FAME

      “Иногда тишина говорит больше, чем любые слова. Но сегодня мне всё-таки хочется сказать - пусть это и будет в последний раз. Я долго думала, как начать это письмо. С извинений? С благодарности? С объяснений? Или просто с точки. И, наверное, всё сразу. Потому что слишком много осталось несказанным. Слишком многое я прятала за улыбками, макияжем, танцами, отрепетированными жестами и заученными фразами на камеру. Может, вы бы увидели пост от компании, где все написано в холодных, стерильных формулировках. Может, кто-то всплакнул бы на пару секунд, другие пролистали бы. Кто-то написал бы: «Она казалась такой счастливой», «Она сияла на сцене», «Я всегда знал, что с ней что-то не так». Но вы бы не знали, сколько боли скрывалось за моим молчанием. Сколько раз я плакала в душе, потому что там звук не такой явный. Сколько раз я срывалась на себе, пока вы писали в комментариях, что я «выгляжу великолепно» и «должна быть благодарна за всё». Вы не знаете меня. Никогда не знали. Вы знаете только то, что вам показывали. То, что от меня требовали показывать. Правда в том, что я устала. Не физически - это бы я пережила. Я устала внутри. От постоянной гонки за идеалом, который придумала не я. От того, как моё тело стало чьей-то витриной. От взглядов, от оценок, от фраз: «Ты должна», «Ты обязана», «Ты - пример». Я ведь просто хотела делать музыку. А потом всё закружилось, и я забыла, кто я такая, когда никто не смотрит. Каждый мой шаг, каждое слово - всё контролировалось. Даже то, как я должна чувствовать. Мне запрещали грустить, молчать, меняться. А я - живая. Со шрамами, с разбитым сердцем, с тайными страхами, с ранами, которые вы никогда не видели. Секрет в том, что я кричала внутри, пока вы слышали мой смех с экрана. Каждый день - это был бой, который никто не видел. Я просыпалась с тяжестью, которую не может поднять ни одно тело. Я засыпала с голосами в голове, которые говорили, что я недостаточна. Что я слишком. Что я ничего. Я задыхалась в комнате, где воздух будто существовал только для других. А меня - как будто уже нет. Я ненавидела своё тело, потому что оно стало чьим-то контентом. Я ненавидела еду, потому что она означала граммы, килограммы, стыд, рвоту и зеркала, в которых я всегда была недостаточной. Я ненавидела сцену, потому что каждое моё движение просматривали под микроскопом, и если юбка задиралась хоть на сантиметр - я видела это потом в твитах, на форумах, в грязных мыслях, написанных в комментариях. И я ненавидела себя. За то, что позволяла это. Я пыталась, я так старалась. Ради вас. Ради тех, кто меня любил, кто мной восхищался. Ради команды, семьи, сцен, брендовых контрактов, ради постеров, альбомов, концертов. Я правда пыталась быть сильной. Но вы же знаете, что сила - это не когда ты всегда улыбаешься. Сила - это когда ты всё ещё дышишь, когда всё внутри кричит «довольно». Я дошла до точки, где больше не могу. Я истончилась, я истекла, я исчезаю с каждым днём, пока вы всё ещё просите от меня больше. Знаете, я иногда смотрела на небо из окна отеля и думала: «А если я просто уйду? Просто перестану быть. Может, так будет легче». Но я не делала этого. Не потому, что жила. А потому, что боялась. Боялась вас. Боялась, что даже мою смерть превратят в заголовки, в «документалки», в лайки, в кадры последнего концерта. Даже мёртвая, я не была бы свободной. Я никого не виню. Но больше не могу. Я просто хотела быть собой, без сцен, без толпы, без вспышек камер. Хотела пить кофе на улице и не думать о калориях. Смотреть на закат и не переживать за количество репостов. Любить и ошибаться, и не бояться, что за это расторгнут контракт. Может, я бы смогла, но видимо, не в этой жизни. Я не хочу, чтобы меня помнили как несчастную. Не делайте из меня образ. Просто позвольте мне раствориться. Позвольте мне исчезнуть - не как звезда, не как скандал, не как повод для обсуждений. А как человек, который не выдержал. Это не слабость. Это - прощание. Спокойное. Тихое. Настоящее. С любовью, Джимин. “ Отложив лист бумаги я вздохнула. Я сидела в своей квартире в Сеуле, как будто всё это время просто нажимала на паузу, а теперь кто-то, наконец, снял палец с кнопки. Тур закончился. Гром, свет, сцены, переезды, фальшивые улыбки, чужие глаза, прожекторы, чужие руки - всё осталось где-то там, за океанами, в запертых гостиничных номерах, в бесконечно длинных коридорах, в пересохшем горле и натёртых пальцах. Теперь - тишина. Настоящая. Глухая. Почти болезненная. Я слышала, как тикают часы, как вдалеке едет автобус, как дышит улица. Мой чемодан стоял у стены - не распакованный. Даже не тронутый. Как будто и не я им пользовалась, а кто-то другой, совершенно чужой человек. Впервые за полтора месяца я была дома. В стенах, которые пахли не дезинфекцией, а мной. В кресле, в котором не нужно сидеть идеально. В футболке, которая не повторяет контуры тела, а просто - мягкая. Но мне всё равно казалось, что я чужая. Как будто моё тело пришло домой, а душа осталась где-то в тренажерном зале несколько лет тому назад. Я посмотрела на себя в отражение телефона. Не узнала. Мешки под глазами, щеки чуть впалые, губы потрескавшиеся. Но больше всего - в глазах. Там было... ничего. Ни огня, ни страха. Только усталость, натянутая до предела. Я взяла чашку, налила воды. Просто воды. И села с ней на подоконник, глядя вниз на город. Сеул жил. Гудел, спешил, светился огнями. А я будто больше не принадлежала ему. Или он - мне. Я хотела тишины, я получила ее. Хотела покоя - и теперь он режет мне кожу. Нин почти не было рядом. Мы всё реже переписывались, а звонки, которые раньше были утешением в ночи, теперь стали чем-то редким и мимолётным. Её новая работа поглощала её целиком - мероприятия и бесконечные встречи. Я знала, что она не исчезла из моей жизни, не предала, просто... ушла в другую реальность. В ту, где меня уже не было. Я пыталась себя убедить, что это нормально. Что у всех нас свои дороги. Что я должна радоваться за неё - и я правда радовалась, когда видела её на экране, яркую, уверенную, такую же красивую, как всегда. Но вместе с радостью приходила пустота. Тихая, но тяжёлая, липкая. Та, что прячется в самых тёмных углах одиночества. Я не винила её. Никого не винила. Просто сидела на подоконнике, в темноте, с телефоном в руках, глядя на ее фотографии. Она на какой-то бизнес-встрече, яркая и улыбчивая. А я - всё в той же футболке, с кружкой в руках, в комнате, где от одиночества звенит воздух. Когда-то мне казалось, что одиночество - это тишина. Но теперь я знала, оно громкое. Оно орёт в уши, когда ты сидишь одна в своей квартире и не можешь вспомнить, когда в последний раз кто-то звал тебя просто потому, что скучал. Я листала переписки, останавливалась на голосовых, где Нин когда-то смеялась, звала меня на кофе или писала, что не может уснуть без моего "спокойной ночи". А теперь... ничего. Только «прочитано», и тишина. Мне казалось, будто я - последняя страница какой-то старой книги, которую уже убрали на полку. Это произошло где-то между концертами в Лос-Анджелесе и Денвере. Атмосфера за кулисами начала постепенно меняться - напряжение, которое долгое время пряталось за вежливыми взглядами и молчанием, наконец, прорвалось наружу. Минджон и Карина всё чаще оставались наедине, и всякий раз их взгляды становились чуть дольше, а дыхание чуть громче. В один из вечеров, после выступления, когда Джимин вернулась в свой номер, чтобы наконец переодеться и остаться одна, кто-то резко постучал в дверь. Минджон. Без разрешения она вошла, будто чувствовала, что Джимин всё равно её впустит - пусть и с недовольным видом. -Мы можем поговорить? - спросила она устало, бросив взгляд на неё, как будто знала, что терпение у обеих на пределе. -А если я скажу нет? - Карина уже расстегивала наряд, не глядя в ее сторону. -Тогда я всё равно останусь. Мы не можем дальше притворяться, будто ничего нет. Эти слова стали искрой. Карина повернулась резко, её глаза были полны той самой тревоги, что она так старательно глушила всё это время. -Ничего и нет, Минджон. Абсолютно. И никогда не будет. Поняла? Минджон нахмурилась. Она сделала шаг ближе. Слишком близко. Джимин едва заметно отшатнулась, но осталась стоять на месте. -Тогда зачем ты подпускала меня к себе все это время? Зачем пишешь Нин о том, что не хочешь быть одна? -Что? Как ты узна… -Ты всегда врешь, даже себе. Карина вскинула голову. Она чувствовала, как у неё колотится сердце. Всё было слишком громко - тишина в комнате, дыхание Минджон, её собственная злость. -Послушай. - сказала она резко. - Раньше… да, я действительно держала дистанцию, потому что боялась ошибиться, подставить себя, навредить карьере. Но сейчас? Сейчас ты просто вызываешь у меня отвращение. Своей навязчивостью. Своими взглядами, прикосновениями не по делу, своим… твоим присутствием. Минджон побледнела, но не отступила. -Ты лезешь в мою личную