Срывая маски

      Райна никогда не видела главу Ковчега вживую. Одно дело — созерцать его фигуру на плакатах или по ту сторону экрана телевизора, совсем другое — смотреть в бесстрастные прорези маски. На фоне мрачных стен допросной он походит на чужеродный элемент: как белое пятно, которое следует немедленно удалить, чтобы не нарушить целостность картины.              «Почему он здесь? Едва ли моё дело настолько серьёзное, чтобы отделу понадобилось его присутствие, и причём столь срочно».              Когда её схватили, Райна ожидала, что местные силы разберуться привычным для них образом: изобьют, обматерят, кинут в камеру, да и забудут, пока не выйдут на конкретный след. Они с Ксандром много раз обсуждали план действий в случае её ареста, и ни в одном из возможных сценариев её не волокли на личный разговор с Октавианом. Теперь же Райна даже и не знает, что думать. Лишь одно понятно наверняка: его появление не сулит ей ничего хорошего.              «Что бы он от меня не хотел, я в любом случае не смогу отказать. Канцлеру не отказывают. С Канцлером не спорят. Канцлеру лишь подчиняются, и подчиняются беспрекословно. Если, конечно, он не подпишет мне смертный приговор прямо за этим столом».              — Райна Рейн я полагаю? — спрашивает он практически бесстрастным голосом, из-за которого вопрос больше напоминает сухую констатацию факта.              — Она самая, мой канцлер. Если желаете, мы можем перевести её в более приемлемую для вас комнату.              Октавиан не удостаивает охранника даже мимолётным взглядом. Рука, затянутая в такую же белую перчатку, как и его плащ, взметается вверх, и уже через десять секунд в тесном помещении не остаётся никого, кроме них двоих. Атмосфера тотчас накаляется: от мужчины исходит настолько мощная аура, что Райна едва находит в себе силы не поддаться панике.              А паниковать, пожалуй, есть из-за чего: Октавиан не слыл милосердным правителем. Сострадание, мягкость, уступчивость — то был удел слабых, к которым мужчина, взявший себе столь говорящее имя, уж точно не относился. Если Ксандр мог пугать своим взрывным нравом и отсутствием границ, то Октавиану было достаточно просто стоять с идеально ровной спиной, чтобы внушать благоговение.              «Дыши, Райна, дыши, возможно всё ещё не так плохо? Хотя кого я обманываю: я в полной заднице. Глубочайшей заднице из всех существующих».              Скрип металлической ножки стула об пол похож на взмах плети. Райна сглатывает, стараясь не слишком явно дёргать ногой: и так хватает, что на эту встречу её приволокли буквально спросони, из-за чего выглядит она так, будто уже несколько недель ночует в трущобах Центрального Округа. Однако если это и отвращает Октавиана, найти этому подтверждение невозможно — маска скрывает абсолютно любые эмоции своего хозяина.              — Посмотри на меня, — приказывает он, сцепив руки в замок и наклонившись ближе. — Для продуктивного разговора мне необходим зрительный контакт.              Пригладив расстрёпанные волосы и мысленно сосчитав до пяти, Райна, наконец, смотрит прямо в его глаза — дивные бледно-голубые глаза, взгляд которых, кажется, может рассечь её напополам. Октавиан весь словно соткан изо льда: как снежная равнина, как кристально-чистое полотно, на которое по случайности упало солнце, осев в аккуратно подстриженных волосах.              Что такая, как она, способна дать ему — аналогу Бога на Земле? И что самое важное… Какое дело Богу до насекомых под его ногами?              — Я к вашим услугам, лорд Октавиан.              Мужчина склоняет голову набок, и от одного этого движения по спине невольно бегут мурашки. Даже температура в комнате будто бы становится ниже.              «Это было слишком формально? Стоило назвать его моим канцлером? Консулом? Я никогда не имела дел с такими высокими шишками, как он. Без понятия, что и как говорить, чтобы потом моя голова не висела на плахе».              Однако упрёки не слетают с его губ, и Райна позволяет узлу в груди слегка ослабнуть: возможно, она придаёт чрезмерное значение действиям Октавиана из-за невозможности увидеть лицо.              — Вероятно ты задаешься вопросом, из-за чего я здесь.              — Из-за меня, — несмотря на страх, Райна не видит смысла ходить вокруг да около. — Эту часть информации в меня вбили, пока тащили из камеры.              Из-под маски слышится смешок, однако Райна слишком плохо знает Октавиана, чтобы понять, является ли это насмешкой или он таким образом делает комплимент её своеобразному чувству юмора.              — Но вот почему вам есть дело до кого-то вроде меня, никто не пояснил. В масштабах Ковчега я чуть больше, чем никто. Во всяком случае не думаю, что работа на заводе делает меня достаточно важным человеком, чтобы из всех людей меня навестили именно вы.              — Понимаю. Я редко навещаю столь отдалённые сектора. Однако…              Октавиан достаёт из кармана предмет, напоминающий золотые антикварные часы. Открывает, проводит тканью перчатки по внутренней стороне крышки, а после разворачивает к ней. Взору Райны предстаёт до боли знакомая улыбка.              — Адриана? Постойте, как она связана…?!              Догадка пронзает её сознание подробно выпущенной из лука стреле:              — Вы её…?              «Отец? Брат? Дядя? Любовник?!»              — Кем я прихожусь ей значения не имеет. Значение имеет то, что вы по каким-то причинам стали ей достаточно важны, чтобы она просила меня позаботиться о вашей судьбе.              Райна хлопает глазами, переводя растерянный взгляд с лица своей недавней знакомой на человека, который, пожалуй, мог бы убить её за один щелчок своих длинных аристократических пальцев.              «Боги, это всё звучит, как притянутый за уши сюжет прямиком из глупых сериалов моей матери. Тех самых, над которыми все всегда смеются, потому что в жизни так никогда не бывает».              — Адриана… просила за меня?              — Именно так, — в обычно ровном и бесстрастном голосе Октавиана проскальзывает намёк на любопытство. — И хоть я не вижу в вас каких-либо выдающихся особенностей, которые помогли бы мне понять причины подобной просьбы, не в моих правилах отказывать ей.              «Они не просто близки, они чертовски близки».              — И какую цену мне предстоит заплатить за это… кхм… спасение?              Глаза Октавиана становятся ещё светлее: так, словно по стеклу расползлась зимняя наледь.              — Сущий пустяк. Вы станете моим личным информатором. Исключительно моим, я не потерплю ни предательства, ни сторонней работы на любое третье лицо.              «Да что за поголовная эпидемия мужчин, стремящихся предложить мне работу?»              И всё же в отличии от предложения Ксандра, на которое в своё время Райна могла и не согласиться, тут такой выбор отсутствует.              — Предполагаю, что отказаться права я не имею.              — Ну почему же, — Октавиан кладёт подбородок на сцепленные ладони. — Вы вольны поступать так, как сочтёте нужным. В конце концов, возможно тюремный срок вам кажется более предпочтительным исходом.              От мужчины веет ощутимой угрозой. Между строк читается абсолютно чёткое указание: ты сейчас послушно соглашаешься, и мы тут же покидаем это негостеприимное место. Райна испытывать на себе его гнев не хочет, а потому спешно протягивает руку, чувствуя, как та невольно подрагивает от напряжения:              — Сочту за честь служить вам, отныне и до того дня, что вы сами решите.              Если бы она могла видеть сквозь предметы, то заметила бы, как дёрнулись уголки губ Октавиана. Его ладонь накрывает её, сжимает, и уже через мгновение Райна ощущает на своей коже прикосновение прохладного материала маски.              — Во славу Ковчега и вовеки.              ***              — Ты выглядишь великолепно.              Райна вздрагивает, стоит пальцам Октавиана лечь на её оголённую спину, пробежавшись вдоль каймы платья. Случайные (и случайные ли?) прикосновения всё ещё выбивают её из колеи, однако она старается делать вид, будто не замечает подобную вольность с его стороны.              — Считаете?              — Не считаю. Знаю, — отвечает он, вставая по левую сторону от неё, из-за чего разница в росте становится ещё более ощутимой. — В конце концов, я самолично отобрал данный фасон.              