анартрия

весна—это запах свежего букета цветов, купленного у маленькой старушки недалеко от станции метро. весна ощущается ласково, как долго тянущийся теплый день, проходящий в кровати с книгой в руках; как внезапный поцелуй от ветра куда-то в макушку, сопровождающий каждую твою прогулку. пастель, мажущая пальцы и белые стихи на задней части блокнотов; просмотры сериалов в поздний час и спутанные кудри, упавшие на радостное лицо—все это, конечно же, весна. Чонвон пытался гнать прочь головную боль, мигрень, темноту в глазах, нарушение слуха и зрения, провалы в памяти. он остерегался боли всю свою жизнь, но ее фантомное воплощение всегда рядом. она плавает в чашке мятного чая на столе, с кучей хлама. звучит в шелесте занавесок приоткрытого окна. заглядывает в дом с первым солнечным лучом и кружится в танце пылинок, что оседают на коже серостью. боль прячется даже во снах: в беспокойных и коротких; в красочных и живых. она холодная и вездесущая, запутывается в рутине, в дрожащих от чего-то руках, и становится такой родной и привычной, что разумом воспринимается неотъемлемой частью жизни. пытался, пока не оказался на холодной койке в белоснежной палате, стены которой сверкали, как снег на свету. совсем один. он хотел было подать голос, позвать мать, но смог издать лишь еле слышный, хриплый стон. голос покинул вместе с блеском в глазах. сам он пропах антисептиком и хлоркой, словно пролежал здесь целую вечность. провёл здесь всю жизнь. холодок прошёлся по спине, когда дверь открылась. тишину, сдавливающую внутренности, нарушили двое: молодая девушка в белом халате, в таком же был и пожилой мужчина. —как ваше самочувствие? Чонвон панически пытался заговорить, хотя бы прошептать, а хотелось кричать. —первое время пациент не сможет разговаривать —последствия инсульта—доктор присел рядом с койкой яна, он записал что-то в журнале, медсестра принялась менять капельницу,—Ян Чонвон, результаты обследования показали, что у вас нарушение мозгового кровообращения второй стадии,—мужчина протянул ему листок с ручкой—мы обсудим с вами и вашими родственниками возможные варианты лечения. заполните, пожалуйста эти документы. когда всё идёт по кругу—чувства внутри застывают, а кожа покрывается хрупкой корочкой льда. пустота поселяется по соседству: в выцветающих глазах, в от руки написанных словах и в каждой мысли, уныло всплывающей на поверхность. словно наступает вечная зима, и всё вокруг засыпает снег, пока ты стоишь под порывами холодного ветра и ничего не можешь предотвратить. язык онемел, зашелся в судороге, которая не отпускает. он будет лежать на этой обмерзлой кровати вечность, пока кости не врастут плющом в ее излобье. пока не разучиться думать, и помнить себя, пока не забудет, как разговаривать и ходить. он смог только отчаянно заплакать, глотая горючие слезы и чувствовать два сожалеющих взгляда на себе. разговор идёт к руслу смерти, но умирать не хочется—это всё-таки страшно—черта неизвестности. если там пустота, то куда он, в конце концов, девается? неужели всё так просто, и вакуум этот действительно означает вечное ничего? он хочет согреть ладони о чашку с мятным чаем, которая осталась на беспорядочном столе в теплом доме. сколько же он бесцельно смотрел в стену: час, два или десять? врач так и не смог произнести вслух количество дней, что уготованы чонвону. неизвестно, знал ли он сам, или не хотел затягивать петлю на тонкой шее именно сейчас. человек не рождается должником, но с первым вдохом становится должником своего тела. мы принимаем здоровье как должное. как будто нам выдали бессрочный запас сил, особенно когда молоды. когда ты здоров, у тебя тысяча проблем. когда ты болен—только одна. береги то, что кажется вечным. потому что вечного в этом теле нет ничего. Чонвон болезненно привык к белым стенам и тошному запаху, что витает в воздухе больниц. он провел в них все свое детство. он видел, как гаснут люди, как плачут мужчины и женщины над койками своих родных. он видел, как кровати, на которых некогда лежали пусть и несчастные, но еще живые дети, резко опустевали. и совсем не от того, что их выписали. болезнь унесла на его глазах десятки невинных сердец, что только начали биться. совсем скоро унесет и его.