жизнь, разрываешь границы, которых я так долго старалась держаться. Ты не понимаешь, что я вообще не просила твоей заботы. - Карина скривила лицо, не пытаясь скрыть свою ненависть. -Не говори так, ты не такая. -А ты не знаешь, какая я. - прошипела Карина. - И если ты не отойдёшь и не начнёшь вести себя нормально, я сделаю так, что тебя здесь больше не будет. Думаешь, тебя сложно заменить? Думаешь, у меня не хватит влияния? Это был не просто выпад - это была угроза. Холодная, обострённая страхом. Карина не контролировала свой голос, но в глубине души она знала, почему кричит. Она паниковала. Она начинала бояться себя. Потому что да, Минджон уже что-то значила. -Уходи. - сдержанно сказала она, стоя к Минджон спиной. - И не подходи ко мне вне рабочего процесса. И больше не лезь. Я не нуждаюсь в тебе вообще. Минджон медленно повернулась и шагнула к двери, Карина услышала её тихий вздох перед тем, как дверь закрылась за ней с глухим звуком. Глаза были прикрыты, но она не могла избавиться от того чувства, что её поступок был слишком резким. Она знала, что могла бы проявить хотя бы каплю терпимости, хотя бы немного уступить в этом. Возможно, она даже почувствовала бы себя немного легче. Но нет. В тот момент, когда Минджон вошла в её жизнь настолько близко, что пересекла все границы, Джимин почувствовала лишь страх. Страх того, что кто-то настолько близко будет наблюдать за ней, что её собственная жизнь станет открытой книгой, которую кто-то будет читать без остановки. И она не могла позволить этому произойти. Минджон, обычная визажистка, с которой Джимин раньше не имела таких проблем, вдруг стала для неё чем-то больше, чем просто коллегой. Все её движения, каждое слово, каждый взгляд казались странными, настойчивыми, как будто за ними скрывалось что-то большее. Джимин не могла отделаться от чувства, что Минджон теперь не просто выполняла свою работу - она стала её тенью. В её глазах Джимин видела что-то, что не могла понять, но что было настолько очевидным, что даже не хотелось давать этому имя. Казалось, что Минджон начала воспринимать её не как профессионала, а как своего кумира, которого она постоянно пыталась близко изучать, довести до какой-то предельной точки, и не отпускала. Каждое её прикосновение, каждый взгляд, каждое слово начинали восприниматься как навязчивое преследование. Не физическое, но эмоциональное. Минджон больше не была просто визажистом, который делает свою работу и уходит. Она стала кем-то, кто был на шаг впереди, постоянно рядом, всегда следил за ней. Даже если Джимин пыталась игнорировать, всё равно оставалось ощущение, что Минджон где-то рядом, и что эта близость не всегда была удобной. Это вызывало тревогу, словно она теряла контроль над собственным пространством. И так я осталась одна. В своей квартире. С прощальным письмом на столе. Я сомневалась, правильно ли поступила, когда так резко оттолкнула Минджон. Может быть, это было слишком. Может быть, стоило хотя бы попытаться понять, что стоит за её поведением, за её настойчивостью. Может быть, было бы проще попытаться наладить контакт, чем просто разорвать его. Но страх в тот момент оставался. И этот страх не исчезал, потому что я не могла отделаться от мысли, что Минджон переставала быть просто коллегой. Стала чем-то более сложным, чем просто визажистка. Я не могла избавиться от постоянного ощущения, что Минджон где-то рядом и даже ее молчание - это уже не то молчание, к которому я хотела бы привыкнуть. Это было молчание, которое стало выжигать все пространство вокруг, заставляя чувствовать себя неуверенно. И на фоне этого была лишь одна мысль. Я не могла позволить этому контролировать меня. Но сейчас мне было уже все равно. Завтра будет последний день, последняя съемка в моей жизни. Я решила, что проведу этот день так, как представляла будучи маленькой девочкой. Я буду улыбаться по-настоящему, без обязательств. Я не собиралась притворяться, не собиралась играть роль. Я хотела почувствовать себя живой, хотя бы на один последний день, перед тем как исчезну из этой реальности. Я не знаю, что было бы, если бы всё сложилось по-другому, если бы я не оказалась здесь, в этой индустрии, где успех измеряется не тем, кто ты есть на самом деле, а тем, как ты выглядишь, что о тебе думают другие. Но теперь мне было всё равно. Я не буду жить по чьим-то ожиданиям. Завтра я позволю себе быть настоящей, хотя бы на мгновение, хотя бы на один последний