Как хотела меня мать

Как хотела меня мать

Да за сЁмого отдать!

А тот сЁмый - пригожий да весёлый,

Он не схотел меня брать!!!!!

— Вот он! Идеальный кандидат! Катя, только начавшая нырять обратно в подушку, вздрагивает: — Мама… у меня уже психологический рефлекс. Ты как скажешь это — я автоматически представляю побег. — Никуда ты не убежишь! Вот, смотри: Александр Воропаев! Мама подсовывает журнал к ней под нос. На глянцевой странице — Воропаев. Сдержанная улыбка, прямой взгляд, галстук цвета "доверие к себе". Катя моргает: — Серьёзно?.. Воропаев? — Почему бы и нет? Он не гей, не женат, не коллекционирует любовниц, не водит подозрительных кошек на поводке… — Он… ворчит, как старый самовар, — Катя морщит нос, но уже без особого энтузиазма. — Зато у него был план на квартал даже в момент, когда у всех был план только сбежать в туалет поплакать. Мама довольно кивает: — Мужчина, который не паникует, когда вокруг все горит — это что? Надёжность. А ещё — у него плечи! Катя смеётся: — Мам, ты его видела один раз — когда он держал презентацию и лазерной указкой случайно ткнул себе в глаз. — Но как уверенно он это пережил! А потом извинился — даже перед техникой. Катя вздыхает, уже не борясь с мыслью. Вспоминает, как они спорили о важности корпоративной этики. Как он однажды поправил её запятую — но так, что это звучало почти как комплимент. Как его сарказм то бесил, то подстёгивал. — В нём есть… что-то, — признаёт она, беря журнал. — Вот! — ликует мама. — Вот и поговорите с ним! Деловой повод, не деловой — какая разница. Главное — глаза, Катюша. В глаза смотри. И улыбайся. Катя смотрит на фото Воропаева. — А ведь он правда хорошо смотрится в костюме… И, кажется, умеет нести себя. Мама театрально делает вид, что падает в обморок от счастья: — Неужели? Ты не против? Катя улыбается уголками губ, немного удивлённая собой: — Ну… скажем так — если уж выбирать из всей этой галереи ужаса… Воропаев — как раз тот, кого я, может быть, даже не хотела бы задушить на первом свидании. Мама всплескивает руками и с грохотом захлопывает журнал: — Всё! Завтра — пеку пирог. Начнём с выпечки — закончим свадьбой. Катя смеётся и прикрывает глаза: — Только без изюма, мам. Я его не люблю. — А вдруг Воропаев любит? — лукаво бросает мама. — Тогда я пересмотрю свои чувства. Катя подошла к делу основательно. Утром — строгое платье-карандаш, пудра с эффектом лёгкой влюблённости, каблуки, которые громко стучали по офисному полу, как набат. Она появилась на утренней планёрке раньше всех, уселась чуть ближе к Воропаеву, чем принято в деловой этике. Воропаев вошёл, кивнул всем и, даже не глянув в её сторону, спросил: — Кто вчера оставил принтер без бумаги? Катя подалась вперёд, мягко и чуть с придыханием: — Может, это я. Но я зато принесла сегодня кофе. Вам с сахаром? — Я не пью кофе, — отрезал он. — Он ускоряет нервную проводимость. Мне это ни к чему. Катя улыбнулась, как будто это была шутка, а не начало лекции по физиологии. В обед она ловко оказалась у автомата с водой в тот момент, когда он подошёл. Стояла с грацией статуи, которая всё поняла про жизнь, и тихо сказала: — Трудно оставаться гидратированным, когда вокруг столько… сухих людей, правда? Воропаев набрал воды и, не моргнув: — Что? — Ну, типа, метафора… — начала было Катя, но он уже ушёл с бумажным стаканчиком, не обернувшись. Катя в сердцах глотнула воду и чуть не захлебнулась — стакан был пуст. На следующий день она попыталась случайно забыть в переговорке платочек с вышивкой «К» (нашла в мамином шкафу, когда-то шили в кружке рукоделия). Воропаев вернул его через пять минут: — Думаю, это ваше. Хорошо, что не оставили отчёт. — Спасибо, вы такой… внимательный, — улыбнулась она. — Обязательный, — поправил он. — Внимательность — удел поэтов. Катя фыркнула, когда он ушёл. Что за человек? Принципиальный как налоговая, холодный как рассвет на рыбалке, и всё равно — что-то в нём такое… Вечером она жаловалась маме по телефону: — Я на него и так, и эдак. А он — как стена. Только не «стена плача», а «стена из бетона марки М300». Мама снисходительно вздохнула: — Мужчинам с характером нужно время. Он просто тебя ещё не понял. Ты — загадка. А он — человек, который решает ребусы по инструкции. — Сомневаюсь, что я вообще в его кроссворде, — мрачно буркнула Катя. На третий день мучений Кати, когда она уже начала подозревать, что её духи Chanel и ежедневные мимолётные взгляды ничего не решают, мама Елена хлопнула по столу: — Хватит романтики! Пора действовать. Я — женщина решительная. И у меня есть план. Катя с опаской глянула на неё: — Пожалуйста, не надо. — Уже надо, — отрезала мама. Колдуя с тестом. Иди на работу. Я все устрою. Утреннее совещание в «Зималетто» обещало быть обычным: кофе, скучные отчёты, кто-то снова забыл отключить звук на телефоне. Сотрудники подтягивались в зал, потягивали латы и зевали в пол-оборота, а на экране уже мелькал логотип с пафосной подписью «Стратегия. Рост. Перспективы». И тут… дверь распахнулась с таким размахом, словно кто-то забыл, что это офис, а не сцена «Голубого огонька». На пороге возникли Елена Александровна и Валерий Сергеевич в праздничных нарядах и при полном параде. В руках они несли каравай, соль, бутылку чего-то крепкого и, на всякий случай, портрет Кати в вечернем платье. — Сашенька! — провозгласила Елена Александровна с интонацией ведущей утреннего шоу. — Мы пришли тебя в семью принимать! У Александра Воропаева зависла челюсть. Кира, повернулась с таким выражением, будто пыталась вспомнить, вдруг это всё ей снится. Из-за спины послышался сдавленный шёпот Малиновского: — Господи, спасибо, что не ко мне… Пока все в зале пытались осознать, что происходит, Валерий Сергеевич внёс весомую ноту серьёзности: — Мы люди традиционные. Пришли с предложением. Вот товар — Катерина Валерьевна, дочка. Видная, честная, с мозгами. Где вы сейчас таких найдёте? А вы, Александр, у нас купец. Так чего тянуть? Александр кашлянул. Потом снова кашлянул, но не откашлялся от происходящего. — Эм… спасибо, конечно… но я… — У него даже рост подходящий! — добавила Елена Александровна, любовно похлопывая Сашу по плечу. — На фотках — идеально! — Мама… — прошипела Катя, пытаясь слиться с обивкой стула. — И душа у него хорошая, — продолжала мать, не обращая внимания. — А характер! Что надо! Спокойный, сдержанный. Пошли, Валерий, нальём зятю стопочку — пусть не волнуется! Кира уже сняла очки и протирала их, как будто без них мир мог стать хоть чуть-чуть логичнее. — Подождите, — сказала она, моргая. — Вы… серьёзно сейчас? Вы реально пришли сватать моего брата? Милко выскакивает в коридор, поджимая губы и прижимая к груди рулон тканей: — Бедный мальчик…— глядя уже из коридора, добавляет он. — А почему нет? — вскинулась Елена Александровна. — Мы — за семью! За любовь! За традиции! Саша поднял руки, как будто сдавался. — Я на ней никогда не женюсь, — медленно произнёс он. — Никогда. Ни за что. Я лучше съем перед загсом свой паспорт. Вместе с обложкой. Тишина была такой плотной, что даже скрип кресла показался оскорблением. Катя закрыла лицо руками. — Боже… я теперь увольняюсь или ты? Саша криво усмехнулся. — Я — телепортируюсь. Между ними повисло паузой странное понимание. В глазах Кати мелькнуло что-то между усталостью, признательностью и злым смехом. — Ты хоть честный, — сказала она и встала. — А я уже почти поверила, что всё это хоть на грамм адекватно. — Ты не виновата, — отозвался он. — Просто… твоя мама — ураган. Катастрофа. В хорошем смысле. Почти. — Понимаю. Я с ней живу. Катя поправила волосы и устало выдохнула: — И ведь самое обидное… ты мне даже чуть-чуть нравишься. Саша посмотрел на неё с той самой своей полуулыбкой — как будто хотел сказать что-то язвительное, но вдруг передумал: — Ну что ж… будем надеяться, это взаимно. Хотя бы в пределах допустимой нормы. И они оба усмехнулись. Слишком громко для офиса. И, может быть, слишком тихо для начала чего-то нового.

