FAME

      Джимин вернулась в общежитие глубокой ночью, когда большинство комнат уже погрузилось в полумрак, а коридоры были наполнены только шумом вентиляции и отдалённым гулом ночного города. На вид - всё как обычно. Те же стены, те же узкие проходы, те же шаги по плитке. Но внутри - ничего не было прежним. С того самого момента, как она пересекла порог, в её теле будто заново проигрывался порочный круг мучений. Сжатый, прерывистый, болезненный. Каждый шаг отзывался в груди тяжелым пульсом. Она держала осанку, как учили - ровно, уверенно. Но внутри неё что-то трещало. На губах застыли фальшивые слова приветствия - вдруг кто-то увидит её в коридоре и поздоровается. Надо было быть нормальной. Надо было быть "в порядке". Но она не могла. И в этом коридоре, где она раньше смеялась по ночам с другими стажёрками, теперь каждый шаг казался шагом по минному полю. Джимин боялась. Не того, что кто-то узнает. А того, что он появится. Он - человек, который видел слишком близко. Человек, которого Джимин не могла вычеркнуть из памяти, как бы ни старалась. Обычное сообщение в чате, голос в коридоре, звон ключей - всё это могло быть им. Его шагами. Его присутствием. Его прикосновением. И сердце, ещё не успевшее восстановиться, снова падало вглубь. Туда, где страшно и темно. Пальцы каждый раз дрожали, когда она пыталась завязать волосы в хвост перед зеркалом. В животе скручивало от одной мысли, что ей снова придется идти в зал. Ноги подкашивались, когда она слышала голос похожий на его. Сны превратились в хаотичные, беспокойные картины, где она всегда одна, бежит, кричит, но никто не слышит. Когда в расписании появлялось слово “тренировка”, сердце Джимин сжималось до болезненного комка. Этот короткий, ничем не примечательный термин - казалось бы, обычная часть стажёрской рутины - для неё теперь означал не развитие, не рост, не приближение к мечте. А страх. Бессонную ночь накануне. Оцепенение утром. И цепочку паники, которая скручивала тело с того самого момента, как она подходила к двери зала. Она больше не могла входить туда одна. Мысли о том, что он внутри, что он снова стоит у зеркала, поправляя чёрную бейсболку, говорит с кем-то вполголоса - вызывали дрожь в пальцах и спазмы в груди. Она не могла быть с ним наедине. Никогда больше. Поэтому Джимин начала тихо просить кого-то из стажёрок идти вместе. Она делала это так, будто между делом, обёрнуто в улыбку, мол, “давай вместе, мне лень одной идти” или “у тебя как раз в это же время, пойдём вдвоём”. Она выбирала ту, кто казалась ближе, кто больше болтала, кто могла бы просто говорить без остановки - чтобы не оставлять в тишине, в которой могут ожить воспоминания Джимин. Но эти просьбы начинали давать трещины, когда страх вытекал из каждого её шага, когда она судорожно цеплялась за чью-то компанию только, чтобы не входить в тренировочный зал одной. Не потому что другие стажёрки догадывались - нет, в этом мире у каждого были свои тени, и чужую боль старались не замечать. А потому что она искала не просто компанию - она искала безопасность. И понимала, что не находит её. И именно тогда, как никогда раньше, ей стало не хватать Нин. Нин была той, кто когда-то держал её за руку не в буквальном смысле, а в том, глубинном - эмоциональном. С ней Джимин могла смеяться по-настоящему, могла говорить без фильтров, могла молчать - и в этом молчании чувствовать поддержку. Нин, в отличие от других, никогда не была частью гонки, она не стремилась вперёд из-за страха остаться позади, не искала одобрения, не гналась за дебютом, который для Джимин стал спасательным кругом и петлёй одновременно. Но уже, к тому времени, Нин ушла. По собственному желанию. Просто однажды встала и сказала: “Я не могу жить в этом мире. Он убьёт меня раньше, чем я дойду до сцены.” И ушла - не скандально, не громко, а с достоинством. Тогда Джимин не поняла. Даже злилась, и не только, потому что думала, что та сдалась. Как ты могла оставить меня? - спрашивала она в голове. Но с каждым днём, когда она пряталась за чужими спинами, когда смотрела в пол, проходя по коридору, когда старалась не задерживать дыхание в раздевалке, чтобы не начать плакать - она всё яснее понимала: Нин сделала правильный выбор. И, возможно, если бы тогда Джимин ушла с ней, если бы решилась на тот шаг - её жизнь сложилась бы иначе. Возможно, она не оказалась бы жертвой. Возможно, ей не пришлось бы платить своим телом за мечту. Но она выбрала остаться. Несмотря на горечь, которая с новой силой рвалась в груди. От предательства. От обиды. От правды, что Нин спасла себя, а Джимин - продала себя этому миру. Но она осталась. Потому что мечта была ярче страха. Потому что ей казалось, что сдаться - значит исчезнуть. Я стояла перед шкафом, пытаясь выбрать одежду для тренировки, параллельно сжимая в руке телефон. Пальцы были влажными от пота, хотя я ещё даже никуда не пошла. Это был тот особый вид напряжения, что появляется, когда ты пытаешься убедить себя, что всё нормально. Только тело не верит в эти мантры. Оно помнит всё. И чтобы не дать себе впасть в это состояние до конца, я, не задумываясь, нажала на знакомый контакт. -Ну, привет, занятая звезда. - раздалось в трубке почти сразу, и мне стало легче, как будто кто-то снял с груди камень. Я улыбнулась. -Привет, Нин. Ты можешь сейчас говорить? -Для тебя - всегда. Хотя если ты позвонила, чтобы снова пожаловаться, что тебе пришлось проснуться до полудня, я сброшу. Я рассмеялась. Даже не специально - это вырвалось само. -Нет, не совсем… Хочу поговорить. Просто так. -Просто так - это лучшая причина. Рассказывай, что у тебя там. -На самом деле… Ничего особенного. Очередной день. Люди, тренировки, продвижение камбэка. -Ага. То есть всё, что ты всегда ненавидела. - хмыкнула Нин. - А теперь ещё и делаешь вид, что это нормально. -Ты чересчур хорошо меня знаешь. -Думаешь я не помню, как ты под одеялом писала мне, что у тебя внутри всё горит? -Хоть я сейчас и не под одеялом, но, кажется, внутренний пожар всё ещё тут. -Я рада, что ты позвонила, Джимин. - вдруг серьёзно ответила Нин. - И, если хочешь просто поговорить - говори. Я могу говорить хоть час. Главное, чтобы тебе стало легче. Я зажмурила глаза, прислоняя лоб к дверце шкафа. -Спасибо. Ты даже не представляешь, как это важно. Нин начала болтать без остановки, как обычно. Она перескакивала с одной темы на другую, рассказывала про соседку, про магазин, где кассирша испортила ей настроение, потом про какой-то новый сериал, который я “просто обязана” посмотреть. Я слушала её вполуха, позволяя голосу стать фоном, за который можно было спрятаться, пока сердце приводило себя в порядок. Но в какой-то момент она резко сменила интонацию - более мягкую, почти