день. Я сидела в гримёрке, прислонившись к прохладной спинке кресла, и смотрела в зеркало, не узнавая в отражении себя. Всё происходящее казалось каким-то абсурдным театром: лампы освещения, суетливые ассистенты за спиной, лёгкий аромат пудры в воздухе - всё было до боли знакомым, до противного привычным. А я внутри будто умерла уже давно. Минджон стояла рядом, как и всегда. Красила меня с тем же спокойным, непроницаемым лицом, будто между нами не было ни того вечера, ни ссоры, ни угроз. Ни моей отточенной фразы, за которую мне тошно до сих пор. Она двигалась уверенно, почти хладнокровно: растушевывала тени, поправляла контур, причёсывала брови. Будто бы ничего и не было. Будто я не вылила на неё всю свою боль, замаскированную под злость. Иногда мне казалось, что она знает. Не просто догадывается, а чувствует. Как будто в каждом моем жесте, в каждой слишком долгой паузе или дрожи рук - она видит больше, чем нужно. Но она молчала. Как и я. В кармане моей куртки было, аккуратно сложенное вдвое, письмо. Оно немного мятое от того, как я по сто раз его перекладывала и пыталась убедить себя, что это правильное решение. Это было моё прощание. Мои последние слова к этому миру. Я собиралась оставить его на крыше после съёмки - на той самой крыше, где всё должно было закончиться. Я уже представляла, как ветер унесёт его, как его никто, может быть, и не найдёт, но мне это и не было важно. Мне было важно просто выговориться, даже если в пустоту. Минджон поправила мне воротник и смахнула пудру с подбородка. Её пальцы слегка коснулись моей кожи - ровно настолько, чтобы я вздрогнула, но не отразила это ни мимикой, ни взглядом. Только внутренне всё сжалось. Потому что я знала: это был конец. И мне страшно хотелось, чтобы кто-то хоть чуть-чуть почувствовал это. Хоть кто-то. Хоть она. Съёмки начались и шли полным ходом. Сцена, свет, команда - всё было выверено до секунды, до миллиметра. Я стояла в центре белого фона, будто на сцене, но впервые за долгое время - не в роли Карины, айдола, обязующегося быть безупречной, а в роли Джимин, которая решила прожить этот день по-настоящему. Я выкладывалась до последней капли, с такой самоотдачей, будто бы это было не просто окончание карьеры, а финальный танец перед прыжком в вечность. Я двигалась грациозно, с отточенной точностью, которую вырабатывала годами, но теперь - с каким-то особенным огнем внутри. Я улыбалась, не натянуто, не из-под маски, а по-настоящему, так как улыбалась в детстве, когда мама забирала меня из танцевального кружка с мороженым в руках. Поза за позой, взгляд за взглядом - я отдавала всё, не потому что нужно, а потому что наконец-то чувствовала, что хочу. Это было мое прощание. И я собиралась сделать его красивым. -Она сегодня светится. Словно другой человек. - один из фотографов в какой-то момент шепнул ассистенту. Режиссёр съёмки - пожилой, с уставшими глазами, но тонким вкусом - в какой-то момент даже встал со своего места и подошёл ближе, чтобы увидеть мою работу вблизи. Я видела, как в его взгляде отразилось нечто большее, чем профессиональное уважение. Там было восхищение. Там была тишина перед аплодисментами. Директор съёмки кивала с восхищением, прося ещё пару дублей, а стилист подбегала, чтобы поправить лёгкие пряди волос, вздымающиеся от вентиляторов. Даже продюсер, обычно сдержанный и сосредоточенный, тихо заметил: -Если бы она всегда была такой… Я была как вспышка - яркая, резкая, настоящая. Хотя я просто делала свою работу. Но впервые за долгое время, без притворства, без старания казаться идеальной. Не ради компании. Не ради поклонников. Ради себя. Для той маленькой Джимин, что мечтала блистать, быть свободной, быть услышанной. Не как продукт, не как бренд, а как человек. Как душа, израненная, но настоящая. Я смеялась в кадре так, как будто впереди ещё целая жизнь. Взгляд - глубокий, не испуганный. Движения - уверенные, грациозные. И никто, никто не догадывался, что я мысленно уже прощаюсь. Что каждое фото - как отпечаток последнего «я». В конце съёмки все начали хлопать. Хвалили, подходили, благодарили. Кто-то говорил, что это была моя лучшая работа за последнее время. Что такой Карины они ещё не видели. А я стояла, принимала похвалы, улыбалась, и только одна мысль звенела где-то внутри. Жаль, что вы не видели меня раньше. До всего этого. До того, как я разучилась дышать. Перед съёмкой, ещё утром, пока город медленно просыпался, я сидела на полу