успешная охота

Это была ее первая охота на дракона, она призналась. После всего, после Убежища, никто из ее окружения не посмел бы осудить, если бы она волновалась, отказалась, послала бы отряд во главе Кассандрой, спокойно дожидаясь отчета. Ее раны еще не успели до конца затянуться, порванное ухо выглядело мучительно, хоть она и утверждала, что оно совсем не болит. Солас был почти уверен, что это были просто слова. Она пережила нападение армии во главе с древним порождением тьмы и оскверненным драконом, пережила лавину — несколько новых шрамов малая, незначительная цена. Но Солас знал, вспоминал каждый раз, когда смотрел ей в лицо: все это, с самого начала, все, что происходило с ней было его виной. Каждая бессонная ночь, каждая новая рана, каждая скрытая слеза и проглоченное оскорбление — его вина и ничья больше. Он ненавидел себя за то, что наслаждался ее компанией — они не должны были встретиться. У него не было права видеть ее улыбку, не было права хотеть большего. Как мог он желать ее прикосновений? Держать ее руку дольше, чем надо, оправдываясь тем, что изучает, лечит метку? Как смел он радоваться, когда она смотрела на него с интересом, с восхищением? Тепло ее губ преследовало его не только в Тени, он и сейчас ощущал его слишком явно. Никто бы не осудил ее за желание отдохнуть еще немного. Но вот она шла впереди, почти подпрыгивая от нетерпения, ослепительно яркая и невозможно притягательная. Он не мог выдавать себя так опрометчиво, но как же ему хотелось отвечать на ее вопросы. Но он не мог — он не мог быть большим экспертом по драконам, чем Кассандра. Он не мог знать их слабые места, наиболее эффективные стратегии, он не мог рассказать ей о том, что раньше они были безраздельным властительницами неба, что изначально даже эльфы уважали их за мудрость и силу. Как же много он хотел ей рассказать, и как же мало он мог сказать. — Эй, Солас. Ты сейчас дыру в ней прожжешь, — голос Железного Быка опалял как всегда, был слишком ярким и громким. И, тем не менее, сейчас его мог слышать только сам Солас. — Хотя, понимаю. Глаз действительно просто не оторвать, — он щелкает языком, и Соласу даже не надо поднимать взгляда, чтобы знать, куда смотрит кунари. Туда же, куда и он сам. Уши моментально прижимаются ближе к голове, он чувствует, как краснеют кончики. Он возмущен и разочарован — в себе. Оправдываться не было смысла, но он все равно почти возмущенно произносит: — Не понимаю, о чем ты, — Солас заставляет себя моргнуть и отвести взгляд. Правда, он предательски застывает на ее профиле, на ее улыбке и глазах, полных живого интереса. — А-ха, — вторит Железный Бык, несомненно довольный подтверждением каких-то своих соображений. Правильных, скорее всего. Тех, о которых Солас понапрасну заставляет себя не думать по ночам.

ооо

Эрис начала тренировки совсем недавно. Ее магический дар был велик, но явно недостаточно отточен. Ей не хватало опыта, но она с лихвой восполняла это талантом, умением схватывать все на лету. Она впитывала в себя все знания как губка, приспосабливала их под себя, заставляла приносить пользу. Там, где магия еще подводила ее, она не боялась использовать оружие — все долийцы учились обращаться с луком и клинками. Солас старался не отвлекаться, но едва ли мог оторвать от нее взгляда. Она с грацией проскальзывала между лап огромной драконицы, мечом из света пробивая толстую кожу, отбегала за секунду, почти слишком поздно, когда та пыталась раздавить ее, откинуть. Он не мог не волноваться за нее — это была ее первая охота на дракона, и она явно была слишком возбуждена, в любой момент могла совершить ошибку. По крайней мере, это была слишком удобная ложь, слишком хорошая причина, чтобы не отводить от нее взгляда. На самом деле, больше всего он не мог игнорировать движения ее тела. Грация, элегантность и четкое намерение — ее собранность как магессы было едва ли возможно поколебать, но ее владение собственным телом ничуть от этого не страдало. — Осторожно! — голос Кассандры пробивается через оглушительный рык драконицы и Железного Быка, и Солас едва успевает защититься от огненного дыхания. Между ним, Эрис и Железным Быком, Искательница была самой трезвой, следила, наверняка не без раздражения, чтобы Железный Бык не решил буквально пободаться с драконом, чтобы Эрис не затоптали и, видимо, чтобы Солас не забывал об окружающей реальности и хотя бы иногда замечал кого-то, кроме Леди Инквизитора. Сражаться с драконами этого мира легче, чем с теми, к которым он привык. Но его магии так непривычно мало, что он и сам не замечает, как вкладывает в удары всю силу, как плетет защитные заклинания быстрее и мощнее, чем должен. Не замечает, как и сам теряется в хаотичном ритме битвы. Драконица падает, сотрясая землю, и Искательница позволяет Эрис нанести последний завершающий удар в шею. Все они вчетвером выглядят ужасно — все в крови и пыли, ткань одежды местами подпалена, все тяжело дышат и не могут унять горячую кровь. Железный Бык и не пытается скрыть своего восторга, рычит, кричит что-то, смеется. Его воля — он бы прямо сейчас бросился на еще одного дракона. Эрис не отводит глаз от убитого животного, ее дрожащие руки нервно сжимают рукоять и посох, ее покрасневшие уши прижаты, дыхание сбилось. Он подходит ближе и замечает слегка рассредоточенный взгляд. Она прекрасна. Солас и сам цепляется за свой посох как за последнюю соломинку, отделяющую от пропасти, полного безумия. — Это еще не конец, — напоминает Искательница. Она выглядела собраннее всех, но ее покрасневшие щеки, в прочем, выдавали ее точно такое же состояние. Железный Бык издал громкий, довольный возглас. Солас подумал, что несчастные храмовники и возможная кучка венатори едва ли смогут его сейчас удовлетворить.

ооо

Лагерь было несложно отыскать. Обычно, все в группе бессловно соглашались действовать тихо, не нападать напрямую. По крайней мере, когда точное количество противников неизвестно. Но в этот раз никто даже не остановился предложить. Даже Кассандра при всем своем напускном спокойствии. Засада была очевидна в любом случае — их битва с драконом точно привлекла внимание. Железный Бык ворвался в лагерь в лоб, заранее предупредив всех о своем приближении почти оглушительным боевым кличем. Эрис была прямо за ним. Соласу оставалось только покорно плести защитные заклинания и ждать необходимости рассеивать враждебную магию. У красных храмовников не было и шанса против возбужденного Железного Быка. Эрис и Кассандра могли держать себя спокойнее, но их быстрая кровь, возбуждение от битвы, ощущались ничуть не меньше. Соласу нравилось думать, что он убедительнее многих умел притворяться хладнокровным и спокойным, что его магия совсем не начинала литься хаотичнее и агрессивнее, что его атаки были не так безрассудны, как беспечные удары Быка, что он не забывал о защите и, самое важное, что он точно не бросался вперед, забывая, что у него в руках только посох. Ему нравилось так думать, но реальности не было до этого дела.

