Систематика

Наколившуюся кожу обдало неприятным холодом из наполовину открытого окна, за которым периодически раздавались какие-то приглушенные разговоры и смех прохожих, но Америка точно этого увидеть не мог: его глаза были скрыты плотной, черной повязкой. На ее наличие он согласился, впрочем, с большим трудом. Впереди, чуть поодаль, слышится шелест листов: СССР читает книгу, точнее делает вид, что читает, и не обращает внимание на связанного в синию эластичную верёвку пленника. Америка сжимает губы и ёрзает в попытке найти удобное положение, но, очевидно, делает только хуже: грубоватая ткань, образующая геометрические фигуры узлов, натирает кожу под грудью, предплечий и бёдер, заставляя хозяина издать напряженный вздох. И где только Советы такому научился? Причем очень аккуратно, точно, прямо по инструкции; у Штатов на секунду возникла безумная мысль в голове о том, что он практиковался в этом в борьбе с нацизмом, но товысказать ее в слух пока не решался. Реакция Советов, как и у него, непредсказуемая, а без конечностей остаться не хотелось. Размышления прерывает кафельный пол, под неудачным углом расположившихся колен вдавившийся в кожу и вызывавший неприятные ощущения: мужчина понимал, что, даже несмотря на военный опыт, он долго не продержится и начнет дрожать от неимения возможности избавиться от веревок или хотябы кончить. Советы мучил Штатов уже пятнадцать минут точно, дразнящими касаниями сначала доводя до самого пика, а после с изощренной жестокостью либо замедляясь, либо сжимая ствол члена поближе к головке или вообще исчезая и оставляя рвано дышащего мужчину в одиночестве. Это все происходило лишь потому, что Америка отказывался умолять. Для мужчины такое сказать было дикостью, позором и проигрышем сопернику. Хотя Советы, стоит отметить, оказался предельно аккуратен, как и обещал: веревки завязаны достаточно крепко, но не туго, лишь для демонстрации силы и, при большом желании, американец мог их разорвать, если постарается. Но данный поступок тоже бы расчитывался как поражение, поэтому он продолжал терпеть и упрямо молчать. — Что-то вы сегодня совсем не разговорчивы. Язык проглотили? — Всё-таки решает заметить коммунист будничным тоном, на что сидящий на полу США сначала приподнимает брови от неожиданности, а затем фыркает, раздраженно отвечая: — Нет, просто не хочу лишний раз тешить ваше самолюбие. — Голос немного охрип. Предательский организм. — Но вы мне всё-таки ответили. — Америка услышал то, как этот ублюдок-коммунист усмехнулся, и невольно облизал пересохшие губы. — Еще не устали? — В чужом голосе отчетливое наигранное сочувствие. — И не планирую. — Блондин повернул голову предположительно в сторону Союза и с вызовом оскалился, на что последний наверняка разачарованно покачал головой, — связать меня обнажённого и лишить видимости.. Это всё, на что способен "могучий", — он сделал акцент на слове, — Советский Союз? Мда.. Хотя примерно такого я и ожидал от того, кто пользовался моими услугами во время войны. — Хочу заметить, ими пользовался не только я, уважаемые Соединенные Штаты Америки. — Если бы у Америки не были закрыты глаза, то он непременно бы их закатил, но решил лишь коротко улыбнуться. — Что же, я вижу, как вы стараетесь, это похвально.. — Гостиничный диван скрипит. На кофейный столик с приглушенным хлопком кладется книга. Блондин напрягается, когда слышит тяжелые шаги военных сапог с каждой секундой становящихся к нему все ближе и ближе. Спустя паузу звучат новые слова: — Встаньте. — Америка повинуется, потому что больше не может терпеть, и с трудом поднимается с колен, ощущая, как ноги начинают дрожать. Советы заходит ему за спину и мягко хватает за скрещенные, вспотевшие, как и остальное тело, запястья, чтобы подтолкнуть вперед, в неизвестность. Краем незапудренного похотью сознания, Америка все же понимал, куда именно: он неуклюже шагает и стопы обдает легкой прохладой от соприкосновения с полом. — Стоп. — Снова раздается команда, но теперь около уха, когда чужие ноги и край отделяют всего несколько милиметров. Блондин пробурчал в ответ нечто вроде: «Я и без этого догадался, умник», и остановился. Советы аккуратно обошел его и плюхнулся на диван, несколько секунд любуясь своей работой вблизи, чтобы затем вновь произнести: — Развернитесь ко мне спиной. Америка, явно ожидающий совсем