своей квартиры с открытой коробкой перед собой. Она была не очень большой, но тёплая. Содержанием. Эмоциями. Воспоминаниями. Это была посылка для Нин. Я подолгу разглядывала каждый предмет, который собиралась положить внутрь, будто прощалась с ними заново, уже осознанно. Первым в коробку легли старые резинки для волос - смешные, с мультяшными фигурками, которые мы с Нин покупали на уличном рынке, когда нам было по шестнадцать. Мы тогда смеялись, как дети, крутили друг другу пучки на голове и делали фото на старенький плёночный фотоаппарат. Эти резинки всё это время хранились в маленькой бархатной косметичке, и теперь я хотела, чтобы они были у неё - как напоминание о легкости, которой мне всегда не хватало. Затем - полароидный снимок. Мы на нём в кафе, по обе стороны большого торта. Мои глаза заплаканы от смеха, а у Нин на лице шоколадный крем, и она показывает «V» пальцами. Это был день, когда я прошла прослушивание в компании, а она убеждала меня, что это только начало. В то время я ей верила больше, чем себе. Следом я положила маленький кулон на цепочке. Обычный, недорогой, в форме полумесяца. Когда-то мы с Нин купили себе одинаковые, как символ того, что даже если будем далеко - всё равно под одним небом. Я хранила его в своей сумке все гастроли. Он стал почти амулетом. И теперь мне хотелось, чтобы он оберегал её. Последним в коробку я положила письмо. Написанное от руки. На плотной бумаге, аккуратным, чуть дрожащим почерком: "Нин, Если ты читаешь это, значит, я всё же решилась. Ты всегда говорила, что я сильная. Но правда в том, что именно ты была моей опорой. Моя последняя искренность в этом мире. Спасибо тебе за это. За то, что всегда была рядом. За то, что видела меня такой, какой не видел никто и не отворачивалась. Я оставляю тебе не просто вещи. Я оставляю тебе кусочки своего «до». До того, как я потерялась в себе. До того, как каждый день стал выживанием. Пожалуйста, береги их. Так, как ты всегда берегла меня. Я люблю тебя. Прости за всё, чего не сказала и не смогла объяснить. Джимин." Я положила письмо в конверт и нарисовала на нем милого тигренка с сердечком. Затем аккуратно закрыла коробку, обмотала скотчем и подписала адрес. Сердце, как будто то замирало, то гремело. Но внутри было что-то очень тихое. Спокойное. Как будто этот жест - последнее, что мне было нужно, чтобы отпустить. Я спустилась вниз, кутаясь в шарф, хотя погода не требовала этого. В руках - аккуратно перевязанная коробка. Посылка, к которой я прикасалась, как к живому, с осторожностью и трепетом. Как к части себя, которую отрываешь и передаёшь кому-то, надеясь, что тот человек будет беречь её больше, чем ты могла бы. Курьер уже ждал у входа. Молодой парень в жёлтой ветровке стоял, отстукивая носком кроссовка по асфальту, поглядывая на телефон. Я подошла, неуверенно сжимая коробку в пальцах, будто в последний момент могла передумать. -Вот. - сказала я, протягивая посылку. Голос предательски дрогнул, но парень, похоже, не заметил. - Доставьте по адресу на коробке завтра в 12 часов дня. Он кивнул, принимая коробку с лёгкой небрежностью, как будто это просто ещё одна доставка. Просто ещё один адрес. После съёмки я не поехала сразу куда хотела. Не стала ждать машину от менеджера, не стала звать водителя, не стала даже говорить, куда иду. Просто вышла из здания, переодетая в своё, привычное - джинсы, чёрную толстовку с капюшоном, кепку низко на лоб и маску. Была какая-то тихая уверенность в том, что сегодня мне нужно пройтись. По Сеулу. В последний раз. Я вышла на улицу и вдохнула прохладный вечерний воздух. Город уже начинал мерцать огнями - витрины, окна квартир, неоновые вывески. Всё было по-прежнему шумно, суетливо, но я словно плыла по поверхности этого города, чуть в стороне. Я шла знакомыми улицами, не глядя в карту - ноги сами вели. Прошла мимо старой кофейни, в которой мы с Нин прятались после тренировок. Мимо пекарни, где всегда пахло сладким тестом и ванилью. Мимо переулка, где я впервые, дрожащими руками, держала в руках демо-запись для прослушивания. Каждое место отзывалось во мне эхом. Было немного больно, но не так, как раньше. Сейчас всё казалось замершим во времени, будто город стал капсулой воспоминаний, и я - временным гостем в нём. На мосту, над рекой Хан я остановилась. Здесь было тихо. Лёгкий ветер трепал волосы, внизу отражались огни города. Я достала из кармана телефон и взглянула на экран. 19 марта. 