***

в больничной столовой никогда не было приятно есть. за столами сидят измученные старики и дети, женщины и мужчины; обледенелые, с багряными кругами под глазами на светлой до ужаса коже. в их телах не было сил, тонкие кисти рук еле держали столовые приборы, колени под столом нервно подергивались, а на их лицах не было ничего, кроме отчаяния. когда они будут под землей? ему осталось пять месяцев. врач холодно отрезал, озвучив прогноз, отвел взгляд. чонвоновы глаза стали точно стеклянными, но он больше не плакал, вероятно, слез больше не было, ведь они текли бесконечным ручьем без остановки на протяжении трех несчастных дней. он плакал один, и плакал вместе с мамой, что примчалась в больницу сразу, как ей сообщили, что ян очнулся. плакал с друзьями, которые пришли его навестить. он попросил больше не приходить. казалось тогда, что время ни капли не лечит, казалось тогда, что счастье вот-вот уплывёт. а ветер ночной укрывал почти детские плечи: он помнит дорогу и помнит любой поворот. как жалок рубеж между блажью и бременем жизни—как скорбен был плач и как звонок смех. так пусть, когда вновь тишина над ним повиснет, он вспомнит ту хрупкость под панцирем доспех. так пусть, когда жизнь окончательно станет прозой, ему снится почаще мятежных времён заря. когда в своей жизни он всё-таки станет взрослым, ему хочется знать, что не зря было все, не зря. смирение или безразличие. в чем сила? смирение—удел слабых, в безразличие же ты готов услышать любую правду, без преукрас и ложных надежд на светлое будущее. пусть в Чонвоне ещё горела жизнь, пламя в нем было еще стойким. лишь изредка колебалось от дуновения ветра, но держалось изо всех сил. смирение—это не про Чонвона. что значит, у меня нет шансов? что значит, что я скоро умру? я слишком молод для смерти. когда не имеете спокойствия, знайте, что не имеете в себе смирения. свобода горела в его очах алыми языками пламени, а дух непокорства вырывался из его сознания голодным зверем, стоило ночной вуали накрыть мегаполис, кой никогда не замедлял свой бешеный темп даже в сию сакральную пору. он любил ночь и ту вольность, кою она даровала его таинственному «я», вырывающемуся из привычных рамок псевдообщественных законов морали—кандалами сковывающими его длани дневными часами. идти туда совсем не хотелось. зарыться бы в мягких простынях, в них и заснуть, и открыв глаза, с облегчением осознать—это был сон. но объемляющий жар вскоре сменяется клокочущей тревогой в груди и нехваткой кислорода—невнятным страхом задохнуться. хочется быть во всём, что в мире есть: в случайных встречах, в семейных узах, в безмолвных посиделках на балконах и в сладко льющейся из динамиков музыке, что укачивает колыбелью, покачивает море в груди, успокаивая всех глубоководных тварей с их пустыми глазами, которые тоже можно наделить любовью, как и всякое, как и всякого. и Чонвон понимает, что в такие моменты начинает любить луну и еще больше бояться смерти. когда есть, чем дорожить, и есть, что чувствовать—пустота и её последствия пугают своей неизвестностью, пугают грозой среди зимы и снегом горячим летом, размагничивая магнитное поле, сдувая солнечным ветром атмосферу и осушая воду. так страшно всё это внутри себя потерять, быть всем в течении жизни и стать ничем после её ухода. он давно не видел людских лиц, которые вскоре позабудет, потому что видел их в первый и последний раз на перелеске, неподалёку от бабушкиного двора. в памяти могли восковой печатью остаться соль чужих слез, что стекает с подбородка и капает в тарелку с остывшей едой. это страшно. но жизнь без страха—не жизнь и вовсе. слава Господу, что он еще способен на жизнь. не все были отчаянными. кто-то воодушевлённо разговаривал, с набитым ртом, кто-то тихо смеялся, а кто-то молчал в одиночестве. парень, на вид его ровесник, сидел