другого, непонимающе хмурится, колеблется, но все же медленно делает то, что просят: Союз тут же дотягивается пальцами до его спины, проводит незамысловатую линию к пояснице, вызывая мурашки. — Вот так, хорошо. — А в следующую секунду блондин распахивает глаза и чуть ли не вскрикивает, когда те же мозолистые руки резко хватают его за талию и с силой тянут назад, заставляя упасть и прижаться к широкой груди их владельца. Дыхание сбилось пуще прежнего. Но, стоит отметить, диван оказался вполне удобным и прекрасно вместил их обоих безовсяких неудобств: Америка едва касался ногами пола благодаря более высокому росту брюнета. — Если бы у меня не были связаны руки, то я бы свернул вам шею, СССР. — Ядовито произносит Штаты, на что упомянутый издает смешок. — О, я вас напугал? — Идите к чёрту. — С удовольствием. — «После того, как сломаю вас», — СССР не произносит этого, но, схватив горло, заставляет мужчину запрокинуть голову под не совсем удобным углом и шепчет прямо в пересохший рот: — Вы тереяте самообладание, уважаемый. — Америка чуть ли не вспыхивает от злости и слегка дергается, усмехаясь: руки обдает жжением. — Не я один. — Так же шепотом вторит капиталист и потирается о чужой пах; висок ожидаемо обдает теплым выдохом. Чужие пальцы слабо надавливают под подбородком, ощутимо сжимают сильную шею, передавливая артерию, от чего Штаты сжимает за спиной руки и приоткрывает губы: ощущения были непривычными, но ненеприятными; мужчина чувствовал незащищенным и зависимым от посторонней помощи. Это заставляло его чувства обостряться, а эмоции делаться более яркими. Вот же диллема. Возможно, всё следовало обрубить на корню еще вовремя разговора в здании ООН, но сейчас уже было слишком поздно что-либо менять, закатывать истерику и объявлять новый байкот главе социализма: сейчас чашу весов явно перевешивало выражение: «не останавливаться ни в коем случае». — Вообще, вам не кажется, что для врагов объятия выглядят противоречиво. — Ни капли, а вот поцелуй — вполне себе. — Америка поджимает губы и не может ничего противопоставить в ответ: он неосознанно тянется к очкам на лице, но резко обнаруживает, что руки удерживаются блядской веревкой, а очки лежат где-то на столе, давным-давно забытые, брошенные. — Вы меня все время старались избегать после того случая в Москве. — Мужчина, весь напрягшись, сглатывает: по его лбу стекает соленая капля пота и падает на кончик носа, пока воспоминание о горячем соприкосновении губ посреди Красной площади, объятой суровым морозом, нежданно врывается в голову подобно тарнадо. После того случая Америка испугался собственных чувств, трепета и, не желая с ними сталкиваться снова, действительно, начал избегать Союза. Но на работе какие-либо отношения лишние; они ведь просто враги, которые остужают свой пыл и взгляды которых координально расходятся, верно? И так случилось, что они просто находятся в одной группе, основанной на определенном родстве и сходстве. Всё просто, об этом гласит сама наука систематика. И очередная потеря ему была не нужна, как и Союз. Да, ему точно не нужен этот внимательныйкрасивыйраздражающийСоюз. — Мы разве пришли сюда для того, чтобы разъяснять отношения, которых у нас нет? — Советы касается пальцами его губ и, наконец, отпускает, чтобы спуститься прямо вниз, на покрасневший член и приглушенно произнести. — К слову, секс тоже своего рода отношения. — Пальцы резко сжимаются на стволе и заставляют Штатов прерывисто выдохнуть и вжаться в тело мужчины сильнее. Коммунист тихо усмехается: — Расслабьтесь, я вас не собираюсь убивать. — Он ужасно хотел бы снять эту повязку, хотел бы отстраниться, чтобы не касаться ставшей слишком раздражающей поверхности советской рубашки, хотел бы разорвать веревки и сделать все самостоятельно, но не мог. Потому что сейчас, вероятнее всего, Советы именно этого и ждет от него. — Я полностью спокоен и при всём желании... — Советы разжал пальцы, помассировал налившуюся кровью головку. — Могу свернуть вам шею. И вы неправильно трактуете формулировки: секс это не отношения, а плотские утехи, временное соитие, участники которого либо получают удовольствие, либо нет. — Америка ощутил на своих волосах усталый вздох коммуниста. — И в какую же категорию входите вы, США? — Равнодушным тоном отвечает мужчина и в противовес своим словам, начинает двигать