ооо

С триумфом они возвращаются в лагерь Инквизиции. На обратном пути Железный Бык был слишком занят, чтобы отвлекать Соласа от рассматривания фигуры Эрис. Ее пружинистая походка и хвост, энергично качавшийся из стороны в сторону, сводили его с ума. Мысли бежали бешенным потоком, фантазии лезли в голову совершенно против воли. Он не мог не представлять ее обнаженное тело, капельки пота, плавные, резкие движения, сбитое дыхание, взгляд — о, этот расфокусированный взгляд. Лучше бы его кто-нибудь отвлек. Он не уверен, что теперь сможет спокойно спать по ночам — не то, чтобы это новость. Солас хочет уединения, но его взгляд следит за ней непрерывно даже на другом конце лагеря. Он чувствует себя глупо. Слабо. Он чувствует себя сломленным и побежденным — и его пугает, что ему нравится это чувство. Леди Инквизитор отсылает солдат разобраться с тушей драконицы и обезопасить красный лириум в зачищенном лагере. Она разговаривает с Кассандрой — судя по движениям, они обсуждали битву с драконом. Это была ее первая охота, но вряд ли последняя, и она хочет быть готова. Железный Бык рядом, помогает — судя по выражению лица Кассандры, конечно, только мешает — давать объективную оценку их поведения и стратегии в битве. — Ты в порядке? Не ранен? — Солас вздрагивает, когда Эрис обращается к нему. Он видел, как она подходила, но его мысли были так далеко, что он забыл, что она настоящая. — Я… просто восстанавливаю силы. Все в порядке, — ответ дался ему с трудом, потому что он никак не мог осознать ее вопроса, потому что ее голос звучал так сладко, что он чуть не заурчал от удовольствия, потому что запах ее тела был так отчетливо ощутим, что ему хотелось заключить ее в объятья и впитывать его всей грудью. Она проводит по нему обеспокоенным взглядом, немного прикусив губу. Что-то мычит — Солас, после небольшого размышления, приходит к выводу что это было какое-то выражение удовлетворения. Она уходит, бросив на него со спины еще один взгляд. Снова подходит к Железному Быку и, после краткого разговора они вместе пропадают из лагеря. Солас воспринимает это как настоящую возможность помедитировать, очистить свои мысли и, наконец, восставить сумасшедшее сердцебиение. Он только прикрывает глаза, сосредотачивается на окружающих потоках магии, как Кассандра просит помочь ей порезать овощи. В прочем, не задавая лишних вопросов, он помогает, находя эту монотонную работу достаточно медитативной. Через какое-то время Эрис и Железный Бык возвращаются с тушами баранов наперевес. Всем хватает одного беглого взгляда, чтобы понять, что кунари одолел животных голыми руками — точнее, голыми рогами. А, конечно. Нельзя оставить без хотя бы скромного пиршества победу над драконицей. — Теперь понятно, что за мешок он с собой потащил, — в голосе Искательницы не было даже намека на раздражение, когда Железный Бык достал свой алкоголь.

ооо

Отряд солдат в лагере боролся с благоговением, перемешанным со страхом — сама Вестница Андрасте вместе с ними веселилась на скромном пиру, пила вместе с ними из одной бочки и даже танцевала. Хорошо, что их было достаточно много, иначе бы им никто и никогда не поверил. Эрис не была отстраненным лидером, не ставила себя выше других — наоборот, при любой возможности она старалась быть как можно ближе к простым людям, запоминала имена обычных солдат. Но образ Вестницы Андасте, Леди Инквизитора работал против ее самых искренних порывов. И со временем это будет только сильнее ее тяготить. Она почти не показывала этого, но Солас видел этот до боли знакомый конфликт в ее глазах каждый раз, когда к ней обращались с благоговейным придыханием, сияющими от восторга глазами, готовые внимать каждому ее звуку. Долийцы были простыми, примитивными, их иерархия понятна и объяснима в двух фразах. Эрис была первой из клана и умела брать на себя ответственность, вести за собой людей. Но ни за одним хранителем никто не следовал так слепо и безотказно. Это ее пугало. Но пока еще она могла позволить себе забывать обо всем этом. Солас по глупости своей поддался на уговоры Железного Быка и выпил его «Мараас-лок». Одного глотка ему хватило с лихвой. Это варево было невыносимо горьким и обжигало ничуть не меньше огненного дыхания дракона. Наверное, в этом и был смысл. На нетвердых ногах он снова нашел свое место вдалеке от всей суеты, надеясь, что вечерняя прохлада сможет ему помочь. Железный Бык звонко смеется ему вслед, а у Соласа даже нет сил попытаться защитить свою честь. Наблюдает, как кунари подсаживается к серьезной Искательнице. Кассандра недовольно ворчит, закатывает глаза и не уходит, даже не просит Железного Быка перестать нести его чепуху. Приятную чепуху, очевидно. Вечная хмурость на ее лице полностью рассеивается, когда Эрис подсаживается рядом. Солас с беспокойством смотрит на Эрис, которая стала следующей жертвой кунари. В отличи от Соласа, она залпом выпивает полную кружку этой отравы. Его лицо скривилось вместе с ее. А потом она просит еще одну. Солас сжимает зубы до звука. Что она творит?! Она себе весь желудок прожжет! Железный Бык шепчет Эрис что-то на ухо, машет рукой, громко смеется. Эрис краснеет, прижимает уши, но не отмахивается от кунари. Лицо Кассандры тоже краснеет, но это замечает только Солас, который не придает этому большого значения. Эрис поднимается, хватаясь руками за стол, и Солас почти готов бежать к ней с другого конца лагеря и на руках нести ее в палатку. Совсем забыв о том, что сам едва доковылял до своего места. Вместо того, чтобы свалится без сознания, она делает несколько вдохов полной грудью и отходит достаточно ровно. Даже с такого расстояния одобрение Железного Быка очевидно. Она оглядывается немного нервно, ищет что-то обеспокоенными глазами и — они встречаются взглядами. Волнение сразу же исчезает с ее лица, а губы расплываются в улыбке. Она машет ему рукой. Она улыбается ему, и его сердце пропускает удар. Нет, перестает биться вовсе. Он больше не может сопротивляться осознанию того, что его сердце теперь не живет в его грудной клетке. Это ужасное осознание. Это самое лучшее осознание во всей его тысячелетней жизни. Завороженный, он смотрит, как она подходит к нему. На этот раз он полностью осознает ее реальность, и она пугает, восхищает его. Он хочет дотронуться до нее. — Может, прогуляемся? — Эрис выглядит одновременно взволнованно и уверенно. Теперь он видит ее полностью, близко. Он