в самом конце, совершенно один, почти сливался с белыми стенами, только его смоленая макушка выделялась на пустом полотне. его больничная рубаха заметно ему велика. рукава смятым маревом стекают и едва достают до кончиков пальцев. он смотрел на одиноко-стояющую перед собой чашку молока, как на врага. вот-вот, и из нее вырвутся кровожадные звериные лапы. он все еще был здесь, в этой больничной столовой, в нескольких метрах от Чонвона. но почему казалось, что он уже давным-давно захоронен под землей? поднос с едой тяжелел, словно непосильный груз. подойти и заговорить—все, что звучало в его голове. Чонвон по обыкновению тихо шагнул вглубь столовой, огибая полупустые столы, ступает по ледяному кафелю, стужа которого заставляет съёжиться даже через обувь. все это для того, чтобы потом наконец дойти до крайнего столика и остановиться напротив единственного сидящего за ним. незнакомец взгляд не поднимал. Ян недолго следил за нервно трясущейся под столом ногой, пока не сел напротив. —привет. парень взглянул на него не то пугливо, сам он застыл, будто каменная статуя, только пальцы подрагивали, как и губы. он, вероятно, был настолько погружён в свои мысли, что не заметил новую компанию. ему осталось привычно раскрыть рот в ожидании чуда. звучала тишина. —все в порядке?—Чонвон говорил с излишней нежностью, он чуть наклонился через стол, чтобы быть ближе к другому,—извини, я помешал? незнакомец поспешно помотал головой. —я Чонвон. пошастав в карманах больничных штанов, к его счастью там лежал маленький блокнот с карандашом. он быстро вывел на бумаге то, что на самом деле хотелось произнести с широкой улыбкой. «меня зовут Джей.» а у Джея на краю скуловой одна только родинка, и именно тогда Чонвону хочется изучить все созвездия на его теле. в эту ночь он потеряет интерес к небу. они переглянулись, кажется, Чонвон понял его и без объяснений. в след за теплым взглядом появилась не менее теплая улыбка и до этого спрятанные ямочки на щеках. Джею же показалось, что несмотря на ухудшающуюся память, он сможет узнать эту жемчужную улыбку в миллионной толпе. ведь она выглядит так, что в вязкой и абсолютной темноте смогла бы быть его маяком, дорогой к выходу и надеждой, которая помогла бы удержаться на плаву и не потонуть в отчаянии. «вкусно здесь кормят?» и снова этот взгляд, полный сожалений и совершенно неоправданной ненависти к самому себе. сам сказать не может, а глаза выдают тихое: прости, что я такой. он игнорирует смертность и рискует быть переломанным, обнажая своё исподнее, бьющееся тонким пунктиром пульса латерально от щитовидного хряща. животные, доверяя, обнажают живот, а Чонвон—шею, когда пересекает преграду в виде стола, пытаясь разглядеть рассеянные звёздные скопления в его глазах. изящным почерком, с особым трепетом выводит: «съедобно.» когда Чонвон впервые заливается смехом—в джееву кровь поступают солнечные лучи. и он согревается от одной только лелеющей нотки голоса, пока в тусклых глазах пестрит серверное сияние. оно заполняет пустоты и огибает все немыслимые пределы, вокруг него оборачиваясь божественным свечением. когда взгляд падает на него—такого яркого и живого—по его спине пробегается холодок. липкая зависть, показавшаяся из самых чертог, обхватывает своими кривыми пальцами горло и не позволяет вздохнуть. не позволяет оторвать даже взгляда от этого пламени, от скопления амбиций и энергии, которых Джей уже давно оказывается лишён. ему сложно насытиться одним только видом—и всё это внутренне пламя, прорывающееся искрами из его тела, хочется поглотить. хочется вырвать из чужой грудины, забрать себе и сделать его своей частью. спрятать у себя глубоко под сердцем. весь обед они переписывались на смятом листочке, вырванном из маленького блокнота. он еще об этом не знает, но это его разобьет.

