Оцелованные шрамы

             глаза распахиваются; зрачки сужены, вдох судорожный — ртом хватает воздух жадно, взахлеб. давно у него не было таких красочных пробуждений, и Вэй Ин искренне надеялся, что не.. он голову поворачивает резко вбок: на душе легче, проще, груз рухнул с плеч. Лань Чжань всё ещё спал. вместе с дрожью к кончикам пальцев, — под ногти, как самая болючая заноза, — пробирался страх. в том, что ему страшно, Вэй Ин никогда и никому не признавался, у него не было такой привилегии большую часть своей.. своих жизней, и казалось бы, причины на это извелись; не осталось в этом мире того, что могло бы напугать Вэй Усяня всерьез, нет того, с чем бы он, как думал, не справится.. теперь точно нет, потому что с ним, отныне и вовек, его драгоценный Хангуан-Цзюнь. верно?              верно ведь, Вэй Ин?              его ладонь дрожит, едва дотронувшись до чужой кожи. Лань Чжань преспокойно — почти умиротворенно, — спал рядом с ним, безмятежно ткунвшись в подушку щекой, не заметив робкого и несостоявшегося касания. одеяла немного сползли, оголяя его рельефную спину и подставляя её ранним солнечным лучам. утро было донельзя теплым и ласковым, и Вэй Ин не переживал о том, что Лань Чжань может замерзнуть, но всё равно хотел..              нет, это неправильно.              кошмары.. обычное дело. он просто давно перестал обращать на них внимание, как и на недостаток сна в принципе (будучи старейшиной, он пренебрегал собой как мог; наказывая, что-ли). ему многое снилось. из воспоминаний, и из того, чего не было никогда, но он оставался уверен, что будет. если уж довелось отключиться в бессилии (Вэнь Нин, как всегда, неслышно причитал, относя его в место для сна получше, поспать хоть немного), то одним из самых частых видений была его собственная смерть. ну, смерть — слово даже несколько неправильное. это что-то естественное, как бы не хотелось в сердцах это признавать, но отрицание здесь лишнее, и как бы от него, мертвецов призывающего, это не звучало. ну не должна смерть происходить на руках твоих близких (как и смерть близких — на твоих собственных), и уж тем более ими же и осуществляться.              но это тоже снилось.              знакомые до боли глаза, пальцы чужие смыкаются на шее с яростью, над ухом гремели проклятья. в первый раз Вэй Ин проснулся в холодном поту. на двадцатый лишь устало бросил горьковатое «снова?» в мыслях, и уже через пару минут забыл. сейчас эти кошмары с реальностью не имели ничего общего. Вэй Ин знал, что это никогда не произойдет, что отныне руки, которые, как он думал, мечом пронзят его насквозь при первом удобном случае — откуда только казалось, что в Лань Чжане к нему одна лишь ненависть? — лишь оберегали. дарили тепло, приобнимая, делились любовью, проводя по волосам, утешали, переплетая пальцы. а что же Вэй Ин? а Вэй Ин смотрел на исполосованную грубыми шрамами спину и думал, как же это неправильно. в сути своей неправильно. и он бы не вспомнил все то, что беспокоило в прошлом по ночам, если бы и сегодня он не проснулся в холодном поту, как когда-то вроде бы даже давно, но. почему, Вэй Ин?              видеть, пусть даже во сне — а иначе у него и не было возможности, он и не знал сначала вовсе, — как из-за тебя страдает любимый человек, худший из кошмаров. извинениям здесь не место, чувству вины и подавно; это нечестно по отношению к Лань Чжаню в первую очередь, а потом уже к самому себе. но что ему остаётся чувствовать, когда в сцене, разумом воспроизведенной так точно, так реально, он мог быть лишь безучастным наблюдателем? ни двинуться, ни рта раскрыть. ничего. только стоять и смотреть, как..              