всматривается в ее лицо. Ее покрасневшие ушки и щеки, ее сияющие в слабом освещении глаза придают ей еще большей притягательности — и Солас более чем рад стать жертвой ее чар. Она влечет его за собой — и как он может не пойти за ней, как он может ей отказать? Он должен, но не может. Она берет его за руку, переплетает их пальцы и ведет прочь от лагеря. Он ничего у нее не спрашивает, потому что его рука в ее руке и ничего больше не имеет значения. Она может повести его на край света, может повести его на эшафот — и он будет одинаково рад, лишь бы она не отпускала его. Он стремился к ней, даже зная, сколько боли в конце будет причинять каждое воспоминание. Он мог только молится богам, в которых никогда не верил, что боль будет только его. Что она возненавидит его так сильно, что забудет без единого сожаления. К своему стыду, он понимает, что ее походка, все еще немного пружинистая, гораздо устойчивее его. Он едва отводил от нее взгляд целый день, но только сейчас заметил, что волосы на ее голове больше не были собраны в хвост. Он дернул рукой, сжимая ее немного сильнее. Он мог запустить пальцы в ее волосы, бездумно играясь с ними, он мог бы часами не выпускать ее из своих объятий, заплетая ей косички, вплетая цветы, ленточки, украшения. Долийцы забыли многое, но традиции плетения кос во многих кланах еще сохранялись. Их косы и украшения были и в половину не такими сложными и важными, но все же. Эрис, кажется, эти традиции не сильно волновали, если судить по извечно растрепанную состоянию ее волос. Солас надеялся, по крайней мере. — … здесь и правда красиво, — ее голос вывел его из фантазий, которые ушли намного дальше милых порывов поиграть с ее волосами. Он не услышал начало фразы, если оно имело значение. Он не знал, где они, ему не нужно было осматриваться, чтобы знать, что ее слова были правдой. Все ее слова были правдой. Она смотрит на него с легкой улыбкой. Звезды отражались в ее глазах — и они были прекрасны. Это все, что ему нужно было знать. Он был пьян, но алкоголь сыграл в этом самую последнюю роль. Слишком поздно осознание приходит к нему. Она молчала, ждала его реакции, совсем немного склонив голову. — Некоторую красоту невозможно передать словами. Иногда тишина может передать намного больше. Эрис выдерживает его взгляд несколько секунд и отворачивается, улыбка расползается по ее лицу все шире. — А, то есть ты предпочел бы, чтобы я вела себя тихо? О, нет. Он хотел совсем обратного. Он любил ее голос, ее смех. О, он предпочел бы, чтобы его имя судорожно слетало с ее изнеженных губ. Вместо этого, он выбирает правильный, безопасный вариант. Для них обоих. — Может быть, мне стоит винить свой скудный словарный запас, — она переводит обратно на него свой взгляд, вскинув бровь в тихом интересе. Он улыбается ей в ответ, поддерживая свой бесхитростно дружелюбный тон. — Но если у Леди Инквизитора есть мысли на этот счет… Когда они наедине, он зовет по титулу исключительно ради шутки. Поэтому и сейчас, он уведет разговор в приятный обмен глупыми шутками и отвлечет себя от кошмара своих мыслей, спасет ее от себя. Он чувствует, как его тело расслабляется немного. Он не осознавал, как оно было напряжено. Наверное, поэтому она с такой легкостью смогла потянуть его на себя, притворяясь, что падает. Эрис только и ждала этой возможности. Он знал, что это было всего лишь притворство, что из них двоих скорее упадет он сам, но его руки так естественно крепко легли на ее талию, ее тело так идеально прижималось к его. Он не видел ее улыбки, но чувствовал ее. Тело отреагировало на ее близость до стыдного быстро и однозначно. Ее запах такой пленительно отчетливый, такой желанный. Пот, кровь, слабый запах горелой ткани и кожи, через который пробивался едва различимый тягучий запах эльфийского корня. Он мог бы различить больше, если бы прижал ее к себе сильнее, если бы мог позволить себе вобрать ее внутрь себя полностью. Алкоголь, масла, которыми она использовала несколько дней назад в Скайхолде… Солас одернул себя, не позволяя думать дальше о том, что чувствовал. — Ты пьяна, — он выдыхает, приводя, наконец, мысли в относительный порядок. Он должен был убрать руку с ее талии, но не смог найти в себе достаточно сил даже попытаться отстранить ее от себя. — Недостаточно, — Эрис поднимает голову, она выглядит недовольной, неудовлетворенной. — Алкоголь, даже эта противная горькая настойка Быка, не смогли перебить… эмоции. Она не выглядела трезво, несмотря на свои заявления. Но кто мог знать, был ли это алкоголь или до сих непрошедшее возбуждение после битвы. Более мудрый мужчина бы отослал ее обратно, более сильный мужчина отказал бы ей. Потому что это было бы правильным решением, единственным правильным решением из-за такого огромного количества причин, что сам Солас не смог бы перечислить их все сейчас. Но в последнее время, рядом с ней, он не чувствовал себя ни мудрым, ни сильным. Рядом с ней он был самым глупым и слабым мужчиной на свете — и это его пугало. Он должен избегать ее компании, но тянулся к ней каждый раз. Как мотылек на пламя. Только хуже, учитывая, что он, в отличии от мотылька, прекрасно понимал всю опасность, весь спектр возможных последствий. Для себя, для мира… для нее. Ее красное лицо, потемневшие и немного расфокусированные глаза, серьезные брови, слегка приоткрытый рот — и он внезапно не может отделаться от желания узнать его вкус здесь, в этом мире. — Эмоции? — слетает с его губ прежде, чем он успевает осознать. У него не было никаких сил сопротивляться ее чарам, он просто не мог не отвечать на ее флирт, не мог отвести глаз, когда она смотрела прямо на него. Рукой он поправляет непослушные волоски, прилипшие к ее лбу и щекам — и она тянется к его прикосновениям, слабо улыбается, не отрывая взгляда. — Эмоций, — не столько говорит, сколько выдыхает. Ее пальцы бездумно скользят по его плечам, теребят ворот одежд. Большим пальцем он проводит по ее влажным и мягким губам, гладит их невесомо. Он не может позволить себе услышать больше, не может позволить ей произнести больше. Она послушно замирает, словно боится спугнуть его — ха! — тянет губы навстречу его прикосновениям, прикрывает глаза. Она ждет поцелуя. Она хочет поцеловать его. — Только скажи — и я уйду, — ее шепот звучал немного неуверенно, хотя она очевидно пыталась это скрыть. Она обещала дать ему время, не хотела давить на него своим положением — и все же тоже не могла до конца противиться своим желаниям. Ее попытка дать ему путь к отступлению прозвучала для него как приглашение. Столько тысяч лет, а Солас в первый раз с приятным ужасом узнал, что значит желать. Желать прикосновений, близости, чужого тела, чужого голоса, чужих чувств. И чем больше он желал, тем больше корил себя. Он врал ей, использовал ее в своих планах, он предал ее Народ — и он знал, что ему придется предать ее, ее искренние чувства, которых он не заслуживал, но которые она пока что была так готова ему подарить, вручить без остатка, не прося взамен ничего, кроме ответного внимания. Это кончится плохо. Финал был ему хорошо известен, но все же… Его рука медленно скользит вниз, проводит по ее шее — она задерживает дыхание от неожиданности, пальцы сжимаются на его плечах. Пульс под его подушечками ускоряется, она вскидывает голову еще немного. — Останься. Но не так… — смотреть в ее глаза слишком больно, поэтому он не может отвести взгляд. Она выдыхает, и в этом слышится легкая нотка разочарования. Она так очевидно недовольна его отказом близости — но он знает, что она не станет настаивать. Этим было бы так удобно воспользоваться. Провести с ней время наедине, не загоняя себя дальше в пропасть. Но он был эгоистичным дураком, не более. Ее расстроенные выражение лица быстро сменяется искренним удивлением, когда его рука вместо того, чтобы отпустить, соскальзывает с талии ниже, пальцы хватают ее за ягодицы. — Сейчас нам нужна лишь небольшая разрядка, — это прозвучало почти сухо, почти как медицинское показание от врача. Солас видел, как Эрис непонимающе смотрела на него, он буквально видел, как работал ее мозг, как она думала, осознавала сказанное им. Какая же она очаровательная. Долийцы живут в лесах, их аравели совсем не похожи на дома, слишком открытые и тесные. Наверное, его предложение звучит для нее странно. Наверное, сбежать с кем-то в лес подальше от клана — единственный способ уединиться. Солас проглатывает горькое чувство, которое комом встает в горле. Так не должно было быть. Он прижимает ее ближе, выше, заставляя вытянуться на носочки. То, с какой легкостью она отвечает на каждое легкое движение было потрясающим. Он жалел, что решил себя ограничить так. Его возбуждение упиралось в низ ее живота — и на ее лице снова расцветает довольная озорная улыбка. — Хорошо, если ты хочешь так, — ее пальцы игриво медленно спускаются с его плеч, водят по груди. — Но только потом не проси большего. — Хм? О, прошу прощения. Я всего лишь беспокоился о твоей репутации. У Вестницы должна быть твердая походка, — он хмыкает, и она улыбается ему в ответ. Ее попытка состроить недовольство, возмущение так и остается безуспешной. — Это мы еще посмотрим! — резко, она дернула его за одежду, заставляя наклонится, чтобы прошептать ему прямо на ухо, опаляя горячим дыханием. — Когда вернемся в Скайхолд, в моих покоях. Так, как ты хочешь, — его уши непроизвольно дергаются от сладостного ощущения ее рядом, с губ слетает довольный выдох. — Буду с нетерпением ждать, — он видел, как кожа на ее шее тоже покрылась мурашками от его дыхания, от обещания. Он хочет слизнуть их, ощутить солоноватый вкус ее кожи — но она действует быстрее и решительнее, как всегда. Вбирает мочку его уха в рот, ласкает ее горячим языком. Солас не сдерживает полустона, Эрис не сдерживает улыбки, из-за которой его нежную кожу задевают острые зубы, посылая еще одну волну наслаждения вниз по позвоночнику. Надо полагать, она серьезно восприняла этот вызов. Она отстраняется, довольная результатом, триумф в ее глазах опьяняет еще больше. Ее рот быстро заменяется рукой, она нежно трет, ласкает его мочку, чешет за ушком. Он знал, как быстро она училась, как быстро подмечала маленькие детали, но все равно каждый раз оказывался совершенно к этому не готов. Она улыбается, почти смеется, прекрасно осознавая, какой эффект на него производит сейчас. Смех становится тише, заменяется на мурлыканье, мягкие вздохи, когда его губы, наконец, оказываются на ее шее, оставляя мокрые поцелуи. Она запрокидывает голову, давая ему еще больше пространства, разрешая ласкать ее кожу. Ее вкус лучше, чем он мог себе представить. Ее голос щекочет слух. Возможно, она была права, и он в конце будет умолять ее о большем. Вскрикивает от неожиданности, когда Солас приподнимает ее — она такая легкая, это неправильно, неправильно — и разворачивается, делая несколько шагов в сторону, прижимая ее к стволу большого дерева. Эрис сразу же закидывает на его талию одну ногу — ее позиция такая неустойчивая, она полагается практически только на его крепкую хватку, и это сводит с ума. Ее доверие отравляет, пьянит. Поцелуями он спускается ниже, скользит по ключицам настолько, насколько позволяет рубашка, ее дыхание становится прерывистее, пальцы на его шее теряют свою гибкость, почти цепляются. Свободной рукой она вслепую пытается расстегнуть пуговицы своей рубашки — Солас останавливается, отстраняется ровно настолько, чтобы дать ей достаточно пространства, чтобы видеть, как она разрешает ему увидеть все больше и больше себя. А. Ему не показалось, на ней действительно не было ничего, кроме рубашки. Он не нашел в себе благоразумия хотя бы попытаться оторвать взгляда, посмотреть на ее лицо — хотя он знал, что она сейчас смотрела на него сверху вниз с выражением полного удовлетворения. И ему совершенно нечего было сказать в свою защиту — только наоборот. Ему было несколько десятков тысяч лет и его победил вид голой женской груди. Глупый, глупый волк. Он опускает ее немного, ее вес на его бедре, хотя ногами она достает до земли достаточно. Легкий поцелуй, смятое прикосновение губ к ее груди, дорожка мокрых поцелуев ведет вниз, к соску, твердому от прохладного вечернего воздуха и ласк. Солас отстраняется совсем немного, чтобы заглянуть в ее глаза, увидеть эффект своих действий. Довольный, он улыбается и продолжает. Одним движением об вбирает ее грудь в рот, ласкает языком, давит, тянет, мнет. Ее первый стон посылает импульсы по всему телу, внизу живота так тягуче больно, собственное тело пытается его торопить. Эрис тянется вверх, выгибается навстречу его горячему рту, обхватывает голову обеими руками в едином порыве, прижимает, впечатывает его в себя, ее движения бедрами, которые он так явно чувствует на своей ноге говорят об ее ощущениях ничуть не меньше стонов. Ее грудь такая