FAME

      Я вытерла ладони о ткань брюк и опустилась на место между родителями. Теперь пришла очередь другой боли - чужой, но до ужаса узнаваемой. Суд продолжался, и дальше слово передавалось пострадавшим девушкам. Разные лица, разные обстоятельства, но одна и та же тень, нависшая над нами. Первой выступала Пэ Чжинсоль. Её голос звучал спокойно, почти отстранённо - как будто это происходило не с ней. Она рассказала, как встретилась с Кан Ин Хо во время подготовки к дебюту в другом агентстве. Он будто бы хотел “помочь”, “поддержать”, говорил, что знает людей, которые могут повлиять на её карьеру. Потом - гостиничный номер, алкоголь, от которого, по её словам, она почти сразу потеряла контроль над телом. Очнулась - в смятой постели, с пустотой внутри и разорванной одеждой, с паникой в животе и рвущимися криками, которым не суждено было вырваться наружу. -Я думала... - её голос слегка дрогнул. - Что если промолчу, то забуду. Но забывается только боль в теле. То, что остаётся в голове - не уходит. Слова Чжинсоль застряли в воздухе, как гвозди. Я почувствовала, как внутри всё сжимается. Дрожь пошла снизу вверх, проскользнула под рёбра, застряла в горле. Моя история была ужасной. Она ранила меня, изуродовала. Но когда я слушала Чжинсоль, было ощущение, будто на чаше весов - не только боль, но и бессилие. Она была моложе. Она была беззащитнее. Она… не знала, что с ней будет. А я? Я знала. В какой-то ужасной, мутной степени - знала. Я пришла к нему по своей воле. Я открыла дверь сама. Меня не заливали алкоголем, не заманивали в отель под видом помощи. Он не притворялся добрым. Он был тем, кем был всегда. И я согласилась войти. И всё равно я вышла оттуда сломанной. И как бы парадоксально это ни звучало, в этом было какое-то искажённое "везение". Он не усыпил меня. Я не потеряла сознание. Я всё помню. Каждый фрагмент, каждое его движение, его взгляд, его голос. Он пожалел меня? Нет. Он просто знал, как и когда сделать. И сколько. И кому. За спиной Чжинсоль не было ни компании, ни команды - агентство расформировали ещё пару лет назад, а весь старший состав, включая тех, кто когда-то работал с Ин Хо, уехал за границу. Сам он никогда официально не числился в списке сотрудников - будто случайный прохожий, который оказался рядом не вовремя. Или, наоборот, слишком вовремя. У меня хотя бы была возможность - я могла “прижать” тех, кто потворствовал ему. Генерального директора, менеджера, всех тех, кто в своё время заставлял меня молчать, запугивал, глумился, прикрывался контрактами и рейтингами. Я могла сжечь их мосты, вырвать из рук микрофоны и лишить того, чем они так дорожили - власти и статуса. А у неё не было ничего. Чжинсоль - единственный ребёнок в семье. Отец держал её за руку, мать молча всматривалась в спину дочери, не способная подняться с места. Их офицер был молод - слишком молчалив, слишком вежлив, и каждый раз, когда адвокат Чон Мунхо с хищной ухмылкой отпускал очередную колкость, он будто отступал. Словно всё это было слишком большим для него. Судья ещё не перебил, но взгляд его становился всё строже. Он всё чаще останавливал адвоката. Чжинсоль говорила, будто не о себе - голос был выученный, будто репетировала. Словно единственный способ выжить - рассказать, не думая. Не чувствовать. -Возражаю. - резко произнёс Чансу, и в зале раздался отчётливый скрип его стула. Он поднялся, уверенный, спокойный, но в голосе - сталь. - Уважаемый суд, защита в очередной раз искажает факты и подводит потерпевшую к эмоциональному срыву, пользуясь не имеющими отношения к делу материалами. Мунхо даже не обернулся, продолжая листать документы, как будто всё это - обычная формальность. -Это переписка, подтверждающая, что потерпевшая находилась в тесном общении с господином Каном задолго до инцидента. Если уж вы говорите об эмоциях, я вынужден напомнить, что суду важна объективность. -Объективность? - Чансу сделал шаг вперёд. - Вы пытаетесь использовать личную переписку семнадцатилетней девочки, как доказательство её согласия? Мунхо криво усмехнулся: -Мы лишь хотим установить полноту картины. -Вы хотите, чтобы она сломалась прямо здесь, на глазах у родителей. - сказал Чансу уже громче. - Чтобы вы могли потом сказать, что недостаточно оснований. Судья поднял руку: -Достаточно. В зале повисла тишина. Судья перевёл взгляд на Чон Мунхо, в его голосе звучало раздражение: -Адвокат, вы уже дважды нарушаете этические границы в ходе допроса. Предупреждаю: ещё одна попытка оказать давление на потерпевшую - и я приму меры. Мунхо стоял, не отводя взгляда от судьи, а потом медленно сел. Я слышала, как он шумно выдохнул сквозь нос. -В переписках обвиняемый Кан Ин Хо отправлял адреса студий, за которыми не была закреплена компания. - тихо, почти вразрез с напряжённой тишиной зала произнёс судья, бегло просматривая распечатки. Мунхо, на этот раз даже не потрудившись встать, откинулся на спинку кресла и сказал, почти лениво: -Как уже неоднократно упоминалось, Кан Ин Хо не числился в штате компании. Он был приглашённым специалистом. Соответственно, компания не выделяла для него фиксированные помещения. Он использовал те залы, которые были доступны. Я заметила, как судья чуть приподнял брови, затем перевёл взгляд на Чансу. -Адвокат Ю, вы говорили, что среди предоставленных документов есть копии камер с одной из таких студий? Чансу кивнул и быстро разложил несколько листов перед собой. -Мы запросили архив видеонаблюдения с комплекса на Йонджон-ро. Камеры там установлены на входе и внутри здания. Обвиняемый был там неоднократно, но он приходил один. Судья прищурился. -То есть, он приглашал девушек в студии, где тренировался. Но записи подтверждают, что он находился там один? -Верно. Судья постучал ручкой по столу. -Тогда у меня вопрос. Он взглянул на Мунхо: -Скажите, если эти студии были арендуемыми помещениями для занятий, где подтверждение того, что там велась работа? Документы аренды, заявки на использование зала, хотя бы переписка с администрацией? Мунхо замолчал, потом отрывисто сказал: -Насколько мне известно, это не входит в пакет предоставляемых нами материалов. -Именно. - сказал Чансу. - Потому что этих документов не существует. Большинство этих студий вообще не работали в указанные даты. Судья отложил распечатку. В его голосе впервые прозвучала нота холода: -То есть вы хотите убедить суд в том, что подозреваемый, не имея действующего контракта с компанией, не имея на руках расписания или доступа, приглашал несовершеннолетних девушек в частные помещения, по неофициальной договорённости с "кем-то", и там, без присутствия сотрудников или расписания тренировок, проводил занятия? Ин Хо поднялся медленно, словно для него не существовало ни времени, ни страха, ни давления зала. Его шаги были тихими, но уверенными, будто всё происходящее - не суд, а какая-то заранее отрепетированная сцена. В руке он держал сложенный пополам документ. Подойдя к судейскому столу, он молча положил его перед судьёй. -С этими студиями всё просто. - сказал он тихо, сдержанно. - Помещения оформлены на моего отца. Он ведёт небольшую сеть тренировочных залов, я просто использовал свободные помещения. Судья раскрыл документ. На первой странице - регистрационные данные. Адреса совпадали. Все. Ин Хо посмотрел на судью, на Чансу, на Чжинсоль - даже не задерживая взгляд. Лишь лёгкая, еле заметная улыбка скользнула по его