задумчивую. -Слушай… - протянула она. - А я ведь так и не сказала… Минджон, она правда очень хорошая. Мне тогда, в тот вечер, было супер уютно с вами обеими. Ты знаешь, я же сразу чувствую, если человек скользкий. А она - не такая. Она прям... настоящая. Добрая. Я даже не знала, как ответить. Но Нин продолжила: -Как у вас вообще дела? И в этот момент всё внутри меня будто рухнуло. В груди заныло. Пальцы, державшие телефон, вдруг стали холодными. Как у нас дела? Это должен был быть простой вопрос. Из-за заботы. Из-за дружбы. Но я почувствовала, как в горле встал тот самый ком, из-за которого невозможно нормально говорить. Потому что - я не знала, как у нас дела. Я знала только одно: я хранила в себе отвратительную, липкую, гниющую тайну, которая день за днём создавала между нами безмолвную трещину. Я притворялась, что всё в порядке. Я сидела у неё на коленях, прижималась, флиртовала, жила у неё в объятиях - и всё это время врала молчанием. Я не рассказала ей. Не о прошлом. Не о том, как внутри меня медленно сгнивает страх, вина и грязь, которую никак не смыть. -Джимин?... - осторожно позвала Нин. -Да… я тут. У нас всё нормально. Внутри всё клокотало - не от злости, не от боли даже… от вины. Она ведь задала обычный вопрос, но даже тут я солгала. Я солгала, потому что не могла иначе. Не потому что не доверяю ей. А потом что даже Нин не знала. Я никогда не рассказывала ей о том, что произошло. Ни словом. Ни взглядом. Даже намёком. Потому что… тогда, в то время, когда она уходила, я была уверена, что она просто сдалась. Сломалась, как слетевшая с катушек пружина - и решила сбежать. А я, я ведь должна была остаться. Показать, что могу. Что добьюсь. Что выстою там, откуда она ушла. Я должна была оправдать её поступок своим успехом. Сделать всё так, будто её выбор был неправильным. Быть доказательством, что она могла бы тоже, если бы просто потерпела. А потом… Потом случилось то, что я не могу говорить. Даже себе. Как я могла признаться ей, что тот самый выбор, за который я так отчаянно держалась, разбил меня на куски? Как я могла рассказать, что осталась, но не выиграла, а просто заплатила слишком высокую цену? Как я могла рассказать, что отдала своё тело, свою правду, свою гордость за право стоять под светом софитов? Нин простила бы меня, но что хуже - я не была готова простить себя. -Знаешь, я правда рада, что у вас всё складывается. - сказала Нин с тёплой интонацией. - Ты ведь никогда никого так близко к себе не подпускала. А теперь... теперь это выглядит по-настоящему. Ты большая молодец, Джимин. Серьёзно. Что позволила ей быть рядом. Что позволила себе быть рядом. Она говорила искренне. Говорила с верой в меня. С верой в то, что я - это всё сделала. Что я выросла. Открылась. Доверилась. Но я была фальшивой. Я позволила ей приблизиться, да. Но не туда, где на само деле было страшно. Не к той части меня, где гноились раны. -Спасибо. - выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Как будто я правда та, кто “молодец”. Та, кто “позволила кому-то быть рядом” Ты просто научилась красиво притворяться. Ты не открылась. Ты спрятала хуже, чем когда-либо. Ты дала любовь, но не дала правду. И это... предательство. -Ты заслуживаешь, чтобы тебя любили, Джимин. - вдруг добавила Нин, уже тише. - Без условий. Без масок. Я зашла в тренировочный зал, и первое, что ударило в нос - это знакомый, немного резкий запах резины от покрытий на полу и лёгкий аромат пота, оставшийся от тех, кто занимался до меня. Свет был ярким, как всегда, заливающий каждую щель, не оставляя тени, где можно было бы спрятаться. Я всегда ненавидела это освещение - слишком откровенное, слишком… честное. Тренер уже ждал у зеркал. Он кивнул, поздоровался, быстро пробежался взглядом по моему виду, как обычно, оценивая усталость, настрой, уровень собранности. Я знала этот взгляд. Он ничего не говорил, но всё в нём спрашивало: “Ты здесь сегодня целиком? Или только телом?” -Разомнёмся. - сказал он, и я кивнула. Я начала двигаться. Медленно, через сопротивление мышц, которые будто ещё спали. Через затылочную тяжесть после бессонных ночей. Но с каждым поворотом корпуса, с каждым наклоном и выпадом - мне становилось легче. Тело постепенно вытягивало из меня остатки нервного напряжения. Оно, как всегда, знало, что делать, даже если голова всё ещё путалась в мыслях. После вчерашнего вечера с Минджон я действительно почувствовала облегчение. Не полное - нет. Но это было что-то вроде тихого вдоха после того, как тебя долго держали под водой. Она была рядом. Она слушала. Она не давила. И, самое главное - она не ушла. Даже когда я призналась в своей слабости. Даже когда я показала, насколько могу быть сломленной. Но вместе с этим пришло другое чувство - вина. Я знала, что недоговорила. Что сказала только то, что удобно. Я не солгала, но и не была честной. Это как держать дверь приоткрытой, но при этом закрыть все окна. Я всё ещё прятала внутри ту правду, которая разъедала меня изнутри. И чем дольше я её держала, тем острее чувствовала, что между нами всё ещё есть стена. -Карина, корпус провисает. Сосредоточься. - резко сказал тренер, выводя меня из мыслей. Я хотела кивнуть снова, но вместо этого подумала: Если бы это было так просто. Я подняла взгляд, посмотрела на себя в зеркало - вспотевшую, с прилипшими к вискам волосами, с напряжёнными плечами. Казалось, я выглядела сосредоточенной. Но внутри… я была смесью облегчения и лжи. Той, что тихо гниёт в груди, даже если ты улыбаешься. Я сделала глубокий выдох и, почувствовав, как пульс наконец-то замедляется, отошла к стене, где лежала моя бутылка воды и телефон. Тренер ушёл что-то обсудить с другими сотрудниками, и у меня было немного времени - передохнуть, перевести дух. Я села на пол, облокотившись спиной на зеркало, и сделала несколько глотков. Грудь всё ещё вздымалась от нагрузки, но мне даже это нравилось - ощущение, что я двигаюсь, что тело дышит, когда внутри всё будто застывшее. Я потянулась за телефоном, как всегда - механически, не задумываясь. Просто чтобы занять голову чем-то простым. Полистать. Посмотреть, что происходит в мире за пределами тренировочного зала. Мой палец скользил по экрану, пока лента наполнялась привычным: фан-арты, отрывки с прошлых выступлений, реклама косметики. А потом - заголовок. Он мелькнул быстро, но я всё равно успела зацепиться за него взглядом. Новое заявление по делу известного хореографа: СМИ утверждают, что у следствия появляется всё больше улик. Обещают добиться справедливости. Я замерла. Пальцы зависли на экране. Я перечитала заголовок ещё раз. А потом - ещё. Под постом уже было почти три тысячи комментариев. Я не заходила в раздел обсуждений, но мельком