Райна смотрит на своё отражение в зеркале: из-за бледной кожи, белых волос и льдисто-голубого цвета платья она выглядит, как снежная королева, готовая заморозить весь мир одним взмахом руки. Не хватает только короны, хотя Райна не сомневается, что Октавиан ещё может успеть достать её откуда-нибудь из-за пазухи. Этот мужчина любит роскошь, любит красоту и что самое важное — любит, чтобы всё было идеально.              А сейчас, стоя бок об бок, они смотрятся именно так: идеально. Неизменный белый костюм слишком хорошо сочетается с её нарядом, чтобы не вызвать у Райны закономерный вопрос:              — Не боитесь, что я привлеку слишком много внимания?              «Я не выгляжу, как его шпионка. Я выгляжу, как его пара».              — Много внимания не бывает. К тому же ты вновь забываешь самое главное…              Райна нутром чувствует колючую усмешку на его лице: ту самую, которая напоминает ей заросли ежевики или проволоку, которой обносят заграждения.              — Я никогда и ничего не боюсь. Бояться — удел слабых. Удел проигравших.              — Даже Колоссов? — спрашивает она скорее из любопытства, чем из желания подставить под сомнение его слова. — Их боятся абсолютно все.              — Даже их. Страх, Райна, — путь в никуда. А я не могу позволить человечеству сгинуть из-за этого глупого чувства.              Октавиан наклоняется ближе, из-за чего Райна может уловить терпкие нотки его любимого парфюма. От запаха цитрусовых, смешанных с какими-то специями, кружится голова. Хотя, пожалуй, даже без всего этого лоска, одного его присутствия рядом достаточно, чтобы вывести её из равновесия.              — Ты ведь не боишься меня?              «Конечно, боюсь».              Однако голос Райны не дрожит, когда она разворачивается к нему лицом, смотря прямиком в те самые глаза, что уже не раз выворачивали её душу наизнанку.              — Нет. Уже нет.              Он протягивает ей руку, увлекая в некое подобие танца, и Райна может поклясться, что за холодным ликом маски вспыхивает улыбка.              — Правильно. Ты можешь восхищаться, любить, хотеть меня… Но никогда, запомни, никогда не бойся.              И она больше не боится.              ***              Райна чувствует себя богохульницей, решившей, что имеет право осквернить всеми почитаемую реликвию. Решившей, что может что-то требовать и ожидать от него: мужчины, чьё слово — закон, а время — золото.              То, что она собирается сделать, не менее глупо, чем сама мысль, что она может нравится Октавиану. Такие, как он, не выбирают таких, как она. Предполагать иное — витать в иллюзиях. Это абсурд, верить в который ей ни за что нельзя.              И всё же Райна наклоняется к нему, ожидая, что он невольно подастся назад. Что его лицо — настоящее лицо, не скрытое за маской, — исказит гримаса злости или того хуже — отвращения. Но Октавиан лишь с любопытством наблюдает за ней из-под густых ресниц.              Когда она оказывается совсем близко, уголки его губ приподнимаются в подобии усмешки.              — Райна, — шепчет он. Она не знает, является ли её имя предупреждением или приглашением, но остановиться уже не в силах. Черта перешагнута, стёрта — ещё с того самого приёма, где они станцевали у всех на виду.              Райна кладёт ладонь на его плечо, поднимаясь на цыпочки, продолжая ожидать, что Октавиан передумает. Отшатнётся, остановит её в шаге от пропасти. Ничего из этого не происходит, и она целует его.              Это просто смешно и вместе с тем — волнительно до бабочек в животе. Всё заканчивается быстро. Райна лишь прижимается губами к его рту. Чувствует мягкость его кожи и тепло дыхания всего на мгновение и тут же отстраняется. Сердце бешено колотится от страха, от предчувствия того, что его лицо вот- вот передёрнется от брезгливости.              Главе Ковчега нечего делать рядом с девчонкой из 162-го сектора. Они из разных миров, из разных вселенных, которым никогда не сойтись в одной точке. И пусть он дарит ей подарки, пусть иногда касается и даже позволяет видеть себя без маски, это ничего не значит.              В конце концов, общество не простит Октавиану посредственность рядом с собой, даже если эта посредственность носит дорогие платья и распивает шампанское, стоящее, как три её зарплаты.              