Торжество злой королевы

***

      Тут, тут, тук — тихо постукивало колесико, превращая жухлую солому в пылающую словно солнце золотую нить. С пальцев срываются капельки крови, мне больно — и я прячу боль за столь привычной высокомерной улыбкой.       — Мама, ты плачешь? — спрашивает бледный мальчик с угольно-черным волосами, на фоне которых его кожа кажется совсем белоснежной. Он жмется к моей ноге как беспризорный котенок, словно вымаливая хотя бы крупицу тепла. Я совершенно не знаю этого ребёнка, но знаю какого это, быть совершенно ненужной и брошенной. Нелюбимой.       — Северус, все хорошо, – я уже улыбаюсь иначе. Искренне, что бывает со мной так редко. Лишь когда я смотрю на своего Генри.       Кап. Слеза срывается с щеки и падает на пол. Кап. За ней следует капля крови с израненных пальцев. Тут. Тут. Вращается колесо прялки. Я прикрываю глаза. Вспоминаю Генри — крошечный орущий комочек, что я забрала из дома малютки. Красный и задыхающийся от непрерывного крика. Да, он вопил и ночью и днем, успокаиваясь лишь во сне. Даже бутылочку он сосал недовольно поглядывая на меня. Но все равно — отчего-то, по неведомой мне причине я выбрала тогда именно его, а не какого-нибудь улыбчивого пупса. Именно он, этот крошечный беспомощный мальчик, вызвал во мне столь сильное чувство щемящей нежности. Качая его на руках, я все вспоминала себя — маленькую девочку, никому не нужную кроме отца. И потому, мне столь сильно хотелось отогреть этого брошенного ребёнка любовью, которой мне когда-то так не хватало.       Кап. Кап. Тук. Тук. Воспоминание о маленьком Генри вдруг меркнет, словно распадаясь на крошечные искорки. Тепло в моей груди гаснет, а солома в моих окровавленных пальцах обращается в золото. Что поделать? Все имеет свою цену. Моя мама прекрасна от этом знала. И когда-то, чтобы напрясть целую гору золота, она пожертвовала всеми своими воспоминаниями о своей первой любви. Она никогда не говорила, кто это мог быть. Лишь раз случайно обмолвилась — и то затем, дабы я поняла всю цену магии. А большего я и не спрашивала — мы никогда не были особо близки.       — Мама, тебе больно? — спрашивает меня мальчик, слишком по взрослому взирая на меня своими чернющими, словно ночь, глазами, — можно я сделаю это вместо тебя?       — Нет, Северус. Мне не больно. Совсем не больно. Клянусь, — вновь вру я, и вновь улыбаюсь. На этот раз печально — я не такой уж и монстр, чтобы отнимать у этого ребёнка крупицу того хорошего, что у него было за столь его короткую и несчастную жизнь.       Память услужливо подбрасывает мне нужные воспоминания. Вот Генри, мой Генри, делает свои первые шажки. Шатается, но так важно глядит на меня, довольный своим маленьким успехом. Шаг. Ещё шаг. И падает. Мое сердце замирает, а после я бросаюсь к своему дорогому мальчику, покрываю его красное заплаканное личико поцелуями, крепко прижимаю его к себе. Вскоре он уже улыбается так широко и радостно — как улыбаются лишь дети. И я чувствую, как же сильно он любит меня.       В груди вновь становится холодно, и я, как ни пытаюсь, уже не могу вспомнить, чему же так радовалась мгновенье назад. Ничего, я обязательно возвращусь в Стори Брук, и мы с Генри создадим бессчетное множество новых воспоминаний, таких же важных и радостных.       — Мамочка, хватит, — Северус решительно накрывает мою окровавленную руку своей ладошкой, — я лучше буду стричь газон у соседей! И заработаю нам денег! Только, пожалуйста, не надо плакать!       — Сейчас, Северус, ещё чуть-чуть, — я отвожу его ладошку, глажу по перепачканным волосам. У Генри никогда не было таких грязных волос, такой тонкой ладони и он никогда так преданно не смотрел на меня. Особенно с тех самых пор, как начал взрослеть. И чем больше я пыталась заставить Генри любить себя, тем больше я теряла его.       Не понимаю, почему мой мальчик всегда выбирал эту гадкую Эмму Свон, а не меня, что его вырастила и любила его всем сердцем? Выбирал ту, что бросила его совсем беспомощным малышом и не вспоминала о нем многие годы? Не видела его первой улыбки, первых шагов, не слышала его первого слова? Неужели все это время я делала что-то не так?       