увидела фразы вроде: Если это правда - пусть сядет надолго. Наконец-то это не замнут. Моё дыхание снова стало частым, но уже не от тренировки. Я почувствовала, как грудь сжимается. Всё происходящее подбиралось всё ближе, точнее обрисовывало силуэт моей правды, которую я столько лет держала под замком. И теперь, когда дело, казалось бы, двигалось - я не знала, что чувствовать. Радость? Страх? Облегчение? Я будто застряла где-то между всеми этими эмоциями. СМИ говорили, что у них есть новые данные. Что они разговаривали с жертвами. Что они собирают доказательства. Что больше никто не сможет заткнуть это. Это не исчезнет. Всё это не останется в прошлом только потому, что я решила забыть. Я снова уставилась в экран, пальцем прокручивая ленту с замедленной механикой. Я читала, как журналисты обещали “дойти до конца”, как полиция наконец-то взялась за дело, как они находят новые улики, как общественность разделилась на “верю” и “врёт ради внимания”. И, казалось бы, я должна радоваться. За неё. За ту девушку, что имела смелость заговорить, что пошла наперекор этой гнилой системе, не побоялась плевков в спину и шёпотов за кадром. Она говорила - и её начали слушать. Но с каждым новым абзацем моё тело всё сильнее сжималось внутри. Словно слова, написанные чёрным по белому, не просто раскрывали правду, а вскрывали мою собственную рану. Старую. Казалось бы, зажившую. Но она не заживала. Она просто молча гноилась, пока я училась танцевать, сниматься в клипах, давать интервью с улыбкой. И теперь, с каждым заголовком, с каждым криком в комментариях - “почему молчали раньше?”, “а где доказательства?”, “и почему сейчас, когда удобно?” - я чувствовала, как что-то внутри меня начинает рваться заново. Я не была в этих статьях. Но я читала, как будто это всё писали про меня. Я понимала её. До боли. До тошноты. И, может быть, именно поэтому я не могла больше читать. Потому что я уже знала, чем всё заканчивается. И знала, что даже если тебе поверят - тебя всё равно обескровят. Я заблокировала экран, бросила телефон рядом и уткнулась лицом в колени. Выдохнула, медленно, будто воздух был тягучим и вязким. Всё вокруг будто замерло - ни шума шагов, ни реплик тренера из-за двери. Только внутреннее эхо: Она смогла сказать. А я - нет. И это стало ударом по самому уязвимому месту. Не потому что я завидовала - нет. А потому что рядом с этой девушкой, рядом с её храбростью, я чувствовала себя жалкой. Мелкой. Трусливой. Такой, которая промолчала. Которая свернулась внутри себя, забилась в угол и выбрала карьеру, свет, сцену, фанатов, бренды - взамен на своё достоинство. Я чувствовала, как внутри всё ноет. Не тело - душа. Это было осознание сделки, которую я однажды заключила сама с собой: Молчи. Терпи. Тебе ещё дебютировать. Ты еще ничего не добилась. Ты никому не нужна с этой правдой. Тебя выкинут, а он останется. И я молчала. И я выживала. И я добилась. Но, когда я смотрела на себя в зеркало после репетиций, в тишине, в поздние вечера - я не узнавала человека, который однажды продал свою правду. Сейчас эта девушка напоминала мне, какой сильной я не была. И пусть прошло много лет, пусть карьера взлетела, пусть моё лицо было на каждом рекламном щите - сейчас, на холодном полу зала, я была меньше всех. И мне только и оставалось сидеть здесь, вспотевшей, с дрожащими пальцами и замиранием в груди, будто кто-то вырвал у меня воздух. Я подняла голову, когда услышала шаги - ровные, уверенные, приближающиеся. Тренер вернулся. Он мельком взглянул на меня, ничего не сказал, но его взгляд был достаточно красноречив: перерыв окончен. Я молча встала, сбрасывая с себя ту боль, что накатила от мыслей, от прошлого. Она всё ещё прилипала к коже, к ребрам, к горлу - но я заставила себя разогнуть плечи, вдохнуть глубже. Пусть внутри всё дрожит, пусть каждое слово, всплывшее в голове, давит - тело должно работать. Оно - единственное, что может теперь вытолкнуть из меня эту гниющую тишину. Я подошла к штанге, подняла её с привычной механикой, будто тело помнило, что нужно делать, даже если разум где-то далеко. Поднятие за поднятием - и в каждом движении я будто старалась выжечь из себя все мысли, все образы, что всплывали в голове. Лицо тренера, строгие глаза. Вопрос Нин - "Как у вас с Минджон?", тот голос из прошлого, который я слышала даже во сне. Всё сливалось в один гул. Я повторяла подходы, без лишних слов, без жалоб. Словно именно сейчас моё тело должно доказать, что оно ещё живое, ещё способное бороться, ещё сильное - несмотря на всё. Я старалась чувствовать вес, ощущать, как напряжение растекается по плечам, как поднимается жар по спине, как горят мышцы от нагрузки. Это был единственный способ заглушить то, что жгло внутри. Я делала выпады, чувствуя, как колени дрожат, как сердце бьётся так громко, будто хочет вырваться наружу. Я давила на себя сильнее, чем нужно, добавляла вес, не потому что это было в плане, а потому что я хотела от боли внутри перейти к боли снаружи, более понятной, более управляемой. Тренер мельком наблюдал, иногда поправлял технику, говорил не повышая голоса, спокойно. Он, кажется, удивлялся моему усердию, но не задавал вопросов. Это было лучше всего. Никто не спрашивал. Никто не копал. И я старалась не думать. Я шла от одного упражнения к другому, как по выжженной земле, не оставляя времени на паузы. Потому что в паузах всё снова начинало гореть. Всё всплывало. А я хотела заставить себя замолчать, хотя бы на один день. Я надеялась, что если буду стараться достаточно сильно, если буду поднимать достаточно усерднее - я смогу пережечь ту слабость, которую прячу внутри себя. Я стояла в раздевалке, опираясь ладонями о холодную плитку раковины, пока капли пота медленно стекали по вискам. Тело гудело от нагрузки - каждая мышца отзывалась болью, но именно это и приносило облегчение. Наконец-то внутри стало тише. Не спокойно, но тупо и глухо, как после крика в пустом зале. Я смотрела на своё отражение в зеркале. Взъерошенные волосы, покрасневшие щеки, усталый, но живой взгляд. Я всё ещё здесь. Я всё ещё двигаюсь. Я всё ещё притворяюсь, что держу всё под контролем. Отошла к скамье, вытерла лицо полотенцем и, пока мышцы ещё дрожали от напряжения, потянулась за телефоном. Открыла экран и на автомате перешла в диалог с Минджон. Пальцы немного замерли над клавиатурой - я не знала, что именно хочу ей написать. Я вздохнула и просто набрала короткое: -Где ты? Наверное, он звучал как “Ты рядом?” Или даже: “Ты всё ещё со мной?” Сообщение отправилось, и экран тут же погас, оставив меня наедине с гулкой тишиной раздевалки и тихим звоном капель, стекающих из душевой в дальнем углу. Я всё ещё стояла, не двигаясь, телефон в руке, будто от скорости