лицу, будто он только что изящно снял с доски фигуру и заставил противника на секунду усомниться в своей стратегии. Он вернулся на место и сел, как ни в чём не бывало. Словно ничего страшного не произошло. Я видела, как плечи Чжинсоль опустились окончательно. Не так, как когда человек устал, а так, как будто в нём кончилась душа. Словно воздух внутри неё иссяк, и всё, что оставалось - это оболочка, которую уже нельзя защитить, ни от одного взгляда в зале. Она не плакала. Просто стояла, будто в полусне. Ни с кем не встречаясь глазами. Я невольно подалась вперёд, вцепившись пальцами в край скамьи. Хотелось встать. Сказать, что всё, хватит. Что им не нужна больше ни одна её эмоция. Ни одно подтверждение. Судья сдержанно произнёс: -Госпожа Чжинсоль, присядьте. Он указал на лавочку сбоку, рядом с местами для потерпевших. Чжинсоль остановилась, чуть помедлила, словно не до конца поняла, куда идти. Потом всё же дошла, медленно опустилась на край лавки, так, будто боялась даже шороха. Она держалась за колени, сцепив пальцы, и смотрела в пол. Казалась... исчезающей. Как будто её вымывало - не за секунды, а за всю эту жизнь. Я опустила глаза. Слишком сильно знала это чувство. Слишком хорошо помнила тот день, когда боялась не Ин Хо, а себя. Своей вины, своей немоты, своей памяти. Судья вздохнул, устало посмотрев в сторону другой девочки. -Госпожа Чхве, вы не готовы? Слева от меня она чуть вздрогнула, но не подняла головы. Только покачала ею - неуверенно, едва заметно. Судья на миг прикрыл глаза, затем перевёл взгляд на стол перед собой. Сделал пометку в документах и, сняв очки, отложил их в сторону. -Тогда... - голос его был утомлённым, не таким уверенным, как в начале заседания. - На этом этапе, опрос пострадавших завершён. Мы переходим к промежуточному разбору улик и показаний. Он пролистнул несколько страниц. -Первое: медицинское заключение по госпоже Ю Джимин, подтверждающее наличие в её организме препаратов, не зарегистрированных как часть официального лечения. Согласно показаниям, данные вещества были предоставлены ей без ведома врача, и, как следует из расшифровки, по указанию руководства компании. -Второе: денежные переводы, зафиксированные на счету обвиняемого Кан Ин Хо. Он неоднократно направлял средства на один и тот же номер счёта, зарегистрированный на умершее лицо. Как установлено позже, деньги направлялись в частную клинику, где, по сведениям, числится в партнёрстве генеральный директор компании. Судья поднял взгляд на сторону защиты. -Господин директор утверждает, что он не имеет отношения к этому счёту и не может прокомментировать факт переводов. Однако в документации одного из предыдущих финансовых отчётов зафиксировано имя Юн Чангун - ранее упомянутое в рамках платежей, связанных с господином Ким Ёнсу. Я снова почувствовала, как внутри что-то съёживается - как комок в горле, но с другой стороны: снаружи. Словно доказательства есть, но их нитки слишком тонки, чтобы связать. Судья продолжил: -Третье: зафиксированная переписка между потерпевшей Чжинсоль и Кан Ин Хо. В сообщениях фигурируют адреса тренировочных залов, не привязанных к агентству. В процессе сверки выяснилось, что все упомянутые помещения юридически оформлены на отца обвиняемого, что может свидетельствовать о попытке увести действия вне поля контроля компании. Он снова отложил документы. -Данные факты требуют дальнейшей проверки на предмет связи с системной эксплуатацией и сокрытием нарушений трудового и уголовного законодательства. Судья вздохнул, чуть сжав ручку в пальцах. -Однако, учитывая недостаточность прямых доказательств о роли третьих лиц, суд не может на текущем этапе рассматривать это как завершённый процесс. Допрос и экспертизы будут продолжены. Мой взгляд метался от Чансу к Хёнсику, как будто они могли сказать мне хотя бы один ответ. Хоть какой-нибудь. Неужели всё, что мы собрали - документы, отчёты, воспоминания, боль, унижение - всё это недостаточно? Неужели правда весит меньше, чем удобство? Чансу сжал челюсть, так сильно, что на шее проступили мышцы. Его глаза не отрывались от судьи - будто он пытался пробить взглядом глухую стену. А вот в глазах Хёнсика уже не было борьбы. Не было надежды. Было только то, что остаётся, когда человек понимает: всё может рухнуть. Всё. Он резко вскинул руку, словно в голове вспыхнуло что-то последнее, последняя соломинка: -Ваша честь, разрешите покинуть зал? Судья едва приподнял глаза. В них застыла усталость, безмолвное напряжение и глухое раздражение от невозможности разобраться в том, что давно вышло за рамки обычного дела. Он не сказал ни слова - просто кивнул. Хёнсик вышел быстро, почти бегом. Дверь с тихим стуком закрылась за ним, но в этой тишине удар отозвался внутри, как по нервам. Чансу поднялся. Его голос был собран, но в нём проскальзывало то напряжение, которое уже не скрыть - голосом говорил адвокат, но за словами звучал человек: -Господин Ким, прошу внести в протокол: сторона обвинения считает, что объёма доказательств достаточно. На данный момент представлены официальные выписки, данные следствия, показания свидетелей и пострадавших - всё это подтверждено документально. Он выдержал паузу. -Более того, в своих показаниях сторона защиты неоднократно противоречила сама себе: сначала отрицая выдачу препаратов, затем признавая их, сначала не подтверждая переводы, затем оправдывая их. Мы наблюдаем намеренное запутывание дела. Мы видим, как факты теряют свою чёткость. -Вы действительно считаете убедительным объяснением слов директора о том, что записи с камер видеонаблюдения исчезли "по чистой случайности"? - голос Чансу звучал уже острее, с нажимом. - Считаете нормальным, что при внутреннем регламенте, ограничивающем рабочий день шестью часами, госпоже Ю Джимин выдавались препараты для стимуляции мозговой активности? -Прошу прощения. - резко перебил адвокат директора, Нам Джисок. Он поднялся с места, не скрывая раздражения. - Вы снова поднимаете вопросы, на которые уже даны исчерпывающие ответы. Сбои в системах наблюдения - распространённая вещь. Что касается графика - у нас есть официальные внутренние документы, они были переданы суду. Слова госпожи Ю, при всём уважении, субъективны и не могут трактоваться как доказательство. Что до медикаментов - это было не следствием переутомления, а следствием нестабильного эмоционального состояния, которое, наоборот, мешало её работе. Мы обсуждали это. -Хорошо, тогда что вы скажете о финансовых переводах? - не отступал Чансу, делая шаг вперёд. На этот раз с места медленно поднялся генеральный директор. Его движения были выверенными, почти театральными. Он поправил манжеты пиджака, как будто выходил не давать объяснения, а принимать поздравления. -Я уже пояснял. - сказал он ровно. - Юн Чангун действительно сотрудник бухгалтерии клиники, с которым у нас было заключено соглашение. Переводы, о которых вы говорите, были произведены с моего второго счёта, это не является секретом. Что касается номера, принадлежавшего, как утверждается, покойному дедушке господина Кан Ин Хо… - он ненадолго задержал взгляд на судье. - …мне о нём ничего неизвестно. Я не имею к этому отношения. Судья выпрямился, отложив бумаги и устало перебив: -Что касается Юн Чангуна… - его голос прозвучал твёрже, чем прежде. - Мы не можем выносить суждение, опираясь лишь на слова господина Ким Ёнсу. Для вынесения окончательного