обвитой ладонью по чужому возбуждению. Блондин глухо выдохнул и рефлекторно поддался верхней частью корпуса вперед, но Советы удержал его, возвращая обратно и ненароком касается мышц груди, сосков. — Я не... Вхожу в категории, товарищ СССР.. Почему.. — США обрывается на полуслове и сглатывает, когда бессовестная рука Советского Союза добирается до его яичек, чтобы мягко сжать те, на пробу потянув. Америка сцепляет зубы, остро ощущая, как к низу живота приливает свинцовая тяжесть: он понимает, что если начнет говорить, то голос задрожит только сильнее или вовсе сорвется на стон. Советское воплощение, видимо предугадав сей исход, ненадолго останавливает свои требовательные ласки, ограничиваясь линивыми движениями руки по члену Америки. Мужчина позволяет себе облегчённо выдохнуть и продолжить говорить: — Почему вы вообще вдруг так заинтересовались мной? Неужели хотите это использовать это для пропаганды своего коминформбюро? — Шутит Штаты, усмехаясь. — Хотя, как по мне, такой материал уже наскучил публике. — Отнюдь, — на всё разом отвечает СССР и увиливает от чужих придирчивых вопросов. И под лаконичное: «Секунду» ладонь с члена пропадает следом, а рука на груди сползает на бледную ногу: Союз шуршит и возится с чем-то неизвестным у Америки за спиной, предпочитая ни о чём его неуведомлять. Мужчина данным фактом не доволен, но терпит и получает заслуженную награду: щелчок и запах какого-то масла или крема; он точно не понял, но догадался для чего именно это было сделано. — Неужели даже у самого уважаемого Советского Союза не имеется смазки под рукой? — Масло не хуже ваших лубринкатов, Штаты, вот увидите. — Американец мысленно представляет, как тот, судя по скользким звукам, размазывает упомянутую консистенцию по пальцам, и усмехается, качая головой. — Масло пережило свой расцвет еще в конце девятнадцатого века, товарищ. — Союз ничего не отвечает и, ненадолго смещаясь в сторону, откладывает баночку в сторону, чтобы, устроившись поудобнее, вернуть все внимание к США. — Масло вечно, человечество начало использовать его еще в далекой древности. — Мужчина покрывается мурашками и неосознанно напрягает живот, когда левая рука Союза оглаживает его массирующими движениями. — Вам ли этого не знать, — Америка фыркает, — ноги шире. Штаты сжимает веревку пальцами, мешкается: он довольно редко позволяет кому-то трахать себя, и в большинстве случаев всё происходит наоборот. Но доминирование в данной ситуации было далеко не на его стороне, и американец медленно подчинился приказу, еле успев побороть дрожь в теле, когда к отверстию приставили один прохладный палец. — Ну что за телячьи нежности, будьте смелее Советы! — Запречетал невыдерживший Америка, — или, в противном случае, мы так провозимся с вами до самого утра, а у меня нету столько времени, чтобы ждать вас. Завтра конф-.. Штаты проглатывает слова, ощущая как сразу несколько пальцев резко и одним глубоким, но медленным толчком, проникли внутрь него, и издает прерывистый полувздох, полустон. — Достаточно смело? — Верхние фаланги сгибаются и, выйдя из отверстия с характерным хлюпающим звуком, проникают в то снова в прежнем темпе. Америка прикусил губу, ощущая, как три пальца с методичной точностью растягивают его, вызывая небольшую боль. Черт. Как же ему, блять, понравилось это. — Сойдёт. — Одно слово, произнесенное без дрожи или унизительного хрипа, Штаты считает за собственную маленькую победу. Между тем Совет уже вернулся к его груди и, горячо выдохнув на ухо, обвел пальцем темный ореол, оттянув сосок: Америка тихо зашипел, а спустя секунду, ощутив резкую вспышку удовольствия, издал стон и вздрогнул. СССР широко улыбается в ответ — он это отчетливо чувствует собственной кожей. — Вы не часто занимаетесь сексом в позиции снизу, не так ли? — Штаты упрямо молчит, кусает губу, когда пальцы слегка сгибаются и еще раз попадают по простате, и немного подмахивает бедрами им на встречу. Возбуждение внутри наколялось, скручивало низ живота и поступало прямо к сочащемуся естественной смазкой члену. — Значит, я прав. — Вы.. — Он тихо стонет, — Вы говорите слишком много лишнего.. Мужчина не видит, как у СССР вспыхивает коричневая радужка глаза, не скрытого за повязкой, но может чувствовать участившееся дыхание на щеке, нос прижавшийся к вспотевшему виску. — Я всего-навсего констатирую факт, не более. — Америка тихо мычит, рефлекторно дёргая верёвку, когда мозолистые пальцы сжимают уже другой сосок, прокручивая. — You'll be held accountable for all this later, Soviets.. — Of course.