её ответа зависело, смогу ли я выдохнуть до конца. Мне вдруг стало холодно - не от температуры, а от этого чувства подвешенности. Я села на скамью, пытаясь отдышаться не от тренировки, а от собственных мыслей, которые снова начали подкрадываться. Всё, что я вытолкнула из себя в зале, будто пыталось обратно проникнуть под кожу. Я не хотела снова скатываться в те воспоминания. Хотела простого - услышать её. Прочитать пару слов, которые бы сказали: я рядом. Экран мигнул. Сообщение. -У меня визаж на съёмке затянулся, еще минут двадцать. Всё хорошо у тебя? Я не сдержала лёгкой улыбки. Эти слова, такие простые, дали именно то, что мне было нужно. Я прижала телефон к груди и на секунду закрыла глаза. С тобой мне всегда становится легче. Я ответила: -Да, всё в порядке. Просто хотела знать, что ты где-то рядом. Я держала телефон в руках дольше, чем нужно. Экран снова погас, и моё отражение в нём - размытое, бледное, усталое - смотрело прямо на меня, будто спрашивало: ты чего боишься? Я снова открыла диалог с Минджон. Я хотела сказать… что скучаю. Что её голос сейчас был бы спасением. Что прикосновение к её руке, даже короткое - это всё, чего мне не хватает в этом помещении, полном пота, напряжения и чужого шума в голове. Я хотела сказать. Но палец завис над клавиатурой. Я набирала эти слова, смотрела на них, а потом стирала. Набирала снова - и снова стирала. Сказать “я скучаю’ - это же признать, что я нуждаюсь. Что мне её не хватает. Что я привязалась. А вдруг она не скажет в ответ того, чего я жду? А если она всё таки скажет, что скучает? Я справлюсь с этим теплом? Или оно разобьёт меня, потому что я всё ещё держу в себе слишком много, что не даёт мне быть с ней до конца честной? -Я скучаю. Всего два слова. Такие простые. Такие честные. Такие… страшные. Но в этот раз я не стала стирать. Я не стала убегать. Я просто посмотрела на эти слова ещё несколько секунд и нажала пальцем на синюю стрелку. Это было не про романтику. Не про ожидание ответа, где она скажет: "Я тоже." Это было… про доверие. Я выдохнула и положила телефон рядом на скамейку, опустив голову и сцепив пальцы в замок между колен. Казалось, будто с каждым ударом сердца внутри меня происходила тихая перестройка - из той Карины, которая всегда всё сдерживала, в Джимин, которая постепенно учится говорить. Вибрация. Телефон загорелся. -Я тоже. Каждый день. Даже, когда рядом. Я не сдержала улыбку. Она появилась не резко, а так… медленно, как тёплая вода, заполняющая грудь изнутри. Я потянулась к телефону и долго смотрела на экран, на эти слова, как будто пыталась запомнить их не глазами, а кожей. Я позволила себе нуждаться. И кто-то, по другую сторону экрана, не оттолкнул меня за это. Машина тронулась с места, и я, не задумываясь, опустила голову к окну, позволив прохладному стеклу коснуться лба. Тело всё ещё отзывалось гудящей усталостью после тренировки, но внутри была пустота. Такая знакомая, тяжёлая, будто бы каждое усилие, сделанное сегодня в зале, выжгло из меня все эмоции. Я просто хотела приехать домой, принять душ, закутаться в одеяло и, может быть, снова написать Минджон. Я почти закрыла глаза, когда заметила - поворот был не туда. Мгновенно выпрямилась, осмотрелась. Мы ехали не в ту сторону. -Простите… - голос сорвался от неожиданного напряжения. - А мы куда? Водитель мельком глянул в зеркало заднего вида, потом тут же отвёл взгляд. -Мне сказали отвезти вас в компанию. Срочно. -Что значит “в компанию”? У меня в графике не было… - начала я, но он перебил мягко, но твёрдо: -Мне передали, что вам объяснят всё на месте. Я сразу почувствовала, как напряглись плечи, как сердце пропустило удар. Голова начала лихорадочно перебирать варианты. Может, ошибка? Или что-то случилось на трансляции? Или что-то с камбэком? Или… нет, нет, только не это… Я сжала руки на коленях, стараясь сохранять спокойствие, хотя каждая клеточка тела уже звенела от тревоги. Машина мчалась по вечернему городу, а я сидела на заднем сидении - напряжённая, будто снова шестнадцатилетняя стажёрка, которую вызвали “на разговор”. Я не знала, что меня ждёт. Но я знала точно - всё будет не просто так. Я вошла в здание компании с ощущением, будто внутри меня кто-то медленно выкручивал позвоночник. Атмосфера была совсем не как обычно - ни приветливых кивков сотрудников, ни дежурных улыбок. Все казались сосредоточенными, напряжёнными, переглядывались, говорили шёпотом. Кто-то бросил взгляд в мою сторону, тут же отвёл глаза. Воздух был густой, как перед грозой. Менеджер уже ждал меня в конференц-зале - за длинным столом сидели ещё двое из отдела по связям с общественностью и кто-то из старших продюсеров. Я машинально села, руки скользнули по гладкой поверхности стола. Никто не стал начинать с приветствий. -Карина. - начал менеджер, перелистывая какие-то бумаги. - Ты, вероятно, в курсе, что в последние дни в прессе активно обсуждаются случаи насилия в индустрии. Я кивнула, ничего не говоря. Слова прилипали к горлу. -Мы не будем ходить вокруг да около. Из-за этих сообщений государственные органы начали внеплановые проверки всех крупных развлекательных компаний. - вступил представитель PR-отдела. - Они хотят убедиться, что у нас нет нарушений. Что наши контракты, условия, внутренняя этика - всё чисто. -В сети уже начали подбирать намёки, копать, выдвигать теории. Учитывая твою активность на последней трансляции и то, как ты неожиданно ушла от темы концепта. - продюсер поднял на меня взгляд. - Мы не можем себе позволить ещё одну… импровизацию. Я чуть сильнее сжала кулаки под столом. -То есть, теперь вы хотите, чтобы я… молчала? -Не молчала. - холодно поправил менеджер. - Просто строго следовала утверждённым материалам. Всё, что касается продвижения, взаимодействия с фанатами, даже соцсетей - теперь под наблюдением. Это временно. Пока всё не утихнет. Временно. Слово, которое в этой индустрии чаще всего означает навсегда. -Мы заботимся о твоей репутации. Вы даже не догадываетесь, что я тоже была на месте этой девочки. На полу. В этой компании. Тогда вы тоже заботились о "репутации", а не обо мне. В зале повисла тишина, прерываемая лишь редким шелестом бумаги и невыносимо громким гудением кондиционера. Я сидела, опустив взгляд на стол, но внутри всё уже кипело. Горело. Давило в груди. Казалось, что если я не открою рот сейчас - сгорю изнутри. -Простите. - голос вышел резким, почти царапающим. - Но можно мне задать вопрос? Все взгляды метнулись ко мне - напряжённые, немного настороженные. Менеджер приподнял брови. -Конечно. Я выпрямилась в кресле, пальцы сжались на подлокотниках. -Почему… - начала я и сделала короткую паузу, чувствуя, как грудь сдавливает изнутри. - …если кто-то совершает