вердикта необходимо официальное подтверждение. Нам потребуется установить контакт с господином Чангуном напрямую. А как вы понимаете… - он перевёл взгляд на Чансу. - Это невозможно осуществить в рамках одного заседания. Я почувствовала, как начинают холодеть пальцы. Будто по венам прошёлся ледяной ток - медленный, цепкий. Я сидела, уставившись в какой-то неопределённый угол зала, но даже не видела его. Всё в глазах расплывалось, как будто кто-то натянул плёнку между мной и реальностью. Снова пауза. Снова ожидание. Снова ничего. Мы столько принесли. Столько прожили, столько отдали. И всё ради чего? Я перевела взгляд на Чансу - его челюсть оставалась сжата, взгляд не отрывался от судьи. Но в нём, в этих глазах, уже больше не было ярости. Только глухая, беззвучная злость. Сломанная. Судья вздохнул и потянулся за новой стопкой документов. -Прошу приобщить к материалам дела документы, подтверждающие факт выдачи препаратов госпоже Ю Джимин по инициативе компании. Также необходимо зафиксировать сведения о сотрудничестве господина Ким Ёнсу с неким Юн Чангуном. Кроме того, прошу внести в протокол ходатайство о повторном допросе госпожи Чхве Юри. Заседание откладывается и будет продолжено на следующей неделе. Я не сразу поняла, что именно он сказал. Только через мгновение услышала, как рядом кто-то глубоко выдохнул. Как в зале зашуршали папки. Ни одного упоминания Кан Ин Хо. Ни намёка на его ответственность. Ни строчки, ни взгляда в его сторону. -Простите… - вырвалось у меня почти шёпотом. Я медленно поднялась с места, чувствуя, как дрожат колени. -Простите, но… почему не были опрошены родители? - голос сначала тонул в напряжении, но с каждой фразой крепчал, поднимался вместе с жаром в груди. - Почему их не привлекли к допросу? -Почему… каждый раз, когда мы говорим, что нас ломали, что нас унижали, что нас насиловали. - судья опустил глаза. - Всё, что нужно защите - это сказать, что у нас нет прямых доказательств? Почему этого достаточно, чтобы закрыть глаза? Всё тело гудело от злости, которую уже невозможно было втолкнуть обратно. -Мы всё показали, всё рассказали. Мы прошли через это снова, и снова, и снова, и теперь… всё, что мы получаем - это перенос?! Я чуть не выкрикнула последнее слово. Зал замер, кто-то напротив неловко кашлянул, кто-то отвёл взгляд. Судья медленно поднял глаза на меня. Но я уже не искала его реакции - я с трудом дышала, не зная, как заглушить этот ком в горле. -Где его имя? - прошипела я. - Где Кан Ин Хо в этом протоколе? Позади хлопнула дверь, кто-то вошёл - я услышала шаги, почувствовала движение воздуха, но даже не обернулась. Я стояла, как вкопанная, будто любое движение могло разрушить меня окончательно. Но я не позволяла этому случиться. Не сейчас. Не здесь. Я сделала шаг вперёд и заговорила, уже не умоляя, не прося - требуя: -Почему… Почему, когда у нас есть целая папка, собранная по кусочкам, по ночам, через страх и стыд - вы всё ещё позволяете им говорить?! Почему после всего, что мы показали… вы слушаете их? Этих людей, которые прятались за титулами, пиджаками, улыбками на камеру? -Ю Джимин… - судья выдохнул моё имя с усталостью и тревогой. -Вы слышите меня?! - выкрикнула я, голос сорвался на крик. - Меня изнасиловали. И знаете что? Ни одна чёртова камера этого не запечатлила. Никакая техника, никакие ваши “официальные бумаги” не подтвердили это. Я вскинула подбородок, стиснув зубы. -Потому что они всё стерли. Потому что они заранее приготовились. Потому что я должна была молчать. Как и все остальные! -Мне впихивали таблетки, потому что иначе я не выдерживала их адский график. Потому что я теряла сознание на репетициях. Потому что я была для них продуктом. Механизмом. Голограммой, которая должна улыбаться, петь, продаваться. А когда я хотела остановиться - мне затыкали рот. Я провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь вдохнуть. -Меня заставляли говорить слова, которые не были моими. Надевали одежду, которую я ненавидела. Я должна была улыбаться в лицо журналистам, когда мне хотелось плакать. Они сломали меня! И сейчас вы сидите там… и говорите, что вам нужно время? -Сколько ещё должно появиться жертв, чтобы вы поверили? -Джимин… Голос Хёнсика отозвался где-то за спиной, будто из другого измерения. Лицо судьи напряглось. Он пытался сохранить спокойствие, несмотря на то, как мои слова выбили его из равновесия. На лицах со стороны защиты появилась едва заметная, но слишком явная ухмылка. Они были уверены, что мой всплеск - это паника. Что я сорвалась. Что теперь всё - финал. Всё рушится, и мы проигрываем. Я повернулась к Хёнсику - его голос звал меня только что, тихо, как будто он хотел вернуть меня обратно, как родной берег возвращает волну. Я ожидала увидеть его взгляд - поражённый, сломленный. Ожидала, что он опустит глаза, сожмёт губы и, может быть, положит мне руку на плечо, чтобы сказать: Мы не смогли. Уходим. Но в этот момент мои глаза заметили не его. Они увидели её. Фигуру, стоящую у входа. Ту самую, перед которой я извинялась в машине, едва находя в себе слова. Ту, из-за которой я плакала в гримёрке, когда понимала, что стала частью системы, которая разрушает её. Ханыль. Она стояла, не двигаясь. В зале был шум, кто-то листал папки, адвокаты перешёптывались, судья что-то записывал. А она просто смотрела на меня. И в её глазах - не осуждение. Не упрёк. Не злость. Тревога. Глубокая, будто она всё ещё боялась, что сейчас снова будет одна. Что её прогонят. Что она опять пойдёт домой, сжимая кулаки в карманах, стирая слёзы до синяков. Но поверх этой тревоги… Надежда. Такая тихая, тёплая, как свет под дверью, за которой тебя наконец-то ждут. Она смотрела, как будто хотела сказать: “Я здесь. Вы не одна.” Судья поднял голову. -Госпожа Ханыль? Она кивнула. Голос её был глухой, но чёткий: -Я прошу слова. Как свидетель. Я повернула голову, и мой взгляд скользнул по первой скамье. Там, где сидел директор. Улыбка, которая была на его лице минутой раньше, исчезла. Как будто стёрлась ластиком. Он застыл. Подбородок чуть дрогнул, пальцы, лежавшие на коленях, судорожно сжались в кулак. Увидев, как Ханыль делает шаг к трибуне, он резко выпрямился, будто от удара током. Глаза сузились, губы стали тонкой, почти бесцветной полоской. Он не посмотрел на судью, не обратился к адвокату - он смотрел только на неё. Будто пытался мысленно остановить. Как тогда, в той комнате, где её молчание было частью его сделки. Но она шла. Неуверенно, но твёрдо. Потому что в этой девочке, которую никогда не замечали, которую отправили как пешку на интервью, вдруг проснулась сила. Я увидела, как судья слегка подался вперёд. -Я… - голос Ханыль дрогнул. - Я хочу дать показания. Ханыль встала у трибуны, прижимая к себе бумажный лист. Плечи дрожали, но она не отступала. Её голос поначалу звучал глухо - как у человека, который впервые вслух произносит правду. -Несколько месяцев назад… В интернете начали появляться статьи Кан Соён касательно Кан Ин Хо. При упоминании имени Соён из дальней скамьи поднялась лёгкая, напряжённая тень движения. Кан Соён, сидящая ближе к выходу, чуть выпрямилась - не резко, но так, будто была готова встать, вмешаться, внести свою правду. Она смотрела на Ханыль не с удивлением, а с пониманием. С тихим согласием. Ханыль продолжила, уже чуть увереннее: -Тогда, когда только начали расходиться первые материалы, нас с Ю Джимин вызвали в