— Штаты, не сдержавшись, откидывает голову на чужое плечо и издает измученный стон, чувствуя, как оргазм вновь неумолимо приближается к нему. — Может хватит уже? Я давно готов.. — Выдавливает из себя Америка, облизывая губы, на что СССР произносит наигранно недоуменным тоном: — К чему? — Блондин раздраженно закатывает глаза и отрывает голову, снова выпрямляясь. — Ну к этому.. Не прикидывайтесь идиотом! — Произнеся последнее слово, Штаты шипит, потому что к трем пальцам добавляется с хлюпающим звуком четвертый: давление на мягкие стенки увеличивается в разы. —Ах да.. Я сам решу, когда с вас будет достаточно, США. — Блондин от столь очевидной наглости уже приоткрывает рот, возжелав высказаться, но только давится очередным стоном. И чужие пальцы вдруг особенно сильно и долго давят подушечками на чувствительный бугор, заставляя мужчину замычать и задрожать, насаживаясь ягодицами все резче, быстрее. В голове начинает все сужаться, кажется, Союз улыбается ему в ухо, перед тем как он изливается себе на живот с облегченным стоном и выгибается в спине. В мыслях образовался обволакивающий все пространство туман, на почти онемевших руках тяжесть. Америка тяжело дышит, до сих пор сжимаясь вокруг пальцев, которые неожиданно снова начали двигаться в еще более ускоренном темпе. Мужчина сгибается по полам и судорожно пытается свести ноги, чтобы избавиться от вторжения, чувствуя, что его сейчас просто разорвет на части от чрезмерной стимуляции. Он терпит, терпит и, наконец, не выдерживает. — Stop it, pull over, хах..! — Америка не слышит мольбы, не слышит собственного дрожащего голоса, которым они были произнесены, и ещё не понимает, что начинает медленно ломаться. СССР, не прекращая беспощадную пытку, возбужденно шепчет в порозовевшее ухо: — Вы знаете стоп-слово, Штаты. — Мужчина тихо мычит то ли в знак согласия, то ли от осознания беспомощности. Конечно, он знал его: бирюзовый. Его руки снова сжимают сковывающую их ветвь верёвки, терзают материал ногтями. — Хотите продолжить? — Советы довел США до нового оргазма одними лишь пальцами и теперь ими же лениво кружил вокруг растянутого, блестящего отверстия в ожидании ответа. Блондин тяжело сглатывает вязкую слюну, чувствует как под повязкой уже стало довольно влажно то ли от пота, то ли от слез, но вместо слова «нет», произносит хриплое: — Хочу.. Я хочу продолжить. — Хорошо. — Коммунист глубоко вдыхает плотный кислород, соприкасаясь грудью, обернутой в рубашку, с чужой мокрой спиной. Благодаря паре махинаций оппоненты меняют положение, и Америка оказывается в коленно-локтевой позе: колени скользят по поверхности дивана, а кожу, начавшую остывать, обдает уличным холодом. Позади звякает пряжка ремня, прогибается поверхность мебели, заставляя Америку, прижавшегося к ней щекой, закачаться, чуть не упав. Мужчина облизывает губы, пытается устроиться поудобнее, а спустя мгновения к бедрам прижимается голая кожа, на анальное отверстие давит крупная, теплая головка члена. У Штатов снова тяжелеет член и слабеют ноги от ожидания того, что должно случиться дальше. И Советы, не заставляя себя долго ждать, резко хватает капиталиста за скрещенные запястья и тянет за них назад, медленно насаживая на свой смазанный член. Америка тихо стонет и жмурится, чувствуя, как кожа на руках стерлась ещё больше и теперь начала снова щипать и покалывать от боли. Еще одно опытное движение и СССР заполнил его, кажется, идеально, до самых краев: он потянул за синие путы сильнее, почти полностью отрывая воплощение от дивана. Мучина, качаясь из стороны в сторону пока что в размеренном темпе, часто задышал на грани стонов, и ощутил новую вспышку боли; кровток совсем перестал поступать по сосудам и к мозгу. Коммунист бьет под новым углом, проезжаясь по просате и заставляя Аметику ахнуть и пробормотать неразборчивое ругательство на родном языке. — Что вы хотите? — Быстрее.. Пожалуйста, быстрее...! — Советы поощрительно оглаживает покрытую испариной бледную, подтянутую ягодицу и останавливается, чтобы аккуратно отпустить Америку, и дрожащими руками развязать веревки на других. Блондин прерывисто выдохнул, а в следующую секунду