преступление, если в индустрии вскрываются чудовищные вещи - почему страдать должны те, кто молчит? Пауза. Ни один из них не перебил. -Почему, если кто-то издевается над другими, если правда наконец-то выходит наружу - это я должна теперь отвечать за это? - мой голос стал громче, отчётливей, каждая фраза отдавала резонансом в пустоте комнаты. - Почему я должна быть под наблюдением? Почему мне теперь нельзя сказать ни слова, как будто я - угроза? Я почти поднялась с места, дрожь прошла по позвоночнику. -Вам не кажется, что не я тут должна быть под контролем? Что вы не тех боитесь? Слова повисли в воздухе, будто тяжелые гвозди, вбитые в стены этой комнаты. Продюсер смотрел на меня без выражения, PR-специалист нервно шевелил пальцами, а менеджер сцепил руки в замок перед собой и заговорил медленно: -Мы не обвиняем тебя. Но мы и не можем рисковать. Сердце билось так громко, что, казалось, его можно услышать даже через стены. Я чувствовала, как на глаза подступает ярость - не слёзы, нет, именно ярость. Они не понимали. И, что страшнее - не хотели. -Ты должна понимать, что сейчас не лучшее время проявлять… эмоции. - продолжил менеджер. -Эмоции? - повторила я, склонив голову, и сдерживающая маска на моем лице треснула. - Вы называете это эмоциями? А вы вообще понимаете, через что я прохожу? Менеджер откинулся на спинку стула, на лице проступила раздражённость. -Хватит. Сейчас не время для драмы. -Это не драма! Я живой человек! Я уже стояла, ладони сжаты в кулаки, ногти врезались в кожу так сильно, что это стало единственным, что держало меня на месте. Продюсер отодвинулся от стола, как будто я могла броситься на них - и, возможно, во мне правда была такая злость, такая ярость, что я не доверяла себе самой. -Я работала без сна, без сил, теряла голос, теряла друзей и выстраивала образ, чтобы соответствовать вашим требованиям. И теперь, когда кто-то решается рассказать, вы приходите ко мне и говорите: “Помолчи, Карина. У нас проверки. Давай не будем рисковать.” -Потому что мы защищаем не только тебя. - прорычал продюсер. - А десятки людей, которые зависят от стабильности этой компании. Ты не одна в этом. Мы все рискуем. -Нет. Вы рискуете деньгами. Менеджер встал. Теперь он тоже не скрывал раздражения. -Тебе стоит поехать домой. Мы не собираемся тратить время на бесполезные ссоры. Мы говорим о правилах. О безопасности. В том числе твоей. Мой голос дрожал, но я не могла больше сдерживаться. Каждое слово рвалось наружу, как зажатый в горле крик, и в какой-то момент я просто не выдержала. -Вы знаете, где была моя безопасность, когда… когда… Я запнулась. Воздух стал вязким. Внутри всё замерло, и я почувствовала, как по позвоночнику скользит дрожь. Губы приоткрылись, но язык словно окаменел. -... когда меня… - я не смогла договорить. Слова застряли. Тяжёлым комом. Слишком большим, чтобы пройти, и слишком болезненным, чтобы сдержать. В комнате стало тихо, как в вакууме. Я видела, как кто-то из них напрягся, кто-то опустил глаза. Менеджер будто хотел что-то сказать, но я знала - ничего не изменится. Ни их реакция, ни последствия, ни моё положение. Потому что я уже была там. На полу. В одиночестве. И когда я пыталась говорить - никто не слушал. Сейчас - будет так же. И поэтому я просто выдохнула, схватила куртку со спинки и пошла к выходу, не оборачиваясь. Я больше не буду тратить себя на объяснения, которые всё равно утонут в их страхе потерять контроль. Джимин вспоминала, как сжимался её желудок, когда она видела, что расписание включало тренировку. Она не завтракала - не потому что не успевала, а потому что еда просто не лезла. Внутри было напряжение, которое с каждым шагом к залу превращалось в ледяную тяжесть под кожей. Она перестала ходить туда одна. Старалась подстроиться под время других стажёрок, держаться ближе к ним, даже если с кем-то не ладила. Её не интересовала компания, ей нужна была безопасность в численности. Потому что однажды - она уже была одна. И она знала, чем это закончилось. Хореограф всегда приходил чуть позже. Его шаги в коридоре она узнавала с первых секунд - тяжёлые, гулкие. Когда дверь открывалась, воздух в зале будто становился плотнее. Какой бы громкой ни была музыка, её тело замедлялось, словно оно помнило: здесь нельзя дышать свободно. Он всегда смотрел на неё дольше, чем на остальных. Не так, как преподаватель. Не как наставник. А как хищник, который просто ждёт, пока ты оступишься. И она оступалась. Ноги становились ватными, руки не слушались, повороты получались смазанными. Танец, который она могла выучить за два дня, разваливался под этим взглядом на части. Остальные не понимали, почему она вдруг стала такой. А он - делал замечания. Холодные. Протяжные. -Сконцентрируйся. - говорил он с насмешкой, потому что прекрасно знал, почему она не может. Иногда он подходил ближе, чем нужно. Клал руку на талию, якобы поправляя позицию. Она замирала. Не от страха - от ужаса. От того, что никто в зале, казалось, не видел этого напряжения. А если и видел - делал вид, что всё в порядке. Так шёл день за днём: зал, взгляд, руки, замечания. И внутри росла лишь одна мысль: тело принадлежит не мне. Я - просто оболочка, которую он хочет вылепить под себя. Девочки расходились одна за другой, кто-то кивал ей на прощание, кто-то даже не смотрел в глаза. Она пыталась не выдать, как её трясёт внутри. Каждая минута приближала момент, когда в зале останется только он и она. Когда в последний раз дверь в коридоре захлопнулась, он сделал шаг ближе. Музыка стихла. Пространство опустело, и тишина стала почти осязаемой. -Останься. Ты хромаешь на одном движении уже четвёртый день. Его голос был слишком спокойным. Слишком вежливым, чтобы быть безобидным. Джимин хотела ответить, что она устала, что тренировалась с раннего утра, что у неё болит спина. Хотела, но не смогла. Только подняла глаза и посмотрела на него. Он склонил голову, будто подыгрывая. -Или, может, мне сообщить руководству, что ты отказываешься отрабатывать нужный уровень? Ты же понимаешь, к чему это приведёт. Мы оба знаем, сколько у тебя шансов - ровно столько, сколько мы тебе даём. Не больше. Эти слова он произнёс с легкой усмешкой, будто бросал ей вызов. Будто говорил: "ты всё равно останешься, потому что у тебя нет выбора." И он был прав. У неё не было выбора. -Хорошо. - тихо выдохнула Джимин. Он снова подошёл слишком близко. Как всегда - под видом корректировки. Как всегда - с уверенным лицом, с контролем в голосе, как будто был не просто хореографом, а кем-то, кто владеет её телом. Она делала изолированные движения у зеркала, пытаясь отстраниться от его отражения позади. Плечи, грудная клетка, бедра - всё должно было двигаться по счётам, без