он жмурится до ярких пятен в глазах; закусывает губу. Вэй Ин, губы поджимая, вязкость утренней дымки вместе с сонливостью пересиливает, и склоняется над Лань Чжанем, почти не дыша. подбирает в момент свои же волосы (распущенные ночью, спутанные его же, Хангуан-Цзюнем, руками), что засобирались рассыпаться по чужой коже и выдать его крошечный план, уводит их себе за плечо. а то ещё разбудит случайным щекотным касанием. он, конечно, и без того собирался дотронуться.. но это должно выйти иначе, не так. взгляд с робостью, сердечной бережностью скользит по многочисленным шрамам, мысленно отсчитывая каждый. их число и без того было Вэй Ину известно. что ж, его разум не поскупился и на то, чтобы точное количество ударов в кошмаре воспроизвести, в чем он убедился в очередной раз. снова зажмурившись на секунду, он согнал с себя и из своей головы прочь это наваждение, это навязчивое виденье, аккуратно подкрадываясь ещё ближе, насколько то было возможно, едва шурша простынями. украдкой глядит на всё также спящего Лань Чжаня, а в голове словно светлеет, как не светлело во всем мире совершенствующихся с самым ярким рассветом. Вэй Ин не может сдержать легкой полуулыбки, ведь сонный Ванцзи обескураживающе мил. он смотрел бы так на него подольше, прямо до пробуждения, но было кое-что, что Усянь собирался сделать. а эту шалость можно отложить и на потом.              слыша свой же неровный сердечный ритм в ушах, он ещё расстояние сокращает; невесомо дотрагивается кончиками пальцев до края давно зажившего рубца, прикрывая подрагивающие веки. касание это ведёт чуть дальше не глядя, но прекращает почти сразу, из-под ресниц с лисьей осторожностью глянув вбок, на преспокойное лицо своего мужа. выжидает несколько секунд, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо, затаив дыхание и склоняясь ниже. губы накрывают горячую кожу спины со всей любовью и нежной тоской, что у него были. со всеми чувствами, что поднимались от сердца, зудели под кожей и изнывали сейчас. он их не выскажет; не найдет правильных слов, да и говорить о таком всегда как-то странно, вслух обличать нет желания. хочется иначе, иначе он и поступает. от рубца к рубцу, ведет ласково дорожки невесомых и теплых поцелуев, словно бы… что? извиняясь мысленно за каждый? неправильное, опять же, слово, выражение в целом. нет, не так. и даже если нет ничего, что исчерпывающе описывало бы щемящую тоску Вэй Ина сейчас, его это не остановит. он позволяет себе дотронуться кончиками пальцев — даже дыхание немного сводит, словно он делал это впервые, хотя касались они друг-друга не раз, в разных контекстах и случаях, — и в завершении выдыхает всю тяжесть взваленную на свои плечи самим собой, щекой прислонившись к чужой спине.              уже не боится, что может разбудить; знает, что Лань Чжань не спит, ведь ещё где-то на седьмом поцелуе мышцы чужой спины слегка напряглись, а дыхание стало осязаемым. притворяться спящим Хангуан-Цзюнь совершенно не умел. Вэй Ин обнимает его крепко, трется щекой, и разъедающее душу беспокойство о прошлом отходит на второй план, уступая место нынешнему счастью. он слышит, и чувствует, как Лань Чжань вздыхает, как едва голову приподнимает, чтоб взглянуть на Вэй Ина из-за плеча. ничего не говорит, ждет пару секунд, словно просыпается ещё, и только потом Вэй Ин слышит сонное:              — иди сюда.              Ванцзи разворачивается, и Вэй Ин послушно, дважды радостно, полностью занимает собой всё пространство сверху. его сразу обнимают, прижимают ближе, сразу гладят по волосам почти инстинктивно. носом он прячется в чужой ключице, жмурясь и расплываясь в улыбке. может быть, Лань Чжань и хочет спросить. может быть, он чувствует; слишком уж сильно он научился Вэй Ина понимать, забираясь к нему под кожу одним только своим золотистым взглядом.              Лань Чжань считал, что всё честно, ведь когда-то, будто бы даже давно, сам Усянь забрался к нему под ребра, так и не отпустив.              но он не спросит, сделает иначе; возьмет его лицо в свои ладони так, словно он самое хрупкое, что ему доводилось держать в руках за всю свою жизнь, и оставит мягкое касание губ в лоб, немного смазанное, но что-то для Вэй Ина утверждающее в очередной раз. или утешающее? Вэй Ин ответит таким же, но уже в губы, дразнящим и игривым; взгляд прищурит. солнце будет играться с бликами в его глазах, и Ванцзи почувствует секундное бессилие. а может и не секундное вовсе. Усянь знает, всё понимает, смеётся негромко, но звонко, обнимает за шею, представляя, как сейчас, должно быть, заливаются забавным румянцем его, Лань Чжаня, щеки.              пусть на этом теле и не осталось шрамов от его прошлой жизни — к лучшему ведь? — но каждый раз каким-то неведомым образом Лань Чжаню удавалось добраться до тех, что были незримы, утешая их фантомную боль.