уже пытался размять освободившиеся конечности. — На спину. — Выйдя из него, шепчет коммунист окончательно севшим голосом, что не укрывается от все еще соображающего американца. Он слабо улыбается и выполняет приказ, раздвинув ноги настолько, насколько это представлялось возможным. — Молодец. — Советы снова пристраивается и входит в чужое нутро одним мощным толчком, начиная безжалостно вбиваться в него: Америка выгибается и издает беззвучный стон, чувствующий, что вот-вот кончит снова от такой стимуляции. — Oh, how good... Твой член просто идеален.. — Бывший революционер на этих словах сжал зубы, чтобы не издать смешок, за который потом бы обязательно получил по лицу. — Боже, боже, боже..! — Шепчет мантру, как заведенный, американец, в конце сорвавшись на крик и позабыв о том, что сейчас они не одни и в соседнем номере наверняка есть кто-нибудь еще. — Тебе сейчас хорошо, Америка? — Коммунист заметил, как перешел на ты, но решил ничего не менять, ведь партнер позабыл про формальности тоже: — Да! Не смей, блять.. Останавливаться! — Совет скалится и проводит рукой по взмокшим пшеничным волосам Штатов, не прекращая движений снизу, а затем вдруг одним движением сдвигает повязку с его глаз на лоб. Зрение американца некотрое время размыто, и он моргает, отвыкший от столь яркого света, и прикусывает губу, сдерживая непристойные звуки. И вдруг, не сдержавшись, брюнет наклоняется к нему и мягко целует. Они ещё ни разу не целовались за это время. Блондин распахивает глаза, сначала недолго глядя в темные янтарные, а после резко хватает его за короткие волосы, чтобы яростно прижаться к этому невозможному рту. СССР, до этого застывший, тихо стонет и начинает двигаться с удвоенной силой: в отместку длинные пальцы стискивают темные кудри сильнее. — Я сейчас.. Я..! — Америка отстраняется, начиная задыхаться от подступающего пика наслаждения, и до побеления костяшек хватается за подлокотник дивана. Советы кусает его за подбородок, и мужчина закатывает глаза, с утробным стоном кончая и сильно содрагаясь. — Чёрт.. — Рычит коммунист, чувствуя, что тоже вот-вот не выдержит такое давление; он и без того долго терпел, когда дразнил Америку. — Ты так хорошо принимаешь меня.. — Он сбивается с ровного ритма, цепляясь руками за бока, чтобы было удобнее, и начинает двигаться хаотично, рвано. Штаты едва слышно мычит на грани всхлипа — у него мутнеет перед глазами, а кожу сжигает чужое напряженное дыхание: он опускает взгляд вниз, рассматривая испачканную часть веревки, которая стягивала сильную, покрасневшую грудь. Коммунист рычит, быстро выходя из изнеможденного тела, чтобы закончить в сжатый кулак: Америка запретил кончать внутрь, а уговор есть уговор, хотя нарушить тот хотелось безмерно. Он бросает взгляд на упомянутого, всё ещё поверхностно дыша — блондин лениво смотрит на него в ответ, пытаясь придти в себя. Любой бы нормальный человек хотябы на несколько секунд вырубился от такого переисбытка чувств, но Штаты бы со стыдом называл себя страной, если бы сделал это. — Всё в порядке? — Лучше некуда, — Бормочет с сарказмом блондин и, превозмогая боль в чувствительном теле, садится на диване и морщится, — но может всё-таки развяже.. шь меня? — Советы медленно улыбается, слыша в чужом сорвавшемся голосе неуверенность, и начинает ловко развязывать узлы. — Где ты этому научился? — Было много подходящих случаев. — Америка в ответ только с легим отвращением поморщился, не особо желая знать, где его политический соперник развлекался. — Брось, ты, правда так никогда не делал? — Как-то не предоставлялось случая, если, конечно не считать пытки пленных или что-то в этом роде. — Советы усмехается. — Но тебе понравилось? Я имею ввиду сегодня. — Америка бросает на мужчину короткий взгляд, вспоминая, как соглашался на всю эту авантюру и с тихим вздохом, нехотя произнес: — Ну... Неплохо для первого раза. — У Америки такой непринужденный тон, что явно пахнет наигранностью, или же он просто забыл, что говорил несколько минут назад: стеклянные глаза освободившегося воплощения блеснули холодным огнем. Он встал, разминая затекшие мышцы, от чего бедрам моментально потекла смазка. — Где здесь душ? — Правая дверь. — Союз усмехнулся, провожая чужую фигуру взглядом, в котором четко было написано: «Значит, наступил новый этап игры, Америка.. Я принимаю твой вызов».