ошибок, без слабостей. Но она уже не чувствовала музыку. Только его приближение. -Ты становишься всё женственнее, Карина… Видно, танец тебе на пользу. - прошептал он, стоя у неё за спиной. Его дыхание обжигало шею, а голос впивался в уши, как шипами. Она замерла. Каждая клетка тела оцепенела. Он не касался её открыто. Ещё нет. Но она чувствовала - это вот-вот произойдёт. И оно произошло. Его рука легла на её талию. Медленно, с притворной осторожностью. Пальцы двигались вверх по боку, слишком близко к ребрам. Она отпрянула на шаг - он не отступил. Наоборот, сделал шаг вперёд, и в его лице не было удивления. Только та же хищная уверенность. -Не трогайте меня. -Ты же хочешь дебютировать, Карина. И тогда она не выдержала. Удар пришёлся быстро - не сильно, но достаточно, чтобы он отшатнулся. Она не знала, целилась ли она в лицо, или просто хотела сломать хоть одну секунду этого кошмара. -Не трогайте меня! - сорвалось с её губ. Джимин смутно помнит, как пыталась вырваться из его хватки и, не слыша его слов, бросилась прочь из зала, так, будто от этого зависела её жизнь. Она бежала без направления. Без плана. Просто бежала. Потому что иначе она бы осталась. А если бы осталась - не смогла бы смотреть себе в глаза уже никогда. Я вошла в квартиру и сразу захлопнула за собой дверь с таким звуком, будто этим ударом могла расплющить всё раздражение, которое скопилось внутри. Обувь осталась валяться где-то в прихожей, куртка - на полу. Я не заботилась об этом. Просто шла вперёд, вглубь квартиры, будто пряталась от их голосов, от пустых взглядов, от слов, которые оставляли в груди не след, а выжженную метку. Я бросилась на диван, закинув голову на спинку, в упор уставившись в потолок. Пальцы дрожали, дыхание было тяжёлым, и внутри пульсировала злость - не острая, а вязкая, мучительная, та, которая вытекает медленно и не остывает. Пункт первый. Запрет на личные контакты в компании. Как будто я - угроза. Как будто я шпион, который должен передавать секретные данные визажистке. Минджон. Даже имя в мыслях теперь звучало с каким-то уколом страха - не потому что я её боялась, а потому что боялась потерять всё, что мы успели выстроить. Мне больше нельзя просто подойти к ней в гримёрке и обнять после тяжёлого съёмочного дня. Нельзя остаться на минуту дольше, просто чтобы посмотреть ей в глаза. Даже улыбка - под надзором. Даже взгляд - под вопросом. Пункт второй. Сопровождение. Теперь, чтобы пройти в здание, я должна быть прикреплена к менеджеру, как клеймо. Никаких “заходов просто так”. Никаких “а можно я заскочу перед выступлением?”. И даже если бы я вырвалась, даже если бы побежала по этим коридорам, чтобы снова увидеть её на лестничной площадке или у кулера в холле - меня бы остановили. Словно я больше не человек. А персонаж, заключённый в контракт. Пункт третий. Полный запрет на упоминание персонала. Как будто её не существует. Как будто она - не Минджон, а пустое место в череде лиц, которые просто подкрашивают тон. Мне нельзя говорить её имя. Нельзя даже вспомнить о ней в интервью, если вопрос вдруг касается закулисья. Я должна вычеркнуть её из публичной версии своей жизни. Словно ничего не было. Словно она - не мой человек. А просто кисть в чей-то руке. Лёжа на этом диване, я чувствовала будто подо мной был не мягкий текстиль, а бетон. Мысли грохотали в голове одна за другой - тяжёлые, путаные, злые. Я злилась на них, на правила, на систему. Особенно - на себя. За то, что когда-то промолчала. За то, что снова молчу. За то, что позволяю другим решать к кому могу прикасаться, с кем могу быть настоящей. Но если я не смогла тогда - не смогла отстоять свою правду, не смогла защитить себя, не смогла добиться справедливости - значит, хотя бы сейчас я должна выбрать - не отступать. Не дать им забрать у меня всё. Минджон была человеком, с которым я чувствовала, что мне разрешено жить. И если я не смогла однажды победить их правила - значит, я хотя бы могу наперекор этим правилам оставаться рядом с ней. Не как бунт. Не как вызов. А как моя личная форма сопротивления. Я не стану писать заявления, не выйду на протест. Я просто буду с ней. Каждую возможность, каждый случай, каждую улыбку, каждое касание - я буду собирать в ладонях, как что-то по-настоящему ценное. Потому что это - моё. И они могут выдать мне ещё десяток приказов, ограничить, запретить - но я всё равно останусь. С ней. Рядом. И если я не могу говорить правду о прошлом - то хотя бы в настоящем я буду честна перед собой. Я потянулась за телефоном, сжала его в ладони и на мгновение замерла, глядя на экран. Я знала, что делаю. Я знала, что это может показаться странным, внезапным, нелогичным. Но именно сейчас, именно в этой минуте мне было всё равно. Открыла диалог. Пальцы скользнули по клавиатуре быстро, без остановок, как будто всё уже было написано заранее, где-то в моём сердце: -Можешь, пожалуйста, приехать ко мне? Сейчас. Я серьёзно. -Это важно. Я не добавила ни смайлика, ни объяснения, ни успокоительного “всё хорошо”. Потому что не было хорошо. И потому что Минджон знала меня достаточно, чтобы понять - если я пишу вот так, значит, это действительно срочно. Я смотрела на экран, наблюдая, как сообщение сменяется статусом “прочитано”. И сердце будто застыло в груди, выжидая. Пусть приедет. Пусть увидит меня настоящую - упрямую, растерянную, но решившуюся не отступать. Сердце стучало как проклятое. Я ходила из комнаты в комнату, потом снова в прихожую, потом просто стояла перед дверью, как будто могла ускорить её появление одним взглядом. Я знала, что Минджон приедет. Знала, что она не проигнорирует. Но всё равно внутри клокотало тревожное "а вдруг". И вот - резкий стук. Не двойной, не нерешительный, а быстрый, напряжённый - как будто она бежала по лестнице и постучала, не переводя дыхания. Я сорвалась с места. Распахнула дверь так резко, что её чуть не сдуло. На пороге стояла Минджон - с чуть растрепанными волосами, в куртке нараспашку и с глазами, полными тревоги. -Что случилось? - спросила она, почти не дыша. - Ты в порядке? Я молча кивнула, и только теперь заметила, как её грудь тяжело поднималась и опускалась - она, правда, бежала. Не задумываясь. Не спрашивая. Просто приехала. -Всё нормально… Ну, почти. Минджон шагнула ближе, нахмурившись. -Джимин, ты можешь так не писать? У меня сердце чуть не выскочило. Я думала… Я прервала её, взяв за руку и медленно втягивая в квартиру. -Прости… Я не знала, как по-другому сказать, но мне нужно, чтобы ты была рядом. Я закрыла дверь, и на мгновение в квартире повисла тишина. Та, которая не давит, а греет. Минджон сняла куртку и повесила её на крючок, всё ещё с подозрением глядя на меня. -Рассказывай. - голос её стал мягче, но не