка. — Уверен, мне гораздо лучше. Благодарю. Женщине ничего не остаётся, кроме как отступить и что-то там ответить остальным столпившимся, пока Аль-Хайтам с какой-то странной болью и надеждой в глазах смотрит наверх. Всего пару минут, и он смог бы увидеть своего спасителя, однако лишь вздохнув напоследок, резко разворачивается и бредёт к станции, где ждёт поезд и уезжает отсюда. Аль-Хайтам снова решается пройтись пешком, и всё потому, что не хочет представать перед скрипачом уязвлённым и пережившим очередную паническую атаку. Ему вдруг кажется, что у него на лице всё написано, поэтому и не решается встретиться, а тем более заговорить сейчас, предпочитая мерять шагами улицу, прокладывая более долгий путь домой, слушать любимую музыку и сквозь громкие басы угадывать звук слабо бьющегося сердца. Завтра. Аль-Хайтам обязательно заговорит с ним. Но сейчас ему нужно время, чтобы прийти в себя, но он заговорит. Теперь, ко всему прочему, тому талантливому скрипачу нужно сказать «спасибо».