***

—почему он не может говорить? медсестра, буднично меняющая капельницу, застыла на пару секунд и подняла округлившиеся глаза на чонвона. —кто? —парень с соседней палаты. это, возможно, был странный вопрос. откуда ведь ей знать каждого пациента, среди сотни в этой больнице. она не отвечала, и потому Чонвон хотел было отказаться от своего вопроса, пока все таки не услышал желанного. —у него речевое нарушение из-за опухоли мозга. если правильно помню, анартрия. совершенство будет в несовершенстве. его тяга ко всему прекрасному когда-нибудь его же и убьёт, став палкой в колёсах, которая обречёт на переломы кости, на жжёную вату мысли и на последнюю во всём мире свечу—его чувства. когда-нибудь она догорит, а вселенную окрасит вечная темнота, и её смерть будет тихим вздохом, а не пугающим взрывом. но чонвону нестрашно. пока весенний ветер гладит хрустальные щёки и треплет волосы длинными пальцами, собирая с них всю солнечную пыль и окропляя свою же кожу свечением—Чонвон ничего не боится. потому что теперь он чувствует по-другому, и аромат сырой земли не навевает мысли о смерти, а говорит о рождении—чего-то нового, чего-то важного, что, быть может, расцветёт к лету или даст плоды через несколько десятков лет. он не сможет сорвать с него кислое яблоко, от которого заболят зубы, сорвет кто-то другой—это будет вовсе не Ян Чонвон. но хочется верить, что Вселенная не одна, что таких миллион разбросано в бесконечном вакууме, и смерти нет, как таковой, есть только версии, по которым мы путешествуем. он может верить во многое. Ян поблагодарил девушку, пусть он и и слышит этот диагноз впервые. —как по мне, это заболевание больше разрушает психически, чем физически. хотя физически, безусловно тоже. —она кладет на тумбу возле кровати чистое постельное белье,—так страшно, не мочь говорить, хотя прекрасно понимать других. —отдыхайте, я навещу вас вечером. и дверь с тихим скрипом закрывается, оставляя в палате звенящую тишину. в груди что-то скребется, не кошки; отчаянные и избитые звери с окровавленной пастью. что им остается? бороться, да и только, хотя вскоре все равно умрут от потери крови. скомканные простыни, привычно белые—никак иначе—оседают грузом на некогда крепких плечах. сейчас нет сил их менять. а надо бы. почему он вдруг заплакал? внутри Чонвона так много чувств и слов, просвечивающих сквозь капилляры тусклым солнечным светом, что он вот-вот загорится, обратившись в пламя, и сожжет весь окружающий его мир. это пробирает до дрожи, скручивает суставы и стягивается в тугой узел—всё, что внутри клокочет и бьётся тонким пунктиром пульса вдоль вен и артерий. он—светило, переполненное энергией, и обратится сверхновой, если не обернется к истокам и не вскроет себе кожу, насыщая светом всё, что его окружает. ведь на что ему даны пальцы и бесконечная лента строк, лелеющие и прижимающие к груди, как дитя? такие хрупкие мысли—они рассыпаются сквозь решето, хрусталиками сахара мне под ноги. Чонвон ступает по ним осторожно, боясь раздавить, но всё равно не может превратить их во что-то настолько совершенное, что-то настолько великое и объемлющее. чувства не поддаются описанию, потому что они неосязаемы и невидимы, он не может засушить их, как листок, сорванный с яблони на перелеске. бесконечность всё ещё привлекает Чонвона, и он весь последующий день не может избавиться от мысли, что живет в чьей-нибудь чужой голове, хотя очень хочется жить в смольной макушке.