менее серьёзным. - Что случилось? -Меня вызвали в компанию. - начала я, отводя взгляд. - И… поставили под контроль. Полный. Теперь я не могу говорить, не могу встречаться, не могу даже упоминать людей, с которыми работаю. Даже тебя. Минджон напряглась, но ничего не сказала, только сделала шаг ближе. -Я почувствовала, будто у меня вырезают всё живое. - продолжила я. - Всё настоящее. Я посмотрела на неё. -А ты - ты и есть моё настоящее, Минджон. Её глаза дрогнули. Она слегка прикусила губу, будто сдерживала эмоцию. -Я рядом. Пока ты захочешь - я буду рядом. Даже если тебе запретят это сто раз. -Иди ко мне. - прошептала я, почти неслышно. Минджон не ответила словами. Шаг, ещё один… и её руки уже обвили меня, аккуратно, мягко, так, будто я могла рассыпаться от неосторожного прикосновения. Я прижалась к ней, уткнулась носом в её шею и, наконец, позволила себе выдохнуть. До конца. Она пахла привычно - чуть сладко, как персиковый гель для душа, и тепло, как одеяло после долгого дня. Я стояла, прижавшись к ней всем телом, и чувствовала, как её грудь поднимается вместе с дыханием. Минджон гладила меня по спине, не говоря ни слова - и в этой тишине было больше утешения, чем в любом длинном разговоре. -Прости. Прости, что всё время что-то не договариваю. Прости, что зову тебя, только когда не могу справиться. Прости, что… -Тсс… Не проси прощения. Ты имеешь право звать меня. Всегда. Её голос был чуть охрипшим - как будто она тоже сдерживала слишком много. Мы так и стояли. Без лишних слов. Без оправданий. Просто две уставшие души, нашедшие друг в друге единственное убежище в мире, который снова и снова пытался отнять у нас право чувствовать. Я чуть отстранилась, чтобы посмотреть на неё. В её глазах отражалась не только тревога за меня, но и что-то ещё - терпение, забота, знакомая до боли мягкость, от которой у меня подкашивались ноги. И, может, именно из-за этого - из-за всего накопленного, не сказанного, сдержанного - я вдруг почувствовала, как внутри всё начинает тихо, но мощно сдвигаться. Я подняла руку, осторожно провела пальцами по линии её подбородка, будто впервые изучала очертания, которые давно знала наизусть. Минджон не пошевелилась - только слегка приоткрыла губы, будто хотела что-то сказать, но передумала. Она чувствовала. Всё. -Можно?... Мои пальцы скользнули по её щеке, ладонь легла на затылок, и я медленно потянулась вперёд. Она не отстранилась. Наоборот - глаза слегка прищурились, дыхание сбилось. Расстояние между нами исчезало постепенно. Миллиметр за миллиметром. До тех пор, пока я не почувствовала её дыхание на своих губах. Мир затих. И на секунду показалось, что если сейчас я поцелую её - всё станет проще. Не исчезнет. Не исправится. Но станет честным. И я позволила себе закрыть глаза. И дотянуться. Наши губы встретились не спеша, без резких движений, без захвата - лишь с лёгким прикосновением, почти воздушным, как если бы ветер прошёл между нами и на мгновение позволил вкусить тишину. Минджон откликнулась осторожно, будто боялась задеть что-то хрупкое во мне. И, может, была права. Потому что внутри всё дрожало, но уже не от страха - от нежности. Её губы были тёплыми и мягкими, и я целовала её, будто извинялась за каждую минуту молчания между нами. Будто просила остаться. Минджон провела рукой по моей щеке, большой палец легонько коснулся уголка губ, и этот жест будто сказал мне больше, чем любые слова. В этом поцелуе не было ни спешки, ни жадности - только принятие. Только мы, в своей несовершенной близости, в своей осторожной искренности. Я стояла с ней в этой тишине, всё ещё ощущая на губах её вкус - такой тёплый, спокойный, будто растворяющий меня изнутри. Мне не хотелось прерывать этот момент, не хотелось снова уходить в привычное одиночество, где всё внутри держится на самодисциплине и страхе быть слабой. Сейчас я позволила себе быть не Кариной, не айдолом, не публичной фигурой, которую контролируют. Сейчас я просто была с ней. Я взяла Минджон за руку и, не отпуская взгляда, сделала шаг назад, чуть потянув её за собой - вглубь комнаты, туда, где было меньше света, меньше рамок, и чуть больше пространства для нас. Я мягко повела её за собой, делая шаг назад. Она пошла вслед, немного удивлённо, будто не ожидала, что в этот раз - веду я. -Обычно… - начала я, чуть наклоняясь к её лицу между короткими поцелуями. - Обычно ведешь ты. Минджон тихо усмехнулась, не отрываясь взглядом. -И ты всегда это позволяешь. -А что, если сейчас - я? - прошептала я, замирая у её губ, оставляя ей последнюю секунду, чтобы отступить. Она не отступила. Я придвинулась ближе, вложив в этот шаг не только желание, но и решимость быть не той, кто всё время ждёт. А той, кто тоже может тянуть к себе, заставлять, прикасаться первой. И в её улыбке я увидела не осуждение, а тихую гордость. За меня. Такую, какая я есть - неуверенную, но наконец решившую просто позволить себе хотеть. Я медленно отошла к кровати, всё ещё не выпуская её руки из своих. В комнате было полутемно, только приглушённый свет из коридора ложился мягкими линиями на пол, как будто даже пространство понимало - громких слов здесь не нужно. Я села, чувствуя, как матрас чуть прогнулся подо мной, и отпустила её ладони лишь для того, чтобы протянуть обе руки вперёд. -Иди сюда. - сказала я мягко, почти шёпотом. - Сядь ко мне. Минджон на секунду замерла. В её взгляде мелькнуло удивление, даже лёгкое смущение - непривычно было видеть инициативу от меня. Но именно это смущение тут же сменилось чем-то другим - нежным, одобряющим, тёплым. Она шагнула ближе, молча, не сводя с меня взгляда. Я обняла её за талию, и она аккуратно села мне на колени, устроившись, как будто именно там - её место. Как будто это было естественно. Как будто между нами больше не было ни страха, ни недосказанности, ни ролей, которые мы всё это время носили. Её ноги удобно легли по бокам моих бёдер, руки сжались у меня за плечами, а лицо оказалось так близко, что я могла ощущать каждую эмоцию на её коже. Я прижалась лбом к её груди, на мгновение просто замирая в этом моменте, как будто дышала ею. -Так лучше. - прошептала я. Минджон ответила не словами, а движением - её руки аккуратно скользнули в мои волосы, будто прощали всё, что я не успела сказать. Я почувствовала, как её пальцы слегка дрожат в моих волосах, и это заставило меня улыбнуться. Мне хотелось большего. Медленно, нарочито неспешно, я наклонила голову и прижалась губами к её шее, ощущая под ними лёгкий, едва уловимый пульс. Сначала просто поцелуй, потом - осторожное прикусывание, достаточно лёгкое, чтобы не оставить следа, но достаточно ощутимое, чтобы услышать, как её дыхание на миг сбилось. -Джимин… - она прошептала моё имя, и