Но Октавиан не выглядит ни удивлённым, ни раздражённым. Мгновение спустя он закрывает глаза и резким, властным движением прижимается своими губами к губам Райны. Целует неспешно, размеренно, касаясь рукой шеи, отчего по её позвоночнику бегут мурашки, а к лицу приливает жар.              На долгие несколько секунд Райна ощущает себя самой счастливой женщиной в этой комнате, в этом доме и во всем этом чёртовом городе.              ***              В его спальне спокойно и тихо. Безмятежно. Лучи солнца отражаются от белых стен, белых покрывал на кровати и белых занавесок у окна: почему-то Райна ни капли не удивлена, что интерьер состоит преимущественно из этого цвета.              Она лежит на мерно вздымающейся груди Октавиана, едва прикрытой одеялом. Его ладони лениво скользят по её спине и волосам, пока она, чуть склонив голову набок, любуется им.              Сейчас он не глава города, не лидер и не политическая фигура на доске. В это раннее утро он просто Октавиан — обычный мужчина, наслаждающийся краткими мгновениями спокойствия. Его идеальные волосы растрёпаны, а на подбородке и щеках виднеется свежая щетина, которую он ещё не успел сбрить. Видеть его таким — привилегия, которой она едва ли достойна, и всё-таки она здесь, лежит рядом с ним, в его руках и на его простынях.              — Поспи, — говорит Райна едва слышимо, когда замечает на себе знакомый взгляд. — Ещё и семи нет.              — Сегодня важный день, — отвечает он, ловя её ладонь своей и очерчивая контур кольца. Помолвочного кольца.              — Не настолько, чтобы вставать так рано.              И всё же Райна не сдерживает улыбки. Драгоценный камень сверкает, переливаясь в рассеянных лучах солнца: где Октавиан умудрился его добыть — загадка, но она почти уверена, что стоит он очень и очень дорого.              Боковым зрением Райна замечает, что Октавиан окончательно проснулся и теперь тоже рассматривает кольцо. Она переводит на него взгляд, и он мгновенно переключает всё внимание на неё. Когда-то она считала это признаком деловой хватки, но сейчас, находясь в шаге от того, чтобы стать его женой, Райна знает, что дело вовсе не в этом. Просто она ему нравится. Чертовски сильно нравится.              — Я не так часто женюсь, чтобы это событие не захотели приравнять к окончательной победе над Колоссами. А значит придётся вставать и снова надевать маску — во всех смыслах данной фразы.              Из-за его юморного тона Райна борется с желанием цокнуть языком. Но вместо этого она касается его скулы — ведь Октавиан в первую очередь делает это ради неё. Скрывать их связь больше не имеет смысла, да и ей действительно необходимо показать себя в лучшем свете перед жителями Ковчега.              — Но разве есть кто-то во всём городе, кто может запретить тебе понежиться в постели лишние полчаса?              — Ты.              Его взгляд смягчается, обретая такую непривычную для его образа нежность, что Райна даже теряется. Октавиан смотрит на неё, не моргая, и Райна чувствует, как вместе с моментом замирает её сердце. Желая разрядить обстановку, она насмешливо бодает его в плечо, пряча за жестом собственное смущение.              — Скажешь тоже.              — Скажу, — вторит он, ничуть не меняясь в лице. — Даже у Адрианы нет такой привилегии.              — У сестёр совсем другие привилегии. Думаю, как минимум, она забронировала за собой право осветить свадьбу собственного брата перед общественностью.              — Как бы я не хотел втягивать её в это, но даже наше знакомство — результат её упрямства и неугомонного желания сенсаций.              — Это точно, — соглашается Райна, вспоминая свой шок в тот самый день. — Если бы она, я бы наверное всё ещё торчала в той самой камере.              — А я бы не встретил достойнейшую из женщин.              Чувствуя тепло в груди, Райна игриво касается его светлых волос. Гладит, перебирает, пропуская сквозь пальцы, будто таким образом впуская в себя частичку солнца — оно играет на его коже, на красивых скулах и даже ожоге, который кажется почти огненным в предрассветных сумерках. А после — всего момент спустя — она целует его с такой пылкостью, что тепло сменяется жаром.              Возможно, опоздать на собственное бракосочетание — моветон, но Райне уже плевать. Она счастлива, она любит, а всё остальное не имеет значения.