мягкая, нежная и чувствительная, что от нее просто невозможно оторваться. Бусинка соска твердеет с каждым движением его губ, языка, сжимается, идеально ложится между зубами — и Солас с радостью прикусывает ее, оттягивает, самозабвенно ловя все новые и новые стоны. — Солас, ах-! Солас! — с силой она отталкивает его за лоб, отрывает его от себя. — Ты немножко увлекся, нет? — ее смех прерывистый из-за сбитого дыхания. — Ты ничего не забыл? Он поднимает глаза, заглядывает в ее лицо. Красные уши прижаты к голове; щеки почти того же цвета, что и ее залюбленная, зацелованная грудь; нижняя губа искусана и немного распухла, стала краснее даже шрама над ее губой; глаза посверкивают — и Солас не может сказать, это из-за лунного света, или же от не выступивших слез. — Прошу прощения, — он улыбается, довольный тем, что видит, — я не знал, что мы торопимся. — Нет, нет. Мы никуда не торопимся! Просто- — Замечательно, — он не дает ей договорить, потому что услышал все, что хотел. Его губы сразу же накрывают ее другую грудь, так жестоко оставленную без ласк, вбирают, прикусывают. Эрис совершает несколько слабых попыток что-то еще сказать, оттащить его от себя, но попытки эти быстро растворяются в наслаждении — слова утопают в стонах, руки снова непослушно цепляются за голову. Их бедра слабо двигаются навстречу друг другу. Солас отдавал себе отсчет в том, насколько различается их восприятие времени, и что его «не торопиться» сведет ее с ума от нетерпения немного сильнее, чем он хотел. Но как противостоять этому желанию, особенно получив подтверждение, что ей нравились его ласки? В штанах было так узко, но он никак не мог отпустить ее, лишить поддержки. Ее стоны заставляли забывать обо всем на свете, даже о дискомфорте внизу — но вместе с тем они только распаляли возбуждение. Ее левая рука неуклюже оставляет его шею, спускается ниже, нащупывает край туники. Он выдыхает, чувствуя едва ощутимые покалывающие ощущения на коже. Она не использует магию, но Якорь на ее ладони сам по себе искажал окружающий мир, пульсировал, отдавая импульсы во все тело — теперь не только ее, но и его тоже. Солас понимает, что именно поэтому она использует левую руку, что в этом больше нет никакого другого умысла, но он чувствует свое собственное бешенное сердцебиение через метку и это рождает ворох неприятных, отвлекающих эмоций. Сейчас ему хочется заглушить их как можно скорее, сейчас ему уже не было смысла рассуждать о том, что он творит. Он всем своим телом ощущал ее возбуждение, удовольствие, которое приносил ей — и это все, что имело значение сейчас. Горячими пальцами она исследуют его живот, мышцы содрогаются от ее прикосновений, любопытных и неожиданно неуверенных. Она очерчивает мускулы, ощупывает их с интересом не любовницы, но врача, забыв обо всем остальном, кажется. Ему льстило ее удивление, но… — Эрис, — Солас сильнее прикусывает ее сосок, возвращая ее мысли обратно. Она громко вдыхает, пальцы замирают, немеют. — А, да… я просто не ожидала… — она сглатывает слюну и решает не продолжать эту мысль. Проводит вниз, нащупывает край штанов. Солас едва сдерживает мурчащий звук, застрявший в груди, когда ее ожившие ловкие пальцы забираются под узкую ткань. Она тоже не торопится, точнее, делает вид, выводит узоры подушечками пальцев совсем рядом. Он едва двигает бедрами ей на встречу. Еще одно движение, и она трогает его возбуждение, вынимает разгоряченный и пульсирующий член из плена тугих штанов. Солас не сдерживает вибрирующего вздоха, когда она проводит ладонью по всей длине. — Ты правда полон сюрпризов, да? — шепчет она с придыханием, повторяя движение рукой. Солас улыбается, поцелуями поднимается вверх, мурлычет ей прямо в изгиб шеи. Отстраняется, позволяя ей увидеть — она сразу же опускает взгляд в изумлении. А… — Боюсь, это еще не сюрпризы, — его пальцы накрывают ее, он контролирует ее движения, проводит по всей длине, сжимая сильнее ближе к концу. Несколько раз, ускоряя ритм, прежде чем отпустить, вернуть руку обратно ей на талию. Она так и смотрит, не отрывая глаз, внимательно и сосредоточенно, прикусив нижнюю губу от старания. Ее взгляд скользит вслед за рукой, ее уши подрагивают от каждого его стона. Это острое внимание распаляет чувства и ощущения совсем не меньше руки на члене — Солас и сам не может оторвать взгляда от ее лица. Как же это льстило, как же удовлетворенно скреблась Гордость на сердце, как же ему хотелось бросить весь мир к ее ногам за все это внимание, обожание. Пока что в награду он может дать ей совсем немного — только несдержанные стоны, тихие просьбы сжимать его еще немного сильнее, двигаться еще немного быстрее. Ему хочется снова обвить ее пальцы своими, вести ее. Вместо этого он сильнее впивается в ее ягодицы, медленно помогает ее бедрам тереться об его ногу. Он не может даже слизнуть капельки пота, пробегающие между ложбинками ее грудей, все еще красных и разнеженных от его ласк. Она не будет против, но он не хочет ей мешать все равно. Ее пальцы сжимаются сильнее, двигаются быстрее, ловя неконтролируемые движения его бедер. Ее тихие полустоны-полувздохи слишком громко отдаются в голове, ее дыхание, ее запах — он мог чувствовать только его, он закрывал глаза на несколько мгновений и ему казалось, что она — весь мир. Солас клацает зубами, разочарованный тем, что не разрешает себе вцепится ими в нежную кожу шеи, оставить свои метки, ощутить металлический привкус ее быстрой пьянящей крови. Где-то совсем далеко мелькает мысль, что он впивается пальцами слишком сильно, что он все равно оставит на ней свои метки — а значит ему можно укусить ее. Движения становятся все рванее, его собственный голос, кажется, все больше напоминает жалобный скулеж вперемешку с воем. В порыве он перехватывает ее руку, забирает над ней контроль, игнорируя негромкое недовольство. Еще несколько рывков и наслаждение пронизывает все его тело, сводит мышцы и затуманивает разум. Солас прикрывает глаза, позволяя себе полностью прочувствовать ощущения словно чужого тела. Далеко, очень далеко не первый оргазм в его долгой-долгой жизни, но пробирающий, как никакой другой до него. Он знает, что это из-за нее, из-за ее сосредоточенного взгляда, из-за близости ее тела, из-за ее рук, из-за ее запаха. Из-за его чувств к ней. Это было опасно. С каждым сказанным словом, с каждым действием, с каждым новым днем он все четче понимал, что не должен был