конференц-зал. Это было внезапно, без предупреждения. Менеджер сидел уже внутри, с папкой и планшетом. Он сказал… Она запнулась, опустила глаза на свои сжатые пальцы, а потом вновь подняла взгляд: -…он сказал: “Вы должны показать, что у вас сложные рабочие отношения.” Дословно. Он объяснил, что общественность отвлечётся, если мы дадим правильную эмоцию. Он называл это “творческим конфликтом”. Говорил, что это поможет “замять” обострённую активность вокруг статей про Кан Ин Хо. В зале кто-то негромко вздохнул. Судья смотрел на неё пристально, но не перебивал. -Нас попросили держать дистанцию. - голос Ханыль чуть задрожал. - Он дал список формулировок - что говорить на интервью, как смотреть друг на друга, в какие моменты делать акцент. Всё это… это был сценарий. Чёткий, прописанный, и нам не оставили выбора. Она перевела дыхание, и на мгновение её голос прозвучал твёрже, чем можно было ожидать: -Я боялась, что если откажусь, меня просто уберут. Мне даже не дали времени подумать. Они решили за меня. За нас. За всех. Она наконец посмотрела в зал. В её взгляде не было героизма. Только честность. Только боль. -Мы сидели с Джимин в той студии, и всё, что я видела - это как человек рядом медленно гаснет. Я не понимала тогда всего. Но теперь… я знаю, что это было не просто “медиа”. Это было использование. Уничтожение. Адвокат менеджера, Ёнмин, медленно потёр переносицу, будто пытаясь стереть с лица усталость или сдержать раздражение. Он шумно выдохнул - явно готовился озвучить очередное оправдание, выверенную формулировку, заготовленную заранее. Но он не успел. Я перехватила инициативу - не потому, что хотела говорить, а потому что больше не могла молчать. -Я подтверждаю. - мой голос прозвучал отчётливо, без колебаний. - Всё, что сказала Ханыль, правда. Ночью мне позвонил менеджер. Прямо, без прелюдий, он сказал: “Ты должна поддержать ситуацию. Компания решила отвлечь внимание от шума вокруг Кан Ин Хо. Нам нужно создать другой инфоповод.” Я замолчала на секунду, чувствуя, как тишина зала сжимается вокруг. Никто не шевелился. -Нас использовали. Не как людей, а как инструмент, как отвлекающий манёвр. И всё это - ради того, чтобы затушить огонь, который зажгли статьи Кан Соён. Я перевела глаза в сторону зала, на место, где сидел менеджер. Он избегал моего взгляда. А вот судья - нет. Он смотрел прямо, не отводя глаз, как будто хотел запомнить каждое слово. -Это не “творческий конфликт”. Это был фарс. Спланированный, прописанный, реализованный. И всё ради того, чтобы заглушить правду. -Не будем затягивать. - голос судьи прозвучал спокойно, но настойчиво. - Госпожа Ханыль, у вас есть прямые доказательства в поддержку ваших слов? -Да… есть. - голос Ханыль дрогнул, но она быстро справилась с собой. - Господин Чансу, прошу, передайте материалы. Я резко повернулась - почти рефлекторно. Мой взгляд метнулся к адвокату Ю, который с ледяным спокойствием кивнул, принимая папку из рук Хёнсика. Его пальцы уверенно перехватили верхний лист, и на секунду я заметила - переписка. Я узнала интерфейс мессенджера. Увидела имя отправителя. Менеджер. Его имя. Его номер. И текст… Строчка за строчкой, слово за словом: "ты должна выглядеть отстранённо", "вопросы ведущей мы заранее согласовали", "постарайся не переборщить с эмоциями - тебя подавляют". Это был приказ, зафиксированный в тексте. Прямое доказательство, вырванное из недр компании - и теперь переданное в руки закона. Моё сердце пропустило удар. Я посмотрела на неё - на девочку, которую, как я думала, втянули в этот абсурд насильно. На ту, кого я когда-то защищала в конференц-зале. А теперь - она защищала меня. Судья аккуратно взял страницу из переданной папки и поднёс к глазам очки с тонкой металлической оправой. Он изучал строки внимательно, по-настоящему вчитываясь, будто выискивая в каждой фразе не просто смысл, а мотив. Бумага шуршала под его пальцами, тишина в зале сгущалась - даже защитники больше не переговаривались. Только слышно было, как судья перелистывает листы один за другим. Он задержался на одном из сообщений. Поднял брови, откинулся чуть назад в кресле. Пальцем провёл по дате, по имени, как бы фиксируя - это сказано, это написано, это сохранено. И вдруг - скрип пола. -Уважаемый суд. - голос адвоката менеджера, О Ёнмина, резко разрезал тишину. Он встал, поправляя край пиджака, и сделал шаг вперёд. - С учётом предъявленного доказательства, я обязан напомнить: подобные материалы легко фальсифицируются. Он говорил чётко, с уверенностью, которую используют те, кто чувствует, как почва уходит из-под ног. -Мы живём в цифровую эпоху. - продолжил Ёнмин. - И любая переписка на электронном носителе может быть скорректирована. Подмена имени, времени, даже визуальное оформление - всё это можно изменить. Особенно если у человека есть минимальные навыки работы с кодом или технические инструменты для этого. Он посмотрел на судью с подчеркнутым спокойствием. -Прошу не воспринимать этот документ как безусловное доказательство. Без экспертизы, без подтверждения источников - это не более чем… печатная бумага. Судья медленно снял очки, положив их на стол перед собой, и тяжело выдохнул - не раздражённо, не грубо, а так, будто в нём иссякло терпение. Его пальцы на мгновение сжались в замок, потом разомкнулись. Он смотрел перед собой, но не на кого-то конкретно - в пространство, словно собираясь с мыслями. В этом вздохе читалась не просто усталость от затянувшегося заседания - в нём слышалось разочарование. Будто он знал, понимал, чувствовал - но не мог действовать иначе. Не потому что не хотел. А потому что был связан. Правом. Формой. Регламентом. Стенами системы, в которой даже искренность не имеет юридической силы, если не подтверждена экспертизой. Он медленно повернул голову в нашу сторону, задержал взгляд на прокуроре, и заговорил, чуть приглушённо: -До получения заключения цифровой экспертизы это доказательство не может быть признано надлежащим. Я обязан следовать установленному порядку. Он сделал паузу. -Однако… Я принимаю это как основание для дополнительного расследования. Хёнсик поднялся с места, его голос прозвучал твёрдо, но без лишнего нажима - он оставался прокурором, даже когда внутри него всё кипело. -Уважаемый суд. Прошу выдать ордер на временное задержание Кан Ин Хо, Ли Ханыль и Ким Ёнсу на время следственных мероприятий. Основания для запроса: риск давления на свидетелей, попытки уничтожения улик и прямое вмешательство в ход расследования. Мой взгляд метнулся к судье, который, подняв голову, внимательно и молча вглядывался в лицо Хёнсика. Рука привычным движением коснулась переносицы. Его лицо оставалось спокойным, почти отрешённым, но я заметила, как чуть дрогнул его подбородок. Это не была лёгкая просьба. Это было - давление. -Господин Пак. - наконец выдохнул он. - Вы предлагаете арестовать трёх человек до того, как их вина была доказана, и на основании… неподтверждённых экспертизой улик? -У нас есть больше. - парировал Хёнсик, не повышая голоса. - Мы уже видели, как быстро исчезают следы. Как свидетели “теряют” память. Как улики исчезают за ночь. Если мы дадим им ещё время - мы рискуем потерять всё. Судья закрыл глаза на секунду, будто бы не от усталости, а от внутренней борьбы. Он не был врагом. Он не защищал насильника. Но и выйти за рамки процедуры - не мог. В его мире порядок значил больше, чем порыв. -Господин