Торжество злой королевы

***

      — Мерзкая! Гадкая! Ведьма! — каждое слово сопровождалось ударами. В лицо, в грудь, в живот. Ударами, заставляющими беспомощно скрючиться на полу от боли. Ударами, после которых невозможно дышать, — Не! Смей! Колдовать!       — Не бей маму! — раздался тоненький голосок. Вспышка зеленого цвета, крик, полный боли. Перед глазами возникло бледное детское личико в обрамление угольно-черных волос. Тонкие ручки крепко обхватили меня, заслоняя собой.       — Ах ты ублюдок! Выродок! Нужно было выбить тебя ещё из поганого тела твоей мамаши! Лучше бы ты никогда не рождался! — нас снова крепко ударили. Ребёнок сдавленно всхлипнул, уткнувшись лицом мне в плечо, но все равно продолжил закрывать меня от ударов собственным тельцем. А после — дверь хлопнула и мы наконец остались одни.       Какое-то время я продолжала лежать на полу, не в силах подняться. Совершенно не понимая, кто я и где нахожусь. Черт! Так плохо мне ещё никогда не было! И так по-скотски ко мне — королеве Реджине — ещё никто не смел относиться!       — Мама! Мамочка! Как ты?! – раздался рядом со мной детский голос, — тебе очень больно?       — Генри.., — с трудом вымолвила я и осеклась, понимая что рядом со мной совсем не мой Генри. Волосы у моего Генри каштановые и коротко стриженные, а не угольно-черные, грязными сосульками свисающие до самых плеч. Глаза голубые, как безоблачное небо в летний день, а не темные как беспросветная ночь. У моего Генри на щеках румянец, а на курносом носу созвездие из веснушек, которые я так любила всегда целовать. У моего Генри никогда не было столь бледной кожи, синевы под глазами, столь резко выступающих скул. Не было синяков в пол лица — застарелых зеленоватых, более свежих — цвета поспевшей сливы, и совсем-совсем свежих — багряных. И мой Генри никогда не носил такие ужасные лохмотья — не по размеру, рваные и грязные!       — Кто ты, мальчик? — спросила я, с трудом поднимаясь на ноги. Голова словно готова была взорваться, перед глазами стояла красная пелена, каждое движение причиняло боль. В какой-то момент внутренности скрутило, и меня вырвало прямо посреди кухни. Да, это была кухня — смутно осознала я, увидав грязную плиту, желтый заляпанный холодильник, раковину, полную немытой посуды. Ещё посуда, точнее ее осколки, повсюду валялись на полу. На ужасно липком полу, от которого при каждом шаге приходилось с усилием отдирать ноги.       — Мама, ты не узнаешь меня?! —голос мальчика зазвенел, словно он изо всех сил сдерживал слезы, — это же я Северус! Северус Снейп!       — Северус Снейп, — имя казалось мне ужасно знакомым. Где только я могла его услыхать? В какой-такой сказке? Я с трудом опустилась на кривой табурет, что стоял у такого же грязного, как и все остальное стола. Печальная недоеденная овсянка, яичная скорлупа, видавшие виды чашки, чайник с отбитым носиком, а это… Это же… Это же волшебная палочка!       — Люмос, — проговорила я, подняв ее со стола. Рука сама собой вычертила в палочкой в воздухе замысловатый знак и кончик ее засветился. Занятно, значит меня занесло в книженцию про очкастого волшебника Поттера, лет так за двадцать с лишним до начала описанных в книге событий. Глянула на мальчика, что стоял подле меня: грязного, избитого, голодного и испуганного. Да, не удивительно, что из этого несчастного ребёнка в будущем вырастет зельевар со столь мерзким характером. Хотя… Лично мне книжный Северус показался слишком уж мягким. Будь у меня возможность — лично отравила бы половину Хогвартса, а оставшуюся — превратила в жаб и мышей.       — Северус, — ласково проговорила я и протянула к мальчику руку. Исхудалую, с обломанными ногтями и покрытую синяками, — будь так добр, напомни пожалуйста, как меня зовут?       — Эйлин. Эйлин Принц, — мальчик прижал мою руку к своей груди и уставился на меня преданным взглядом.       — А что за человек нас избил? — продолжала я выпытывать информацию. Голова болела уже чуть меньше и нужно было успеть подготовиться к возвращению мрази, что посмела поднять на меня руку.       — Папа, то есть Тобиас Снейп. Я попросил тебя показать мне какое-нибудь заклинание. А он… Он ненавидит волшебников! И запрещает нам колдовать! Мама, может… Может мы уйдём от него? — с надежой проговорил мальчик, — обещаю, я буду помогать тебе, мама! Вдвоем нам будет гораздо лучше!       «Уйти?! Нет, я не уйду так просто! Сначала, я заставлю эту мразь страдать, за то что он сделал со мной. Молить о пощаде, а после — о смерти. И даже если я буду милостива — то умирать он будет мучительно и крайне долго».       — Говоришь, он ненавидит волшебников? То есть этот Тобиас мигл, или как там его?       — Магл, — с отвращением проговорил Северус и сжал кулаки. А мальчик явно не жалует своего папку, что ещё больше развязывало мне руки.       — А теперь скажи мне, мой мальчик, припрятаны ли в этом доме магические книги? Твоя мамочка давно не колдовала и хотела бы немного потренироваться.       Я гордо восседала посреди кухни в остроконечной колдовской шляпе и при помощи магии пыталась одновременно навести какой-никакой порядок, помыть посуду, и сварить суп. Требовало это однако серьезной концентрации: нужно было одновременно фокусироваться и на губке с тарелками, и на кастрюле с ее содержимым, и на швабре, что весело плясала по полу.       — Да я вижу ты совсем страх потеряла, ведьма! — процедил сквозь зубы мой славный супруг, а после смачно сплюнул на недавно вымытый пол.       — Смешно это от тебя слышать, — проговорила я с интересом разглядывая своего мучителя и пытаясь понять, что же такого могла в нем найти эта дурочка Эйлин Принц, что отказалась от магии и столько лет позволяла избивать себя и своего сына. Ну что сказать, Тобиас Снейп был широкоплеч и высок. Мужественное, пусть уже и несколько обрюзгшее лицо, взгляд с ленивым прищуром, ухмылка на чувственных губах. Понятно — один из тех самовлюбленных мерзавцев, на которых так падки неуверенные в себе девицы. Дурочки, что считают, бьет — значит любит. И если Эйлин Принц была таковой, то я, королева Реджина, слеплена совсем из иного теста и никому не позволю вытирать о себя ноги!       — Ну что, сама нарываешься! — Тобиас сжал кулаки и сделал было шаг в мою сторону, когда к нему неожиданно подлетела швабра и со всей дури ударила по лбу, — сука!       — Прости мой дорогой, я такая неловкая. Позволь мне исправить: Ваддивази!       — Блядь! — заорал мой муженек, когда в него полетели тарелки. Целилась я в пах, и вскоре он уже катался по полу, тщетно пытаясь окровавленными руками прикрыть причинное место.       — Извини, я так давно не колдовала, что совсем забыла, как правильно это делать. Вингардиум Левиоза! Кстати, я тут супчик вкусный специально для тебя сварила. Не желаешь попробовать?       Огромная бурлящая кастрюля поднялась в воздух и зависла прямо над Тобиасом, что в один момент прекратил поливать меня ругательствами и испуганно замер.       — Эйлин, моя дорогая! Ты… Ты ведь любишь меня и не причинишь мне вреда? Верно? — проговорил он, не сводя немигающего взгляда с парящей над ним кастрюли.       — Ты немного ошибся, мой дорогой Тобиас, — покачала я головой, — я любила тебя, но теперь это в прошлом. Такой слизень как ты не заслуживает ни любви, ни уважения, ни права на жизнь.       — Нет! — заорал Тобиас и попытался отползти в сторону. Однако кастрюля последовала за ним, — Северус, мальчик мой, ты ведь не бросишь меня, своего папу?       — Мамочка, я пойду погуляю, — проговорил мальчик и, широко улыбнувшись, поцеловал меня в щеку, — ты ведь позаботишься о папе так, как он всегда заботился о нас?       — Да, мой дорогой сынок, — так же широко улыбнулась я в ответ. Славный мальчишка. Генри бы давно закатил истерику, что нужно всех прощать, беречь чистоту сердца… Но Северус был не таков. И все же мне не хотелось, чтобы он столь в юном возрасте стал свидетелем смерти своего ублюдка отца.       — Только из-за того, что ты, выродок, подарил мне такого чудесного сына, я сохраню тебе твою жалкую жизнь! Limax fieri!       Мой муженек исчез. Я встала и, прихрамывая, подошла к месту, где он валялся пару секунд назад. Вновь улыбнулась, заметив маленькое скользкое создание, тянущее ко мне глазики-рожки. Глянула на Северуса, что задумчиво присел рядом с полупрозрачным слизнем на корточки.       — Теперь он твой, мой мальчик, — проговорила я и погладила его по грязным спутанным волосам, — Северус, можешь теперь делать с ним все что душе угодно.