позволять ей приближаться, не должен был снова и снова искать ее компании. Спустя столько лет, спустя столько тысячелетий — почему только сейчас? — Солас, — ее голос хриплый и дрожащий, заставляет его открыть глаза — и тут же он встречается с ней взглядом, замирает, как испуганная галла. Эрис все еще продолжает водить ладонью, сжимать его член, провожая его оргазм, высвобождая еще больше семени с каждым новым движением. Она облизывает губы — и он неосознанно повторят ее движение, в голове словно рой мыслей пытаются уговорить его попробовать ее губы на вкус, съесть ее, съесть ее, поглотить. И он уже сам не помнит, почему не целует ее, но решает не потакать свои желаниям еще больше все равно — иначе он просто не сможет остановиться. — Я… кажется мне нужно уточнить значение фразы «небольшая разрядка»? — игривая улыбка кричит о том, как сильно ей на самом деле нравилось то состояние, до которого она его довела с такой легкостью. — Прошу прощения, это… я этого не ожидал, — он выдыхает, сраженный новым ужасным осознанием. Его желание не угасло ни на грамм. Кажется даже наоборот, только возросло. Он чувствует, как она вздрагивает на его бедре, как неосознанно поджимаются, сводятся ее ноги. Ее рука останавливается через еще несколько рывков. И она снова опускает свой очаровательный расфокусированный взгляд вниз. Она очень мило хмурится, ее глаза сверкают, отражая лунный свет, она щурится, довольная и удивленная одновременно. Она очень милая, когда чего-то не понимает. Она прекрасна, когда в ее голове рождается, обретает форму новый вопрос- — Ты все еще не хочешь попросить о большем? — она разжимает хватку, проводит подушечками пальцами вдоль его все еще возбужденного члена, ноготочками нарочито цепляя кожу. — Кажется, кто-то не собирался выслушивать подобные мольбы? — легкий смешок получился слишком скомканным, смятым и нетерпеливым. Эрис дергает бровью, встречаясь с его взглядом. — Правда. Но я все равно не против их услышать, — она была довольна свои ответом. Она еще раз проводит, гладит всей ладонью вдоль всей его длины и убирает руку, наслаждаясь реакцией Соласа на тягостное отсутствие нужных ощущений, на его попытку потянуться бедрами вслед за ее рукой. — Совсем не против. Он выдыхает, проглатывая слюну и желание сделать все именно так, как хочет она. — Буду иметь в виду, но, — он подхватывает ее, заставляя от неожиданности обхватить его ногами и руками. Она тихонечко ойкает, но довольное выражение не пропадает с ее лица ни на секунду. Она такая прекрасная. — Я предпочитаю играть по-честному. — Попробуй. Со сладким вздохом облегчения, бедрами она помогает ему приспустить свои штаны вместе с нижним бельем. Солас не сдерживает еще одного смешка. Для таких дерзких речей, она была чересчур мокрой, ее возбуждение кричало о неудовлетворенности. Ему даже не пришлось бы долго пытаться, чтобы сорвать с ее губ первые мольбы. Но в этот раз он был готов ей уступить, согласиться на ничью. Теперь пришел его черед любоваться ее пульсирующей плотью. Он проводит пальцами по внутренней стороне бедра, обводит контур ее половых губ, с тихим восхищением наблюдая, как она сжимается от его прикосновений. Из-за их маленькой и глупой игры она не просит его ни о чем словами, только поддается бедрами вперед, предлагая немножечко поторопиться. Эрис оставляет смазанный поцелуй на виске, спускается губами ниже, опять находит губами его ухо. Она ничего не шепчет, только опаляет огненным дыханием, целует внутри и за ухом. Она умеет убедительно предлагать. Солас накрывает большим пальцем ее клитор, водит нарочито медленно, нажимает — и она сполна награждает его своими стонами, движением бедер, которые совершенно случайно задевают его член. Она такая мокрая, что он, кажется, смог бы войти в нее без каких-либо препятствий. Нехорошее чувство на сердце корит его за ужасное ограничение, шепчет, что она сама будет не против его нарушить, что она хочет его. И он не может прогнать его полностью, но игнорирует изо всех сил. Слишком много в их отношениях будет неправильного, слишком многое в их отношение уже неправильно, поломано, обречено с самого начала. Если хоть что-то можно сделать правильно — так и необходимо делать. Даже то, что он позволил ей соблазнить себя… Эрис замирает в его руках, когда его палец надавливает на ее вход. Она напрягается, почти рефлекторно, но потом отпускает себя, позволяет расслабиться. Под ее отчетливо резкий вздох он вводит в нее даже не всю фалангу — и сам замирает еще сильнее. Внутри нее было так узко, слишком узко. Нет. Нет? Он почувствовал, словно еще больше крови прилило к его члену от одной лишь мысли. Он хотел быть внутри нее, о, как же он ее хотел. И как же отчаянно он цеплялся за последние разумные мысли. — Ты никогда ни с кем не была? — спросил на грани слышимости. Разум снова забился в леденящей панике. В ее слабом изумленном смехе он услышал, как она хотела его подразнить за этот вопрос, но не смогла найти нужных слов. Или это было просто его желание? — Нет, просто последние несколько месяцев… не предрасполагали, — Солас не знал, что он чувствовал по этому поводу. Он никогда бы не угадал в себе ревнивца, но одна мысль о том, что кто-то мог видеть ее такой, мог гораздо больше чем сам Солас мог себе позволить, мог слышать ее бездыханные стоны — о, как же противна была эта мысль, как же липко и неприятно она расползалась по телу, притупляя желанием все остальное. Желанием доказать, показать, подарить ей столько наслаждения, сколько она не сможет испытать ни с кем другим. Чтобы она навсегда его запомнила. С другой стороны, он был рад. Рад, что его обман не возьмет у нее слишком много. Может, так она сможет его забыть после всего, что неизбежно случится. — Солас, не отвлекайся, — и он чувствует, как снова начинает дышать. Она хватает его за руку и направляет ее дальше, глубже. Выражение недовольства, боли было слишком очевидно на ее лице — она не осознавала, или не могла его прятать? Он понимал ее чувства, но не мог позволить ей ощущать хотя бы малейшее неудобство в его объятьях. — Никогда бы не подумал, что Леди Инквизитор так сильно обделена терпением, — она издает недовольный звук, похожий на шипение, и кусает кончик его уха. — Это я тоже буду иметь в виду, — большим пальцем он снова накрывает ее клитор в надежде заглушить причиненную боль удовольствием. Скомканный вздох, в котором он наверняка различил