в нём было столько тёплого укора, что мне захотелось кусать её снова. Но вместо этого я провела ладонью под её кофтой, касаясь пальцами обнажённой кожи на талии. Она была такой тёплой, такой мягкой… Минджон слегка выгнулась в ответ, и я почувствовала, как её ногти впиваются мне в затылок. -Ты же не будешь меня останавливать? - я прошептала ей в самое ухо, прежде чем снова коснуться губами её кожи. Её ответом был тихий смешок - смущённый, но не сопротивляющийся. И тогда я поняла: она позволит мне всё. Мои пальцы скользнули выше, под тонкую ткань её кофты, нащупывая изгибы рёбер, затем - край бюстгальтера. Кожа под ладонью была горячей, почти обжигающей, а когда я провела большим пальцем по чувствительному месту под грудью, Минджон резко вдохнула. -Мне нравится, как ты реагируешь на мои прикосновения. - прошептала я, целуя её шею уже без прежней нежности, а с лёгкой жадностью. Её руки в моих волосах сжались сильнее, но она не отталкивала - наоборот, её бёдра слегка дёрнулись, будто в попытке прижаться ко мне ещё ближе. Я ухмыльнулась и, не отрываясь от её кожи, одной рукой потянула её кофту вверх, обнажая живот. Я чувствовала, как под моими губами её пульс учащается, как прерывисто стало её дыхание. Моя свободная рука скользнула ещё выше, на этот раз намеренно грубо, сжимая её грудь через бюстгальтер. Минджон ахнула, её тело выгнулось, и в этот момент я окончательно поняла - она хочет, чтобы я не останавливалась. -Вот видишь… - я прикусила её мочку уха, прежде чем продолжить. - Ты же сама этого ждала. Её ответом был стон, тихий и прерывистый, и этого было достаточно, чтобы мои пальцы расстегнули застёжку на её спине. Минджон вздрогнула, когда ткань соскользнула, обнажая грудь. Я даже не дала ей опомниться - моя ладонь грубо сжала её, пальцы впились в мягкую кожу, заставляя её резко выдохнуть. Её дыхание резко участилось, губы приоткрылись, но звука не последовало - только короткий прерывистый выдох, когда я наклонилась и провела языком по ключице. Зубы слегка сдавили нежную кожу, и её тело выгнулось. Я почувствовала тепло между её бёдер, даже через слои ткани - она прижималась ко мне, непроизвольно, будто не в силах контролировать движения. Пальцы нашли пуговицу на её брюках, и я медленно расстегнула её, чувствуя, как её живот напрягся под моим прикосновением. Молния разошлась с тихим шуршанием, и я тут же просунула руку внутрь. Минджон слегка приподняла бёдра, помогая мне стянуть брюки ниже, обнажая кожу живота и верхнюю часть бёдер. Ткань застряла на её бёдрах, но мне этого было достаточно. Мои пальцы тут же впились в её кожу, оставляя красные следы, прежде чем скользнуть под резинку. Она была уже мокрая, горячая, и я не стала медлить - палец резко прижался к ней, заставив её вскрикнуть. -Ты такая умница, Минджон… - прошептала я, прикусив мочку уха. Её ногти впились мне в спину, когда я начала двигать пальцем - сначала медленно, потом быстрее. Брюки сковывали её движения, но это только усиливало ощущения - она не могла раздвинуть ноги шире, не могла убежать, только принимала каждое моё движение. Я добавила второй палец, и она застонала, её тело изогнулось, пытаясь получить больше. -Так тесно… так хорошо… - прошептала я, чувствуя, как она кладёт голову мне на плечо. Она вскрикнула, когда я резко ввела один палец до конца. Второй палец вошел туже, с сопротивлением. Я сжала её губы своими, чтобы заглушить её стон, когда начала двигаться - сначала медленно, позволяя ей привыкнуть, потом быстрее, жестче. -Минджон… Ты так сильно сжимаешь мои пальцы. - прошептала я, сгибая их внутри неё. Она застонала мне на ухо, её ногти впились мне в плечи. Её тело извивалось между двумя потребностями - отстраниться от переизбытка ощущений и прижаться ближе, чтобы получить ещё. Я чувствовала, как с каждым моим движением она всё сильнее сжималась, как будто растворялась в этом моменте целиком - и я с ней. Я наклонилась к ней, прошептала сквозь дыхание: -Минджон… Ты такая… Но вдруг резко. Звонок. Громкий. Режущий воздух, как нож. Я замерла. Минджон вздрогнула, зажмурившись. Мы обе застыли, и я медленно отодвинулась, пытаясь отдышаться, глядя на экран телефона, который мигал на прикроватной тумбе. Я прикусила губу. Внутри всё сжалось. Не в первый раз - но каждый раз одинаково противно. Я повернулась к Минджон, которая всё ещё сидела на мне, тяжело дыша, и тихо прошептала: -Прости. Это… важно. Она кивнула, аккуратно вставая со сбитым дыханием, а я соскользнула с кровати, подхватив телефон. -Алло? -Карина. - голос менеджера был жёстким и деловым. - Нам нужна твоя поддержка. Я молчала, всё ещё не до конца вернувшись в реальность. -Какая поддержка? -Компания решила отвлечь внимание от происходящей ситуации. Мы сделаем конфликт с одной из участниц другой группы. Пресса уже подготовлена. -Что? - я едва сдержалась, чтобы не сорваться. - Вы хотите, чтобы я специально поссорилась с кем-то? -Не обязательно по-настоящему. Просто… в интервью или эфире - упомяни что-нибудь резкое. Мы оформим всё остальное. Ты уже знаешь, как это работает. Я закрыла глаза, чувствуя, как дрожь снова ползёт по коже, но уже не от возбуждения, а от отвращения. -Это глупо. - процедила я. - Почему если происходит что-то ужасное, я должна отвлекать людей от правды? -Потому что ты - лицо компании. И потому что ты - под контрактом. -Я не буду этого делать. На другом конце возникла короткая пауза. А потом голос изменился - он стал холодным, не раздражённым, а именно выверенным, расчётливым: -Карина, я бы не советовал тебе сейчас проявлять характер. Ты не в той позиции, чтобы отказываться. Мы имеем полное право управлять твоим медиа позиционированием. Я сжала зубы, молчала. И тогда он продолжил, уже более резко: -У тебя всё ещё есть рекламные кампании, которые могут быть быстро пересмотрены. Ты знаешь, как быстро бренды отказываются от лиц, если появляется “неудобная репутация”. -Вы не имеете права… - начала я, но он перебил. -Мы имеем. И ты это знаешь. Ты нужна, пока ты удобна. Пока ты делаешь, что мы говорим. Иначе… мы просто пересоберём твой образ. Сделаем из тебя капризную, нестабильную звезду. Он не повышал голос - в этом и было самое пугающее. Он говорил так спокойно, что казалось, он уже всё решил, и моё сопротивление - просто раздражающая деталь в их планах. -Если ты не хочешь лишиться кампаний, обложек, сотрудничеств - ты знаешь, что делать. Потом - тишина. Он сбросил. Я осталась в тёмной квартире, с телефоном в руке, и в голове не звучало ни одной связной мысли. Только звон в ушах, и давящее ощущение, что меня снова заперли в клетке, только теперь без ключа. И что самое страшное - они были правы. Они могли это сделать. А я не могла сказать ничего в ответ.