***

— Ну, вы видели? — Елена Александровна театрально всплеснула руками, когда они, наконец, отошли от офиса. — Такой хороший мальчик! А какие у него ботинки! Характер и полированный носок — вот он, идеал! — Он чуть нас не прибил взглядом, — буркнул Валерий Сергеевич. — Я, конечно, служил в армии, но таких переговоров не помню. Ещё немного — и нас бы депортировали из страны. — Зато внуки были бы с интеллигентными! — Не унималась мама. — И с чувством сарказма по отцовской линии! Катя, плетущаяся сзади, наконец резко остановилась и вскинула руки, как дирижёр на финальном аккорде симфонии: — Всё! Выслушайте меня внимательно. Я, Пушкарёва Екатерина Валерьевна, официально заявляю: больше никогда, ни при каких обстоятельствах, ни в этом, ни в следующем веке — не ищите мне жениха. Никогда. Ни за что. Даже если я скажу, что хочу! Даже если я впаду в кому и напишу об этом в завещании! Мама возмущённо всплеснула руками: — Ну хоть рассмотреть на будущее?.. — Нет! Ни намёков, ни подмигиваний, ни пирогов с тайным умыслом! Ни одного каравая в доме! Я запрещаю вам знакомиться с мужчинами младше семидесяти пяти — ради профилактики. Валерий Сергеевич вздохнул, разворачиваясь к машине: — Всё, Лен, поехали. Катя раздражённо выдохнула… и всё же, сев в машину, украдкой посмотрела в сторону офиса. Воропаев всё ещё стоял у окна, с чашкой чая, и смотрел вниз. Увидел её. Кивнул. Катя быстро отвернулась. Но потом всё-таки улыбнулась. Чуть-чуть. Самой себе.