21:07. Завтра в полдень посылка окажется у Нин. А я… Я больше не буду частью этой истории. Я стояла долго. Просто дышала. Просто смотрела на огни. -Извините… Вы… Вы Карина? - услышала я нерешительно позади себя. Я обернулась. Передо мной стояла девочка - лет семнадцати, с растрёпанными волосами, в очках, в кофте с логотипом последнего тура. Она нервно теребила ремешок сумки и смотрела на меня с таким трепетом, что у меня внутри всё защемило. -Простите. - сказала она быстро. - Можно, пожалуйста, с вами сфотографироваться? Я никому не покажу, правда. Просто для себя. По контракту - это было запрещено. Нас постоянно инструктировали: вне официальных мероприятий - никаких фото, никакого фан-сервиса, никакой доступности. Имидж, безопасность, контроль. Я знала, что менеджеры бы взбесились. Я знала, что где-то, может быть, рядом прячется кто-то с камерой. Но в тот момент, все это показалось таким далеким и неважным. Я посмотрела на ее. На ее глаза, полные страха и надежды. На руки, дрожащие от волнения. И я кивнула. -Конечно. -Правда? - она замерла от неожиданности, будто не поверила. -Правда. - я чуть улыбнулась. Она достала телефон, встала рядом, я наклонилась, чтобы попасть в кадр. Щёлк. Потом ещё раз. Я заметила, как она с трудом сдерживает слёзы. Не потому что это "звезда Карина", а потому что… я просто сказала "да". -Спасибо… - прошептала она, отступая назад. - Это… Вы были моим светом. Всё это время. Даже не представляете, как много значите для меня. Я не знала, что ответить. Я просто кивнула и собиралась пойти дальше, не оборачиваясь. -Ты… Вы спасли мне жизнь. - вдруг выпалила она. Я остановилась. Обернулась. В её голосе была такая искренность, от которой у меня сразу сжались плечи. Она стояла, будто сама удивлялась, что сказала это вслух, но теперь не могла остановиться. -Я… у меня были проблемы. Долгое время. Очень тёмные мысли. Я чувствовала, что никому не нужна, что я… лишняя. А потом увидела вас. В каком-то интервью вы просто… ты говорила, что тоже бывает одиноко. Что ты иногда не знаешь, кто ты за пределами сцены. Я тогда подумала: «Боже, она же идеальная. И она тоже чувствует это». Она говорила быстро, сбивчиво, как будто всё это давно копилось и теперь рвалось наружу. -И это дало мне… не знаю, надежду, наверное. Я начала смотреть твои видео, твои выступления. Я думала: если она может продолжать, несмотря ни на что - может, и я смогу. Моя грудь сжалась. Я слышала подобное и раньше. Иногда - в фан-письмах. Иногда - мельком на фанмитингах. Но сейчас… это было по-другому. Это было наедине. Без камер. Без света. Просто девочка с дрожащим голосом и искренними глазами, и я - стою перед ней, уставшая, вымотанная, измотанная собственными демонами. И все, что я могла - это выдавить из себя: -Спасибо. За то, что осталась. Её глаза наполнились слезами. Она кивнула, прижав руки к груди. -И тебе спасибо… - прошептала она. - Просто за то, что ты есть. Я развернулась и пошла дальше, сдерживая дрожь. У меня больше не было планов. Только этот город, его огни… И чужая благодарность, которая почему-то разрывала грудную клетку изнутри. Я шла медленно, будто каждая ступень поднималась против моей воли. Сеул ночной, огни города сияли, как будто всё ещё надеялись согреть меня. Но я чувствовала только холод. Не внешний - он прятался глубже, в груди, где давно уже всё вымерзло до тишины. Я знала, куда иду. На крышу. Ту самую. Когда-то, в далёкой юности, мы с Нин пробирались сюда после тяжёлых тренировок. Уставшие, в поту, с красными лицами и затекшими ногами, но счастливые. Мы ложились на бетон, смотрели на звёзды, и смеялись - беззаботно, громко, по-настоящему. Там, под небом, казалось, что всё возможно. Мы мечтали о сценах, фанатах, признании. Мы строили своё будущее на этих звёздах, как будто они действительно могли всё это дать. Теперь я возвращалась туда одна. Прошло много лет. Всё сбылось. Сцены были. И фанаты. И слава. Только не было меня в этом всём. Дверь на крышу всё так же скрипела, как и тогда. Я открыла её медленно, вдохнула ночной воздух - холодный, свежий, почти пронизывающий. Город был подо мной. Огромный, живой, равнодушный. Я сделала несколько шагов к краю, чувствуя, как в кармане покоится письмо - то самое, которое я написала. Последнее. Я хотела оставить его здесь, там, где когда-то началась моя мечта. Я опустилась на холодный бетон. Села. Поджала ноги к груди. С того места, где я сидела, были видны огни мостов, неоновые