Я смотрю на золото, лежащее у моих ног. Достаточно для Эйлин Принц, но так мало для королевы Реджины, что привыкла всегда быть лучше, чем остальные. Сильнее. Хитрее. Богаче. Я беру ещё солому, пачкаю алой кровью, и вновь начинаю прясть.       Кап. Кап. Тук. Тук. Генри — мой отец, а не сын — придерживает меня за ногу, пока я неуверенно покачиваюсь в седле на спине моей Серебрянки. Весна, и все вокруг юно и зелено, как и моя душа. Неужели я и впрямь когда-то была столь глупой и чистой? Я улыбаюсь, радуюсь солнцу, небу, весне, своему совсем ещё молодому папе и искренне верю, что впереди у меня долгая и счастливая жизнь. И не знаю ещё, что убью своими руками и Серебрянку, и Генри — своего столь любящего отца.       Золота у моих ног становится ещё больше. Достаточно? Или нет? Северус дремлет, прижавшись к моей ноге. В руках у него — пузатая банка, в которой на чахлом капустном листе примостился мой славный супруг Тобиас. Ладно, ещё чуть-чуть и все. Да и потом есть воспоминания, от которых я давным-давно хотела избавиться.       Маленькая девочка и совсем юная я. Я только готовлюсь к свадьбе с ее отцом-королем, но Белоснежка уже готова называть меня мамой. Я искренне любуюсь ее алебастровой кожей, черными как воронье крыло волосами и ярким румянцем, играющим на ее по-детски припухлых щеках. А она — с восторгом оглядывает меня в моем белоснежном свадебном платье. Я ещё не успела рассказать ей о своей любви к несчастному конюху, а Белоснежка — ещё не успела меня предать. Кто знает, придержи это дитя язык за зубами, и может мое сердце не стало бы столь черным?       Воспоминание рассыпается в пыль и странное дело, на сердце становится легче, словно из него вытащили терзающую его занозу. Я останавливаю колесо. Беру волшебную палочку и заклятием излечиваю израненные руки. Как жаль что также нельзя исцелить и душу. Смотрю на ребёнка — чужого никому не нужного мальчика, что тянется ко мне — точнее к своей матери Эйлин Принц — словно чалый цветок к солнцу. Качаю головой, затем нагибаюсь и подхватываю его на руки. Худой, но тяжелый, особенно для моего нового столь слабого тела. Несу мальчика на кровать, такую-же грязную и зачуханную, как и весь этот дом. Мальчик мне ещё пригодится, чтобы разобраться в этом чудном мире. Что поделать, придётся какое-то время сделать вид, что я и впрямь его мать. Эта дура, что позволяла из года в год вытирать о себя ноги какому-то жалкому маглу.       — Мама, — Северус все же проснулся и крепко схватил меня за рукав моего потрепанного платья, — мама, ты не бросишь меня?       В темных детских глазах неподдельный ужас — и правда, что может быть страшнее для ребёнка, нежели чем лишиться матери? Я целую Северуса в лоб, как всегда раньше целовала Генри, вновь надевая на себя обманчивую улыбку.       — Хочешь, я расскажу тебе сказку? — спрашиваю я мальчика, и, когда тот наконец кивает, продолжаю, — давным-давно, в далеком-далеком царстве жила была одна девочка. Она была принцессой, самой что ни на есть настоящей. Красивой, доброй и глупой. Но однажды человек, которого она очень и очень любила предал ее. И в сердце девочки поселилась ненависть к этому человеку. С каждым годом это зло все росло и росло в ее сердце, пока маленькая принцесса не превратилась в самую настоящую Злую Королеву. Эта королева мстила всем, кто когда либо посмел ее обижать, мстила жестоко и беспощадно. Все боялись и ненавидели Злую Королеву, позабыв, что когда-то она была лишь маленькой принцессой. Позабыв, что лишь из-за чужого зла она стала такой. И знаешь, Северус, что было потом?       — Пришел добрый волшебник и победил ее? — Северус по-взрослому нахмурил брови и насупился, — так всегда происходит во всех сказках.       — Нет, однажды в ее жизни появился кое-кто очень и очень важный. У Злой Королевы появился сын. Она очень и очень сильно полюбила его, и ради него решила перестать быть злой. Да, королева осталась жестокой к своим врагам, но лишь затем, чтобы защищать своего мальчика. Чтобы ее маленький принц был самым счастливым на свете. Спи, мой маленький Принц, и ничего не бойся. Мама ни за что не оставит тебя.       «По крайней мере сейчас», — подумала я, поглаживая его грязные волосы.