Пак, вы прекрасно знаете, что лишение свободы до окончания следствия может быть расценено как нарушение процессуального баланса. Прямые доказательства - пока не представлены. Всё, что мы получили - должно пройти техническую проверку. Одна из потерпевших - не прошла допрос. Вы требуете от меня решения, которое может поставить под сомнение весь этот процесс. Он говорил спокойно. Почти по-отечески. Но каждый его аргумент врезался, как камень в грудную клетку. -И если я пойду на это сейчас... - продолжил судья. - Каждая сторона защиты, каждый адвокат в этой стране получит прецедент, по которому любой обвиняемый будет вправе требовать пересмотр дела из-за давления на фигурантов до завершения слушания. Хёнсик молчал. Только дыхание стало глубже. Он хотел сказать больше. Он хотел кричать. Но остался прокурором. Остался в рамках. -Ходатайство будет отклонено. - произнёс судья. - Но материалы, представленные сегодня, будут приобщены к делу. Если в процессе возникнут угрозы давления или новый состав улик - вопросы о мере пресечения могут быть пересмотрены. Его голос прозвучал почти извиняюще. Почти. Хёнсик опустился на своё место медленно, будто с трудом возвращаясь в ту реальность, где правда - не всегда достаточный аргумент. Я не могла дышать. Не потому что решение было неожиданным. А потому что даже те, кто пытались - были бессильны. Я чувствовала, как медленно, словно со вкусом, рушится что-то внутри. Не громко, не внезапно, не так, как это бывает в кино, когда мир кричит и распадается на части за одну секунду. Нет. Это было другое. Это было как трещина, которую ты видишь, но не можешь заделать. Как медленный, но неуклонный обвал чего-то, что ты так отчаянно держала. Я сидела на этой деревянной скамье, которая, казалось, подо мной обледенела, и смотрела вперёд - будто ещё могла что-то разглядеть. Хотя на самом деле… всё плыло. Всё смазывалось, как не до конца стёртый акварелью рисунок. Я попыталась вдохнуть. Просто - вдохнуть. Глубоко, чтобы не дрожать. Но воздух будто не доходил до лёгких. Он застревал где-то в горле, где теперь копилась тошнотворная смесь - страха, обиды, и того, что было, наверное, самым ужасным - чувство конца. Всё это время я жила на остатках - надежды, веры в справедливость, в людей, в закон. Я держалась за лица - Хэри, родителей, за плечи офицера Ли, за голос Хёнсика, за свет в глазах Чансу. Я цеплялась за их правду, как за спасательный круг, потому что моя уже была утоплена. Я не верила себе, но я верила им. И теперь, даже когда все они всё ещё были рядом… оказалось, что их недостаточно. Оказалось, что правда - это не то, что ты знаешь. А то, что можешь доказать. И если доказательства недостаточно весомы… ты просто лжёшь. Просто… не выигрываешь. Просто остаёшься одна. Мои ладони дрожали. Я спрятала их между ног, как будто от этого что-то изменится. Как будто если никто не увидит, я сама перестану чувствовать эту холодную, медленную дрожь, которая пробиралась от пальцев к позвоночнику, от позвоночника - прямо в сердце. Я посмотрела на Кан Ин Хо. Он что-то шепнул своему адвокату. Его лицо было спокойным. Нет, не торжествующим - не так, как я представляла себе выражение победителя. Оно было… пустым. Как будто он уже давно всё для себя решил. Как будто всё это - была формальность. Я отвернулась. Потому что если бы я продолжила смотреть, я бы точно сломалась. Прямо сейчас. Здесь. В зале суда, среди людей, при включённых микрофонах и холодных лампах. Это был наш выстрел. Наш последний шанс. И он прошёл сквозь воздух, не задев цели. Взгляды всей нашей стороны были устремлены в пол. Не потому, что кто-то сдался или отказался бороться. Нет. Потому, что говорить правду в этом зале стало стыдно. Стало бессмысленно. Мы держались из последних сил, как люди, застрявшие в перевернувшейся лодке - внутри, в воздухе, которого всё меньше, а снаружи уже начинает просачиваться вода. Никто не собирался вслух признавать, что перенос суда - это не отсрочка, а приговор. Не хотели произносить то, что мы все понимали: это не временное решение, а начало медленного удушья. За это время все улики исчезнут, все имена - забудутся, а тех, кто когда-то осмелился заговорить, заставят замолчать. Либо страхом, либо деньгами, либо пустотой, в которую превратится наше дело. Я чувствовала, как взгляд каждого, кто сидел рядом, обволакивает меня, будто прощание. И даже неважно, смотрели ли они на меня или в пол - это ощущение оставляло внутри тяжесть. Как будто на мои плечи положили камень. Один, второй, третий - и теперь я должна была идти с этим грузом дальше. Но куда, если дороги больше нет? Все эти недели - мы тянулись. Мы вытягивали себя из тьмы, из боли, из страха. Мы вбивали в себя мысль, что справедливость - это вопрос времени. Что если терпеть, если выдержать, если рассказать всё правильно - правда обязательно прорвётся. Все говорили, что наверху - свет. Что нас услышат. Что нельзя сдаваться. Что это важно - не только для меня. Для всех. Для других жертв. Для будущих. Для того, чтобы прекратить. Чтобы изменить. Но никто не заглядывал дальше. Никто не рассматривал тот самый вариант, от которого всё внутри сводило. Что мы просто не доплывём. Что силы закончатся не на финише, а в середине. Что этот бой - не равный. Что мы слабее, что правила здесь не для нас. И что потом? Что будет, когда мы устанем? Когда уже не сможем говорить? Когда руки опустятся, а голос охрипнет так, что не сможешь выговорить даже собственного имени? Тогда нас начнут топить. По-настоящему. Технично, аккуратно, системно. Не физически - нет. Но публично. По бумагам, по репутациям. Сделают из нас несостоятельных, жалких, неубедительных. Изломанных. Нас покажут как случайность, как ошибку, как эмоциональный всплеск. Как будто всё это - не преступление, а последствия стресса. Я услышала, как сбоку, почти беззвучно, выдохнул Чансу - не громко, но достаточно, чтобы в этом выдохе растворилась последняя, тонкая, почти уже порванная ниточка надежды. Он не смотрел на меня, не искал одобрения или поддержки, просто поднялся, как будто это было единственное, что он ещё мог сделать - встать на ноги, несмотря на то, что внутренне, возможно, уже упал. -Уважаемый суд. - голос его дрожал, но не от страха. Скорее - от изнеможения, от того, что ты держишь оборону слишком долго, и пальцы уже не сжимаются в кулак. - Может ли сторона обвинения представить ещё одного свидетеля? Будто по команде все головы в зале поднялись. Ощущение было такое, словно весь воздух в зале вдруг превратился в воду - вязкую, не податливую, через которую нельзя пройти, не чувствуя, как она сопротивляется тебе. Мои глаза инстинктивно нашли его - Чансу стоял прямо, но его фигура будто просела, согнулась под грузом этих недель, под обломками сломанных надежд и под тяжестью того, что теперь от него зависело слишком многое. Он не выглядел уверенным. Он не казался героем. Скорее - последним, кто ещё остался на поле боя. Израненный, измученный, но всё ещё способный сделать шаг вперёд. Как солдат, который больше не может идти, но всё равно прикрывает собой товарища, ползёт, зная, что может быть уничтожен, но не может оставить других. Судья медленно оторвал взгляд от бумаг. Его лицо ничего не выражало - ни раздражения, ни сочувствия. Лишь усталость. Та, которая накапливается не от одной ночи без сна, а от многих лет, когда тебе нужно быть не человеком, а