первый слог своего имени был достаточным показателем. Сопротивляться ее настойчивым бедрам было сложнее, чем ее не менее отчаянной руке. Во всем было виновато неудобство из позиции — у него совсем не было возможности зафиксировать ее непослушные бедра, получить полный контроль над ее телом. Наверное, его осторожность и нежность воспринимались ею не меньшей мукой на грани издевательства. Он тщательно растягивает ее узкий вход, извиняется за неспешность, лаская ее клитор, целуя ее шею. Его уши подрагивают, потому что он слышит, как с ее губ почти срываются мольбы, как она ловит их на первом звуке, топит в стонах и вздохах. То ли ради мести, то ли осознав, что ее левая рука не сможет ничего добиться таким образом, она перемещает ее на его возбужденный член. О, как же он соскучился по этому ощущению — неужели это было также головокружительно и в первый раз? Он готов кончить во второй раз только от легкого прикосновения — он сошел с ума, окончательно сошел с ума. Она водит ладонью мучительно, почти без нажатия, слишком нежно и медленно — Солас старается стойко это терпеть, не двигать бедрами навстречу, не останавливать свои пальцы, не давая ей морального удовольствия хотя бы на этот раз. И Эрис подобная реакция слишком очевидно не устраивает. Он слишком очевидно ощущает ее улыбку на своей шее, когда ее ладонь направляет его возбуждение ближе к своему, когда он чувствительной кожей чувствует свои пальцы, когда он чувствует ее жар. Он замирает всем телом, даже сердце словно перестает биться. На несколько мучительных мгновений он забывает, что она не сделает ничего без его согласия. Никогда не сделает ничего, что он просил ее не делать. Это знание мучительно, потому что он не знает, что испытывает в эти мгновения — холодное облегчение или липкое разочарование. — Эрис, — он придает голосу столько строгости, сколько может, он заставляет себя не любить этот ее жест — в ответ она только довольно мычит ему на ухо, вбирает кончик в горячий и мокрый рот, покусывая — его бедра поддаются вперед против его воли. Значит, все-таки это была «месть». Добившись желаемой реакции, она мурлычет едва разборчивое извинение, ведет рукой немного в сторону, возвращает обратно желаемое и ненавистное расстояние между ними. Ее пальцы сжимаются, прикосновения больше не ощущаются такими нарочито издевательскими, а просто игривыми. — Расслабься, — она делает глубокий вздох и подчиняется его долгожданной команде. Солас позволяет себе на секунду отвлечься, на секунду еще раз позволить восхищению захватить его полностью. Она была в его руках, готовая отдать себя ему полностью, таяла в его объятьях, безошибочно читала каждое его движение, слышала каждую его просьбу, податливо отвечала на них. Он не заслуживал ее, не заслуживал ее искреннего доверия. Он не сможет дышать без нее. Быстрым движением под ее сладостный, сладостный стон он вводит второй палец. Она сжимается, внутри и снаружи, прижимается к нему ближе, обвивает ногами сильнее, цепляется пальцами за плечо. С губ слетают неразборчивые слова наслаждения, когда он вводит глубже, раздвигая ее складки, сгибает пальцы внутри, задевая все больше и больше, растягивая ее еще немного. Эрис перехватывает руку на его члене, хватка больше не игривая, на грани грубости. Она сразу же подстраивается под его движения всем телом, когда он начинает правильно ласкать ее, набирает темп, находит ритм. Их стоны переплетаются в головокружительной гармонии, его имя на ее губах, бессвязные и бессмысленные слова наслаждения. Его рот возвращается к ее груди — и ее слова становятся еще более бессвязными, его имя еще более громким, ее бедра сбиваются с их ритма. Она такая прекрасная, восхитительная, притягательная, невозможная и такая живая, настоящая. Живая, живая. Она сведет его с ума, быстро и уверенно разрушит все возведенные им стены — а он будет только смотреть, в восхищении и неверии одновременно. Со страхом и любовью. Ей не понравится то, что она в итоге найдет. Его не волновало, что это разобьет сердце ему — он боялся, сколько боли это причинит ей. Она заслуживает большего, лучшего. Древние слова срываются с губ против его воли. Слова любви и обожания, которые она точно не могла знать, которые были давно потеряны, которым он никогда ее не научит. Которые растворялись в ее горячей коже, гортанные звуки которых щекотали ее чувствительную грудь. Которые он хотел запечатать в ее сердце. Он хочет, чтобы она знала, как она прекрасна, восхитительна, что он никогда за тысячи и тысячи лет не видел никого ярче и сильнее; что он никогда не хотел никого так безумно, как ее; что она одна меняла все, абсолютно все; что она была ему дороже всего на свете; что рядом с ней он был счастлив иметь тело, просто ради возможности ощущать ее мимолетное тепло. Он был готов бросить весь мир ради нее — и это была сладкая ложь, которую ему так сильно хотелось сделать реальностью, которую он не может позволить сделать реальностью. Поэтому он не мог, не должен был позволять себе эту слабость. Поэтому он ненавидел себя за свою собственную слабость. Он не заслуживал ее, не заслуживал даже ее взгляда. Она заслуживает кого-то, кто бросит все ради нее, кого-то, кто бросит к ее ногам целый мир — кого-то, кем он не был. Не мог быть. Его имя на ее губах, ее грудь дрожит и горит от его ласк, она сжимается внутри каждый раз, довольно принимая ее пальцы, ее ладонь скользит по его члену быстро, рвано и щедро — и он чувствует себя самым счастливым мужчиной на свете, самым жадным и жалким, самым эгоистичным и мерзким. Но он любит ее. Разве так уж ужасно позволить себе немного любви? Какой глупый и бессмысленный вопрос. Она вздрагивает всем телом, выгибается, извивается неконтролируемо, ноги пытаются прижать ее еще ближе к нему, голос становится все жалобнее, рука быстро теряет ритм — и Солас, довольный, поощряет, приветствует ее оргазм. Отстраняется от ее груди, не выпуская ее из своего рта, оттягивает достаточно, чтобы заглянуть в ее лицо, сраженное удовольствием. Она сразу же ловит его взгляд. Ее глаза сверкают, она щурится, жмурится, морщится, не в силах себя контролировать. Он даже с расстояния может ощутить жар ее щек и ушей. Она невозможно прекрасна. Ее губы дрожат, неспособные произнести ни единого связного слова. Еще несколько мгновений и наслаждение накрывает ее с головой, тело немеет, содрогается вокруг его пальцев. Его второй оргазм