***

дикая усталость и через силу раскрытые веки служат первым звоночком. он мог бы вызвать персонал, попросить принести ужин в палату, ибо сил нет шевельнуться. кости плющатся, будто скоро треснут, пальцы синее морозного океана, спина корнями вросла в кровать. но отчего-то хочется в маленьком блокнотике писать о всяких глупостях, или, может, не глупостях. может, о чем-то слишком важном и ценном, желанном и несправедливом. пускай сейчас это будут глупости. отчего-то хочется обжечься, невзначай соприкасаясь с его пальцами, когда передаешь блокнот с новыми записями. это странное, но твердое желание дает силы встать, опереться ступнями о половицы, и медленно зашагать. к нему, не на ужин. но каково же было разочарование и щемящее чувство пустоты в груди, когда Чонвон понял, что, по всей видимости, опоздал. глядишь, Джей быстро поел и пошел отдыхать к себе, не дождавшись. хотя они и не договаривались о встрече. может, он вовсе и не приходил. в горле привкус желчи, даже рис не лезет. на него так влияет непривычное одиночество, или есть что-то еще, из-за чего так хочется увидеть родимое пятно в виде сердца на шее?

соседняя палата, да?

закат наощупь, как скомканное марево простыней на больничной койке, что так и не были заменены. заглядывающий в окна непрямым лучом, он жжет пальцы, попадая на всколоченные кудри. так сильно, что ими уже сложно что-то почувствовать: ни кожу других людей, ни того, какие мягкие у них волосы. Чонвон проводит по нему рукой—багряно-алый, в сплетении его вен—кровь, бледную кожу делает чуть розовее, как в тот момент, когда он впервые увидел острую линию челюсти и губы, налитые яблочным соком. белые стены и такая же дверь—белое все, а закат придаёт этому месту больше жизни. три робких стука по дереву, он знает, что ему не ответят «войдите». и потому, словно испуганный кот, разгромивший квартиру, выглядывает из дверного проема, виновато глядит на хозяина. Джей, на счастье, серьезных проблем со слухом не имеет. пишет что-то в большом блокноте, на звук поворачивается, ожидая увидеть в проходе медсестру. но видит струящиеся каштановые кудри, окутанные светом, по худым, острым плечам. и кошачьи глазки смотрят боязно. —привет. тихое и неуверенное, без ответа. Джей также неуверенно машет и кивает, спешно пишет в блокноте что-то, подходит к нему. «что стряслось? ты заблудился?» поднимает взгляд, в ожидании. Чонвон бегло проходится по строчкам, написанными не так аккуратно, как прежде —торопился. «нет. я намеренно зашел к тебе. прости, не стоило?» он замирает, в его глазах—млечный путь, взгляд с точки зрения Вечности, обьемляющий и пустой; густой, как дымная поволока. так хочется утонуть. сделать шаг с обрыва в глубокое, синее море, а потом оцепенеть от пронзающих тело тысячи кинжалов, от убийственного льда, ощутить мучительную агонию, а потом стойкое, удушающее благовение, напеваемое смертью. говорят, перед ее приходом становится легче, она забирает из тела всю боль. но что случается, когда она уходит, не забирая тебя с собой? наверное, что-то страшное. «заходи, когда вздумается.» наверное, он и был его смертью.

***

Вы изволите вопрошать мою худость, дабы вас научить терпению против обидящих и враждующих вас, а как вас научает Спаситель наш: «а Я говорю вам: не противиться злому. но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую; и кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю. одежду; и кто принудит тебя идти с ним одно поприще, иди с ним два. просящему у тебя дай, и от хотящего занять не отвращайся. вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. а Я говорю вам: любите врагов ваших, благославайте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гоняющих вас, да будете сынами Отца нашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и не праведных» (Мф 5, 39-45) «никому не воздавайте злом на зло, не пекитесь о добром перед всеми. если возможно с вашей стороны, будьте в мире со всеми людьми. не мстите за себя, возлюбленные, но дайте место гневу [Божию]. ибо написано: мне отомщение, Я воздам, говорит Господь. итак, если враг твой голоден, накорми его; если жаждет, напой его: ибо, делая сие, ты соберешь ему на голову горящие уголья. не будь побежден злом, но побеждай злой добром.»