функцией. Когда ты знаешь: твоя работа - следовать букве закона, а не сердцу. Он отложил ручку, листы под его руками уже были почти заполнены. -Но… господин Чансу. - произнёс судья после паузы, тоном, в котором звучала не жесткость, а утомлённое сожаление. - Я уже вынес приговор. И в этом "уже" пряталось всё: время, которое ушло; двери, которые захлопнулись; доказательства, которые пришли слишком поздно. -Этот свидетель может стать ключевым в ходе судебного заседания. - произнёс Чансу. - Эти слова могут изменить ход дела. Всё пространство между судьёй и Чансу будто натянулось, как леска, которая могла либо оборваться, либо выдержать. Каждый в зале - адвокаты, офицеры, мы - как будто замерли, ожидая, какой исход выберет этот день. Судья медлил. Не потому, что сомневался в праве, а потому, что сам оказался на грани между законом и совестью. Я сидела в этом напряжении, чувствуя, как в груди нарастает что-то, чему я не могла дать имени. Это была не надежда. Надежда была слишком далека. Это было не отчаяние - оно уже прижилось во мне, как часть. Это было ожидание чего-то последнего, решающего - того, что может либо обрушить всё окончательно, либо дать отсрочку от падения. Но стоило тишине стать хоть немного осознанной, как её тут же прорезали голоса - один за другим, с разной интонацией, но с единой целью. Первым поднялся адвокат директора. -С вашего позволения, уважаемый суд, но заседание завершено. Господин Чансу, сколько ещё вы планируете тянуть процесс? Если у вас есть новые свидетели - представьте их надлежащим образом, на следующем слушании, когда они действительно будут допущены в установленном порядке. За ним, едва ли не хором, подключился представитель менеджера. В его голосе звучала раздражённая поспешность: -Мы уважаем позицию стороны обвинения, но нельзя допускать, чтобы процесс превратился в нескончаемый перечень “последнего шанса”. Если каждое заседание заканчивается новым неожиданным именем, это ставит под сомнение саму структуру правосудия. -Суд уже вынес решение о переносе. - добавил третий, адвокат от лица Кан Ин Хо. Он говорил быстрее других, не столько с пафосом, сколько с холодной деловитостью. - Любая попытка вставить ещё один эпизод в протокол - это неуважение к процессу и всем присутствующим. Они делали всё, чтобы захлопнуть дверь прямо сейчас. Чтобы не дать прозвучать ни одному лишнему слову. Чтобы закон стал стеной, за которую уже не перелезть. И самое страшное - не то, что они пытаются оборвать возможность, а то, с какой лёгкостью им это удаётся. Судья долго молчал. Его пальцы всё ещё сжимали ручку, как будто он колебался, стоит ли ему перечеркнуть уже поставленную точку. Он не смотрел ни на Чансу, ни на защитников - его взгляд упирался в край стола, и я могла почти физически ощутить, как внутри него происходила борьба. Не за нас. Не за правду. А за то, чтобы остаться в рамках, не предать то, к чему он был приучен годами - закон, процедуру, порядок. Но он всё-таки заговорил. -Суд сделает исключение. - тихо сказал он, и с этими словами по залу прокатилась волна напряжения, словно в толпу бросили камень. - Господин Ю, у вас есть пять минут, чтобы представить свидетеля. После этого - я не приму никаких новых дополнений. Я даже не успела понять, что это значит, как Чансу резко развернулся и, почти спотыкаясь, выскочил из зала. Его шаги эхом отразились в коридоре. Казалось, он бежит - не идёт, не направляется, а именно несётся, будто каждая секунда промедления может стоить нам всего. И в эту самую секунду я ощутила, как с каждой клеточкой тела в меня вползает тревога. Я снова посмотрела на дверь, за которой исчез Чансу, будто взглядом могла угадать, кого он там оставил, кого приберёг на самый последний шанс. Может, это следователь, который вёл моё первое дело? Я помню, как у него в голосе дрожала злость, когда он говорил, что всё это может закончиться ничем. А может… может, это кто-то из клиники? Кто-то, кто видел, в каком состоянии я приходила туда, кто фиксировал каждый мой визит, каждую попытку собрать себя по кусочкам, когда со стороны казалось, что я просто устала, просто переутомилась, просто была “чуть-чуть нестабильной”. А может - ведущая? Та самая женщина с интервью, где мы с Ханыль изображали напряжение. Может, она сохранила какие-то черновики, какие-то режиссёрские правки - всё, что указывало бы на фабрикацию “конфликта”? С каждой новой догадкой мне становилось страшнее: что если это снова ничто? Что если это просто очередной человек, которого снова не услышат? Что если это - последняя попытка в зале, где слушают только по расписанию? Чансу вернулся в зал с той же поспешностью, с какой и покинул его - стремительно, почти на бегу, словно каждое промедление грозило чем-то необратимым. Едва переступив порог, он сразу же поднял голос, не давая никому времени прервать или возразить: -Прошу сторону защиты воздержаться от вмешательства в показания свидетеля. Позвольте суду дослушать до конца и должным образом зафиксировать всё сказанное. Фигура появилась в дверях внезапно - как будто её впустила не судебная процедура, а сама тень, сгустившаяся у входа. Человек был одет в свободное чёрное худи, капюшон которого был плотно натянут на голову, скрывая силуэт лица, а глаза прятались под глубоко надвинутой кепкой. Остальное лицо полностью закрывала плотная тёмная маска, не оставляя ни малейшей возможности разглядеть выражение или черты. Он словно стёр себя - но не для того, чтобы исчезнуть, а чтобы стать чем-то большим, чем просто человек. По залу прошёл нервный, почти испуганный шёпот, словно страх перед неизвестным внезапно начал ползти между рядами, цепляя за одежду, за руки, за голосовые связки. Даже судья оторвался от бумаг. Даже адвокаты, привыкшие скрывать эмоции, замерли, будто впервые оказались в зале, где не они диктуют ход процесса. Все движения фигуры были отточенными и в то же время естественными, словно каждый шаг заранее был выверен и нёс в себе особую задачу - разрезать ту ложь, которую несли сюда на плечах. Он шёл медленно, но с таким достоинством, словно сам воздух подчинялся ему. Казалось, ещё немного - и стены, до того холодные и глухие, начнут отступать, расступаясь перед человеком, который даже не показал лица. Я не могла отвести глаз. Вглядывалась в каждый шаг, каждое касание подошвы об пол, будто именно в этом ритме шла истина. Казалось, с каждым его приближением натянутое полотно фальши начинало трещать - едва слышно, на грани восприятия, но достаточно, чтобы по спинам пробежали мурашки. Я пыталась разглядеть хоть что-то - форму подбородка, линию бровей, манеру двигаться. Но кепка, словно нарочно, отбрасывала тень на лицо, не давая глазам зацепиться ни за одну черту. Только походка - уверенная, целенаправленная, будто этот человек давно знал, куда идёт и зачем. -Кто это?... - прошептала я, склонившись чуть ближе к Хёнсику. Но он лишь бросил на меня короткий взгляд и еле заметно улыбнулся - не с насмешкой, а скорее с каким-то тёплым, обречённым знанием. Будто всё, что происходило, он уже предвидел. Незнакомец подошёл к трибуне без слов, молча, но так, словно ему не требовались представления. Чансу сразу же оказался рядом, разложил перед ним папки, что-то тихо проговорил, а затем так же быстро отошёл и сел рядом со мной. Человек стоял спокойно. Ни тени сомнения. Лишь тишина, натянутая, как струна. И вот рука потянулась