не заставляет себя ждать, даже несмотря на ее почти обессилившие движения. Солас подхватывает ее двумя руками, прижимает к себе, оставляет мокрые поцелуи на ее грузи и шее, держит ее крепко, пока ее тело блаженно оседает в его объятьях. Ее полный вес на его руках должен был успокаивать, но только сильнее терзал его мысли. Ее голова откинута назад, дыхание тяжелое и сладостно громкое, как и его. Грудь вздымается в рваном ритме, на натянутой коже отчетливо пульсирует жилка, которую он разрешает себе аккуратно схватить зубами, прикусить совсем немного, только чтобы услышать еще один изнеженный стон. — Голова кружится, — Солас слышит ее слабый дрожащий голос, но не ее слова. Эрис делает отчаянно глубокий вдох, непослушные пальцы пытаются разомкнуться, освободить его плечо он болезненно цепкой хватки. Оны мычит, собираясь с силами еще раз, — Солас! Голова! И сразу же тело реагирует быстрее разума. Стягивает с себя тунику за считанный мгновения и бросает на землю под ноги, обхватив голову Эрис холодными руками. Она выдыхает с облегчением, позволяя ему медленно усадить себя на землю. Простое лечащее заклинание должно помочь ей прийти в себя. — Ох, Творцы… — его руки дрогнули, а губы сжались. Большими пальцами он провел по ее лбу, словно пытаюсь стереть валласлин с ее лица. — Это… было бы совсем неловко, — ее слабый и смущенный смех прервался сонным зевком. Солас не смог сдержать улыбки, она была такой очаровательной. Все остальные мысли могли подождать. Правда, могли. Она обвивает его шею руками и утыкается лбом в изгиб. После его прикосновений он холодит разгоряченную кожу. Он обнимает ее в ответ, придвигаясь ближе. Ее разнеженное тело расслабляется в его руках. Как же сильно он ее любил. Как же… как же- — Солас? — Да? — она оставляет невесомый поцелуй на его коже и немного отстраняется, чтобы заглянуть в его глаза. — Я обещала дождаться твоего ответа и… ты не обязан… ничего не должен, если не- — Не переживай, леталлан. Все хорошо, я знаю, — он не дает ей больше ничего сказать, прижимая обратно к себе. Не сейчас и не здесь. Сегодня он уже слишком много всего сделал неправильно. К его стыду, ему точно больше не нужно было времени. Еще до того, как он послушно пошел за ней, у него не осталось никаких сомнений. Никаких сомнений в том, что все долийские легенды об Ужасном Волке были еще невероятно добры к нему. Он целует ее в макушку, утыкается, чувствуя себя непозволительно счастливым, до омерзения довольным. Ее запах ярче прежнего, как будто ему нужно было больше причин никогда его не забывать, как будто он и до этого не преследовал его везде, наяву и во сне. Волк скребется на сердце, почти бьется в агонии, ощущая, как его собственный запах слабо перемешался с ее. Он умоляет, скулит, потому что этого ему недостаточно, потому что она еще не ощущается как его. Солас дает себе обещание, что это его желание навсегда останется без ответа. Ради себя самого. — Спи, я прослежу за твоим сном, — еще одно обещание, о котором она, к счастью, никогда не узнает. Пока он будет способен дышать, ни один кошмар больше не потревожит ее. Он научит её, чтобы она смогла спокойно спать, даже когда его не станет. Он сохранит все в секрете, но научит ее, убедится, что он — самая большая опасность в ее жизни. И она сможет с ней справится. Эрис шевелится в его объятиях, принимая более удобную позу, позволяет себе расслабится и не волноваться ни о чем, убаюканная его, их близостью. — Спасибо, — мурлычет ему в шею на грани слышимости, и его сердце неожиданно снова ускоряет свой бег. Словно почувствовав его реакцию, она едва ощутимо улыбается. — За голову. Про остальное мы поговорил дома, — и засыпает. Улыбка невольно расползается по его лицу. «Дома». Вряд ли она сказала это осознанно. Он никогда не слышал, чтобы она так называла Скайхолд. Когда-то, очень давно, он тоже называл это место своим домом. С тех пор прошло слишком много времени, он не думал, что когда-то снова захочет его так называть. Не думал, не надеялся, что снова найдет дом. Дом, который ему придется покинуть, предать и разрушить — напомнил он себе, безуспешно пытаясь убрать глупую улыбку с лица. Да, но это будет потом. Он пожалеет об этом, но потом. Лицемерно и эгоистично, но пока что, он разрешит себе пожить настоящим, забыть о прошлом и не думать о будущем. Он берет ее за левую руку и переплетает их пальцы. Все еще мокрые и липкие. Он позаботится и об этом, как только еще раз осмотрит Якорь. Убедится в его временной стабильности. Несмотря на все его старания, он продолжал красть ее силу, ее жизнь. Метка неизбежно убьет ее, если он не придумает, как аккуратно забрать ее. Пока что он был рад, что мог замедлить этот процесс — возможно даже на несколько лет, если и она будет с осторожностью обращаться с Якорем. Это выиграет ему необходимое время. Он заберет у нее многое, но не жизнь. Не больше, чем уже забрал. Она сквозь сон морщит нос, когда он невесомо проводит подушечками пальцев по едва заметным темно зеленым жилкам — и он не сдерживает своих чувств, еще раз целует ее в макушку. В другом мире он мог бы пролежать так рядом с ней целую вечность, влюбленный до боли и любимый. Но у них был только этот мир. Она была Инквизитором, она выносила приговоры, судила поступки, назначала наказания. Ей это не нравилось, но она всегда подходила к каждому решению невероятно вдумчиво, словно всю жизнь была судьей, словно всю жизнь искала во всех если не хорошее, то хотя бы возможную пользу ради хорошей цели. Вряд ли он когда-нибудь предстанет перед ней, заключенный в кандалы, вряд ли ему когда-нибудь придется поднимать голову и жмурить глаза от ослепительного солнца за ее спиной, встречаться с ее полным боли взгляда — или полным ненависти? Он не может допустить, чтобы это случилось. Он не надеется, что будет жив, когда все закончится. Но все же. Если бы он стоял перед ней, полностью в ее власти — какую судьбы она бы ему предрекла? Он прижимает ее к себе сильнее, утыкается в ее непослушные волосы, впитывает ее запах, хочет пропитаться им, запомнить его навсегда. И этот момент тоже. Это жестоко. Нечестно. Бессердечно. Но она расслабленно спит в его объятиях, настоящая и живая — и ничего больше не имеет значения. Он счастлив. Он любит. Он любим. Он этого не заслуживает, но Ужасный Волк — жестокое существо, Ужасный Волк эгоистично забирает себе то, что ему нравится- Предает и разрушает.