вывески, далекие машины, ползущие, как светлячки. Всё это было таким красивым - и таким чужим. Я потянулась к письму в кармане и сжала его в руках. В голове всплывали моменты - смех Нин, голос Минджон, сцена, фанатка с дрожащим голосом, мамины руки, прикосновение к щекам в гримёрке, запах вина в том баре… и мой голос, говорящий «спасибо, что осталась». Я не знала, зачем пришла. Закончить? Проститься? Найти покой? Но вместо этого я просто сидела и смотрела в небо, такое же чёрное, как в ту ночь, когда мы лежали здесь с Нин, и загадывали желания. Только на этот раз я не загадывала ничего. Я просто была. Пока что живая. На крыше. В тишине. По итогу, я все таки собралась с мыслями и залезла на край крыши. Обувь скользила по холодному металлу, под ногами - пустота. Ветер трепал волосы, в ушах звенела тишина. Сердце… оно даже не колотилось. Оно просто было. Без ритма, без паники. Спокойное. Словно наконец-то всё стало на свои места. Я закрыла глаза. Выдохнула. Я уже видела, как все исчезает. Боль. Тишина. Самой себя - не будет. Я сжала руки в кулаки. Подняла ногу, чтобы шагнуть. Снова вздохнула. -Если ты это сделаешь, я прыгну за тобой. Я вздрогнула. Резко разомкнула веки. Не оборачиваясь, застыла. Ветер всё ещё дул, но я больше не слышала его. Только пульс - разогнавшийся резко и резко же ставший болезненным. -Серьезно. - повторила Минджон. Ее голос был тихим, но в нем не было ни капли шутки. - Я не дам тебе уйти. Я лишь усмехнулась, еле слышно, почти беззвучно. Словно это всё - плохой анекдот, у которого нет достойной концовки. Я снова закрыла глаза, позволяя ветру трепать мои волосы, позволяя одиночеству обнять меня в последний раз. Минджон, возможно, стояла всё ещё у входа на крышу. Может быть, она пыталась собраться с мыслями, обдумать, как остановить меня. Но мне было уже всё равно. Я не хотела, чтобы очередной выбор в моей жизни делал кто-то другой. Не компания. Не поклонники. Не менеджеры. Не она. Я хотела, чтобы финальное слово осталось за мной. И в этот момент - все произошло слишком быстро. Тяжелое дыхание, быстрые шаги - и ее рука резко дернула меня за капюшон куртки. Я взвизгнула - не от страха, а от неожиданности - и рухнула назад. Мир дернулся, закружился. Острый край крыши промелькнул у глаз - и всё бы закончилось в тот момент, если бы не одна деталь. Минджон не просто дернула, поднырнула под меня, и её ладонь легла под мой затылок, смягчив удар. Мы рухнули вместе, глухо, тяжело, хаотично. Я осталась лежать на ней, полусогнувшись, с бешено колотящимся сердцем и глазами, широко распахнутыми в пустоту. Я не сразу поняла, что произошло. Лишь чувствовала - под моей спиной чьё-то сердце стучит в том же ритме. Тело дрожит. Пальцы, всё ещё сжимающие край моей куртки, не отпускают. Она спасла меня. Снова. Черт побери, снова. Минджон молчала всего несколько секунд, но мне они показались вечностью. Её дыхание было сбивчивым, а пальцы, что всё ещё держали меня за куртку, дрожали, словно цеплялись за последнюю грань реальности. Затем она резко встала, рывком подтянула меня к себе и... пересела сверху, буквально зажав меня своим телом, прижав к холодному бетону крыши. Её колени по обе стороны от моих бёдер, руки вцепились в плечи, как будто я могла раствориться в воздухе в любую секунду. Она дышала тяжело, прерывисто, а потом... я почувствовала. Капли. Одна упала мне на щёку. Потом вторая. Горячие, солёные. Слёзы. Я приоткрыла глаза - и увидела Минджон. Распластанную надо мной. Её глаза были красными, губы дрожали, подбородок подрагивал, как у ребёнка, потерявшего что-то бесконечно важное. Я захлебывалась в собственных мыслях - в горечи, в тишине, в надвигающейся пустоте, которая казалась таким заманчивым освобождением. Но теперь, оказавшись прижатой к холодному бетону крыши, я чувствовала не только боль тела, но и ее дрожащую хватку - горячую, безумно живую. -Не смей… - срывающимся голосом прошептала Минджон. - Не смей делать это.. Я выгнулась, пытаясь вырваться. Я просто… не могла больше. Всё внутри будто разрывалось на части, и я хотела, чтобы она просто замолчала. Чтобы всё это, наконец, исчезло. Минджон вцепилась в меня с такой силой, будто пыталась удержать не меня, а саму жизнь. Я чувствовала, как её руки дрожат, как ногти врезаются в мою кожу, а слёзы падают на моё лицо. -Отпусти… - прошептала я, задыхаясь, но она лишь стиснула хватку сильнее. -Нет! - закричала она так, что я вздрогнула. - Ты не