к капюшону - движение было медленным, почти театральным, как если бы кто-то намеренно давал нам всем время подготовиться к тому, что скрывалось под тканью. Волосы. Мои лёгкие сжались. Я узнала их сразу - этот оттенок, мягкий, как вечерний свет. Эти пряди, которые я столько раз чувствовала под своими пальцами. Пальцы уверенно скользнули к козырьку кепки, и с лёгким нажимом приподняли её вверх. И я увидела… глаза. Не просто знакомые - родные. Такие, в которых я пряталась от всего мира. Такие, в которых я всегда находила тишину, когда всё остальное рушилось. Они смотрели прямо на меня. Спокойно. Уверенно. И так ясно, как будто говорили без слов: я здесь. Всё исчезло. Суд, прокурор, адвокаты, стены зала, гул голосов, дыхание рядом сидящих - всё стало неважным, распалось на части. Я будто провалилась в другое пространство, в другую версию реальности, где не было ничего, кроме этих глаз, уверенных и глубоких, смотрящих на меня сквозь всё - сквозь время, сквозь боль, сквозь страх. Я не могла пошевелиться. Я не моргала. Я не отводила взгляд. Моё тело замерло, словно перестало принадлежать мне. Пальцы сжались в кулак и не разжимались. Я не могла даже вздохнуть - лёгкие просто забыли, как это делается. Все мои органы и чувства, казалось, были подчинены одному-единственному действию: смотреть. Мне казалось, если я моргну - она исчезнет. Исчезнет вместе со всем, что мы когда-либо пережили, со всем, что я когда-либо надеялась вернуть. И я не могла этого допустить. Не сейчас. Не когда всё вокруг трещало по швам и рушилось, а она - стояла. Реальная. Живая. Прямая, как стрела, пущенная в самое сердце лжи. -Я Ким Минджон. - произнесла она спокойно, но настолько чётко и весомо, что в зале стало непривычно тихо. - Я являюсь визажисткой Ю Джимин на протяжении нескольких лет. И в силу своей профессии, я была не просто рядом - я была внутри происходящего. Я стала невольной свидетельницей слишком многих эпизодов: от попытки насилия со стороны Кан Ин Хо до медийной провокации с участием Ханыль. Она говорила, не поднимая голос, но с такой уверенностью, будто уже знала - никто не сможет стереть её слова. -Я не стану описывать тот день в деталях. У представителей прокуратуры имеется запись с камер наблюдения, зафиксировавшая происходящее. Но я хочу добавить, что в тот день я стала непосредственной свидетельницей состояния Джимин сразу после одного из инцидентов с Кан Ин Хо. Я нашла её в подсобном помещении. Она сидела на полу, не в силах говорить. Я не знала, что именно произошло, но её состояние… - голос Минджон на мгновение дрогнул, но она не позволила себе уйти в эмоции. - …говорило всё. Это был не просто стресс. Это был страх. Холодный, парализующий, плотный страх, который нельзя было ни перепутать, ни объяснить иначе. -Возражаю! - поднялся адвокат Кан Ин Хо, его голос резанул, как треск ломающейся палки. - Свидетель не может утверждать о характере случившегося, не зная фактов. Это субъективное восприятие! Минджон даже не повернулась к нему. -Вы не слышали, как она пыталась дышать, зажав ладонями рот. Я слышала. Я была рядом. И это тоже доказательство. Доказательство, которое живёт в теле. В лице. В тишине. Я не могла дышать. Просто сидела, слушая её. Словно кто-то открыл ящик, в который я сама себя однажды заперла. -Далее - запись с камеры наблюдения в гримёрке здания, где проходило интервью с Ханыль. Она доступна. - Минджон подала флешку. - На записи слышно, как Джимин говорит, что не может больше там находиться. Что её заставили. Что она чувствует себя отвратительно. Эти слова не искажены, не вырваны из контекста. Это не эмоции - это правда, зафиксированная камерой. -Помимо этого. - Минджон кивнула Чансу, и тот подал документы. - Мы предоставляем заявление водителя транспортной службы компании, который в тот день вёз Джимин и Ханыль. Он записал диалог на регистратор, как требует протокол безопасности. На записи слышно, как Джимин извиняется перед Ханыль, говорит, что это сценарий. Что ей жаль. Письмо заверено нотариально. Подпись подтверждена. Я зажмурилась. Мелькнула машина, её интерьер. Мои слова, адресованные Ханыль, всё, что я тогда выдавила - они действительно остались где-то, кроме моей памяти? -И ещё… - Минджон достала нечто, что держала бережно, словно это был хрупкий реликт. - Письмо. Написанное Ю Джимин. Её рукой. С позволения прокурора и при его участии была проведена графологическая экспертиза. Результат - стопроцентное совпадение с почерком Ю Джимин. Она медленно развернула лист и зачитала: -Каждый мой шаг, каждое слово - всё контролировалось. Даже то, как я должна чувствовать. Мне запрещали грустить, молчать, меняться. А я - живая. Со шрамами, с разбитым сердцем, с тайными страхами, с ранами, которые вы никогда не видели. Секрет в том, что я кричала внутри, пока вы слышали мой смех с экрана. Она не подняла голову, не повернулась к судье. Просто продолжала держать в руках лист. -В отчётах написано - шесть часов в день. - она чуть усмехнулась. Минджон вытянула из папки распечатку - плотную, с таблицами, и положила её на край стола перед собой. -Это мой график. Я работала с ней каждый день. Мы начинали в восемь утра, а заканчивали в семь вечера. И всё это - не включая дорогу, не включая ожидания. -Если это - шесть часов. - Минджон подняла глаза, и её взгляд был острым, как лезвие. - Тогда я, наверное, не умею считать. Она медленно потянулась за телефоном, разблокировала экран и нажала “воспроизвести”. В помещении повисло напряжение. -Это видео было снято мной. В здании компании, в день, когда вышла статья Кан Соён. На видео слышался суетливый гул. Кто-то резко закрывает дверь, кто-то всхлипывает от нервов. И голос. Резкий, громкий. Узнаваемый. -Чтобы все привели отчёты к норме! Я сказал, к норме, ясно?! Ни у кого не должно быть переработок! -Вы слышали это? - Минджон тихо положила телефон. - Это не домыслы. Это - прямой приказ. Сфабриковать. Умолчать. Скрыть. -Я видела, как она падала в гримёрке. Не просто устала - падала. Если вы скажете, что она сама выбрала такой путь - тогда и я виновата. Тогда мы все. Потому что мы видели. И молчали. Но, пожалуйста… не называйте это “шестью часами в день”. Не унижайте её даже после всего этого. Она спасает меня. Опять. Я не знала, дышу ли я в этот момент. Тело будто оторвалось от реальности - я не чувствовала его вес, не ощущала рук, не могла пошевелить пальцами. Просто сидела. Просто смотрела. На неё. Она знала. Она всегда знала. Даже когда я думала, что скрылась за тонной пудры и отрепетированной улыбкой - она всё равно видела. И сейчас она говорила об этом вслух. Говорила за меня. Вместо меня. Я действительно не выдерживала. Я действительно не справлялась. И она пошла против них. Мой взгляд не мог оторваться от её плеч. От её челюсти, чуть сжатой в упрямом напряжении. -И напоследок... - произнесла Минджон, доставая из кармана своей тёмной толстовки вторую флешку. Она молча положила её на стол перед судьёй. - Пожалуйста, включите это. Судья, до этого не прерывавший её ни разу, посмотрел на флешку, затем поднял взгляд и, сдержанно, но ясно произнёс: -Что на ней? -Просто посмотрите. Судья взял флешку молча, без лишних слов. Его пальцы дрогнули едва заметно, когда он вставил носитель в разъём компьютера, соединённого с экраном. Несколько секунд, как вечность, понадобились, чтобы система загрузила файл. Зал будто задержал