сделаешь этого, слышишь?! Я попыталась оттолкнуть её, но она повалила меня обратно на бетон, навалилась всем телом, будто бы боялась, что если даже на секунду ослабит хватку - я решусь. Минджон тяжело дышала, лёжа на мне, будто каждая её клетка пыталась не дать мне сдвинуться. Я чувствовала, как её бедра прижимаются к моим, как колени впиваются в бетон по обе стороны от моего тела. Её руки обвили мои запястья, и она вжимала их в землю, зная, что я всё ещё борюсь, всё ещё готова вырваться. Я брыкалась, будто одержимая - изгибалась под ней, пыталась сбросить, дёргала плечами, мотала головой. Волосы прилипли ко лбу, дыхание сбивалось, грудь тяжело поднималась и опадала. Я чувствовала, как холод проникает в спину сквозь тонкую ткань куртки, как бетон оставляет на коже сырость и ссадины. Она навалилась на меня всем телом, будто старалась расплющить мою решимость, утопить мою волю в этом бетонном аду. Её вес давил, не давал подняться. Пальцы сжимались на моих руках до боли, до дрожи. Она стонала от напряжения, но не сдавалась. Плакала - слёзы стекали на мой лоб, на скулу, на угол губ. Соль впитывалась в мою кожу, оставляя за собой след - живой, тёплый, будто бы напоминание, что я всё ещё здесь. Что кто-то всё ещё держит меня. Я вывернулась из её захвата, на мгновение, и уже почти встала на колени, но она с силой толкнула меня обратно, вцепившись в куртку, обвивая меня руками, прижимаясь грудью к моему телу, а затем вновь вдавливая в землю, как будто хотела стать частью меня, слиться с телом, лишь бы не отпустить. Её дыхание было рваным, мокрым от слёз. Она срывалась, кусала губы, хрипела сквозь слёзы, но всё равно сжимала меня, как будто я могла рассыпаться, как песок, если она ослабит хватку. И я злилась. Я ненавидела её в этот момент за то, что она не даёт мне закончить. За то, что она, чёрт возьми, пришла. За то, что не отступила. А она продолжала держать. -Отвали от меня! - заорала я, вырываясь с такой яростью, будто в каждой моей мышце было зашито всё накопившееся за годы. - Ты не имеешь права, ты не должна быть здесь! Я пиналась, толкалась локтями, кричала от злости, от отчаяния, от бессилия. -Заткнись! Ты просто сбегаешь, опять! -Я не сбегаю, я заканчиваю! - выдохнула я сквозь стиснутые зубы, извиваясь под ней, будто от жара, будто всё тело кричало: "Хватит!" -Ты не должна быть здесь, Минджон! Отцепись от меня. - крикнула я, вгрызаясь словами, как лезвие. Я слышала, как она истерически всхлипывает, как её дыхание сбивается. Я слышала, как она снова и снова шепчет: -Пожалуйста… Не надо… Я не знала, что хуже - то, что она была права… или то, что я не хотела в это верить. -Зачем ты это делаешь… - ее голос надломился. - Почему? Ты даже не дала мне шанса! Ни как визажистке. Ни как... человеку. Человеку, которому не все равно. Её руки дрожали ещё сильнее. Она отпустила мои запястья, только для того, чтобы крепко обнять меня за шею, прижавшись к моему телу. -Если бы ты прыгнула… - прошептала она, уже срываясь. Я зажмурилась. Сердце снова сжалось. Не от боли - от ужаса. От чувства, которое я так долго вытесняла, подавляла, хоронила внутри. -Зачем ты это делаешь? - сказала я. - Ты же знаешь, что это ничем не закончится. Голос сорвался, в горле першило, будто каждое слово выдиралось изнутри с мясом. А она продолжала прижиматься. Молча. Словно знала, что любые слова сейчас будут лишь пустым шумом на фоне того, как я трясусь под ней, как вырываюсь, как тону в своей злости и отчаянии. -Уйди. Я тебя не просила! Я захлёбывалась слезами, злилась до истерики, толкала её, царапалась, будто загнанное в угол животное. Минджон тряслась. Но держалась. Её губы дрожали, как и всё тело. Она ничего не говорила. Только прижималась. Слёзы катились по её щекам, срывались и падали на мои. Я впервые увидела, как в ней что-то ломается. Как она пытается сдержать крик, который нарастал внутри неё. -Если я уйду сейчас, я не смогу простить себе. Никогда. - прохрипела она наконец, и голос её звучал, будто из самого центра боли. Я закусила губу, почти до крови. Мне казалось, я сейчас взорвусь. Или исчезну. Или распадусь на куски. Я зажмурилась, сжав кулаки. И я уже не знала, кто из нас держит сильнее. Она - меня. Или я - жизнь. Ни одна из нас не двигалась. Только дыхание. Только слёзы. Только ночной Сеул, раскинувшийся внизу, сияющий равнодушием. Две тени на крыше, в свете далёких фонарей - в борьбе за жизнь, которую одна из них уже не хотела.