дыхание. Все замерли. Даже офицеры, даже сторона защиты, даже Ким Ёнсу. Я поняла, что происходит, ещё до того, как видео началось по-настоящему. До того, как изображение стало чётким. До того, как я увидела саму себя. -Нет... - вырвалось у меня, почти беззвучно. Нет. Нет... нет... нет.. Мир в одно мгновение потерял фокус. Пульс бил в висках с такой силой, что я не слышала ничего, кроме собственного сердца. Глухо. Тупо. Я почувствовала, как дрогнули мои пальцы, как похолодели ладони. На экране я увидела себя. Худощавая, уставшая, в тренировочной форме, с небрежно убранными волосами. Ин Хо подошёл ко мне сзади. Его рука легла мне на плечо. В записи не было звука, но даже без него всем в зале было понятно - это касание не было профессиональным. -Нет... Пожалуйста, выключите это... - прошептала я. Он наклонился, прошептал мне на ухо - и тогда я отшатнулась, сделала шаг в сторону, но он снова подошёл, зажимая меня между собой и зеркальной стеной. Камера фиксировала, как он перехватывает мои запястья, как моё лицо в кадре замирает - испуг, отвращение, паника. Мне стало холодно. Так холодно, как тогда. Кто-то в зале вскрикнул. В то время, как на видео я пыталась вырваться, пыталась закричать, но он зажал рот рукой. Второй уже прижимая к полу. Я извивалась, пыталась выскользнуть, но он склонился надо мной, вжимая вес тела в мою грудную клетку. -Я не хочу это видеть... - я зажала рот рукой, плохо до крика, но я не кричала. - Остановите это. Прошу. Судья, который до этого смотрел на экран с выражением строгого нейтралитета, теперь отвёл взгляд и стиснул зубы. Адвокат Кан Ин Хо опустил голову, будто даже он не знал, как защитить то, что происходит на экране. Моя мама - белее мела, с прижатыми к лицу руками, из которых вырывались сдавленные рыдания. Отец смотрел в экран, не моргая, будто вцепился глазами в ужас, чтобы не дать себе рухнуть от него. А я… Я смотрела. Моё сердце колотилось, руки дрожали. Я узнавала каждую деталь - ощущение холодного пола под телом, его хватку, прикосновения. Я вспомнила, как чувствовала его дыхание. Как он держал мои руки так сильно, что потом неделями болели суставы. Как он говорил - и я слышала это даже без звука: “Ты же хочешь остаться в компании, да?” Я даже не сразу поняла, что это был за звук - глухой, сдавленный, будто стул заскрипел на плитке. Только потом осознала - это встал мой отец. Медленно, тяжело, как будто всё его тело больше не подчинялось рассудку, а двигалось только на боли и ярости. Он не кричал сразу. Просто встал, уставившись в сторону Кан Ин Хо, чьё лицо застыло за столом защиты - теперь не высокомерное, не уверенное, а какое-то пустое, как будто он сам в это не верил. -Я сейчас его убью. - голос отца был тихим, почти беззвучным, но от этого только страшнее. Он звучал не как угроза, не как вспышка, а как обещание. Как факт, которому не нужны доказательства. Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Его руки были сжаты в кулаки так крепко, что костяшки побелели. Я видела, как он сдерживается из последних сил, но эти силы были на пределе, и я чувствовала - ещё секунда, и он сорвётся. Он пройдёт через весь зал, через ряды, через людей - и дойдёт до Кан Ин Хо. И сделает то, о чём думает каждый человек, сидящий в этом зале. -Господин Ю! Прошу вас! - прокурор Хёнсик оказался ближе всех и первым подскочил к нему, схватив за руку. - Вы не можете… пожалуйста… Но отец вырвал руку, даже не глядя на него, продолжая смотреть в одну точку. Его дыхание было частым, как у загнанного зверя. Всё лицо налилось кровью, челюсть была так сильно сжата, что скулы будто прорезали кожу. Он не видел никого. Ни меня. Ни судью. Ни Минджон. Только его. Кан Ин Хо. С другой стороны к нему бросился адвокат Чансу. Он вцепился отцу в плечо, цепко, обеими руками, будто пытался не дать упасть всему, что сдерживало эту лавину. Я слышала, как в зале зашумели. Мама в глубине вскрикнула. Кто-то вскочил, кто-то закрыл лицо руками. Репортёры в дальнем углу замерли, не зная - снимать или спасаться. А отец всё продолжал идти, медленно, как будто каждый шаг - это не движение, а приговор. Он не кричал. Он не обвинял. Только твердил одно и то же, сквозь зубы, как заклинание, от которого стынет кровь: -За то, что он сделал с моей дочерью… Я убью его. Я не могла дышать. В груди всё сжалось от страха - не за Ин Хо. За отца. За то, что его могут увести прямо из этого зала. За то, что эта правда, показанная миру, могла разрушить ещё и его жизнь. -Папа! - голос сорвался с губ, пронзительно, надрывно, почти детским - тем самым, которым я когда-то кричала ночью, когда снился кошмар. Я рванула к нему, мимо приставов, мимо Минджон. Рядом вскочила Хэри, догоняя меня, хватая за локоть, будто боялась, что я упаду. А мама - мама выбежала из-за скамьи, и пошла за мной, тяжело, сбиваясь с шага, будто сердце уже не слушалось. -Папа, пожалуйста! - я поймала его за руку. Она была горячей, твёрдой, напряжённой, как камень. - Не надо, прошу тебя… Не надо… Ты мне нужен. Ты рядом мне нужен, слышишь?... Слёзы душили. Я задыхалась, не могла говорить, но всё равно продолжала. Цеплялась за него, как за край обрыва, потому что понимала, что если он ударит Ин Хо, всё закончится иначе. Не победой. А потерей. Новым крушением. Ещё одним необратимым концом. -Посмотри на меня, папа, пожалуйста! Посмотри… Я здесь. Это я… Я в порядке, я держусь… Ради тебя. Ради мамы. Ради нас… Я чувствовала, как его тело вздрагивает. Как он стоит, всё ещё сжав кулаки, но пальцы уже дрожат. Я чувствовала, как сзади мама вцепляется в его другую руку, без слов, просто прижимаясь лбом к плечу. Как Хэри сжимает мою спину, удерживая меня, когда я соскальзываю вниз, обессиленная, потому что всё, всё внутри меня кричит от боли. -Ты не должен быть как он. Не надо. Пожалуйста. Я прошу тебя… Просто… побудь рядом. Просто останься. Отец опустился на пол, медленно, тяжело, будто весь вес упал с него вниз. И я обняла его, сжала крепко, как могла, зарылась лицом в его плечо, в его запах - родной, домашний, тёплый. -Почему?! Почему ты это сделал с моей дочерью? Чем она это заслужила? - отец закричал так, будто у него вырвали сердце. Я никогда не слышала его таким. Мой отец - всегда сильный, собранный, спокойный. Он умел устранять гнев одним вдохом, а боль прятать так глубоко, что казалось, будто её и не было. Но сейчас - я не узнавала его. Его голос дрожал, срывался, ломался. Он кричал, а в этих криках звучало что-то первобытное, не человеческое - как будто он не говорил, а выл. Как зверь, у которого забрали самое дорогое. Его плечи сотрясались, и я видела - он плачет. Не просто плачет - рыдает. Так, как я не думала, что взрослые мужчины могут. Слёзы текли по щекам, разбивались о губы, и он даже не пытался их сдержать. -Почему она?! -Папа… - выдохнула я, но в горле стоял ком. Грудь горела, будто изнутри её сжигали угли. - Прости… Я не знала, за что прошу прощения. За то, что не смогла защитить себя? За то, что он теперь навсегда запомнит это лицо, эти кадры? Прости за боль, которую ты не заслуживал, которую я принесла тебе, не желая… Прости, что я, твоя дочь, нахожусь рядом, разбитая, и ничего не могу тебе дать, кроме своей тишины и слёз. -Почему… Почему ты сделал это с ней?... Но ответа не было. Только тяжёлая тишина в зале, только камеры, только Ин Хо с опущенной головой. И моё сердце, медленно разрывающееся пополам.