He’s aesthetics, I’m the aftermath

Он давно не чувствовал себя так ужасно. Устраивать истерики — нет времени, оно закончилось ещё в подростковом возрасте. Тогда он резал себя, и слёзы не шли, даже когда очень хотелось плакать. Он восстановился, помог себе сам, вроде бы, но след, связанный со слезами, остался. Точнее — даже когда Женя понимал: надо бы просто выплеснуть все эмоции часиком истерики, он не мог плакать дольше двух минут. Делал вид, что ему хватало, но того ощущения приятного опустошения души не было. И он уже привык недочувствовать, недоделывать что-то в себе самом. Прошлое не отпускало — даже несколькими белыми полосами, которые не заживали спустя годы. Однажды Анар, во время секса ласкаясь о его руку, заметил эти шрамы. Женя видел, что он долго смотрел на них, но ничего не сказал, тему никогда не поднимал. И как же Шварц был ему за это благодарен. Ещё одна проблема — Шварц никогда не мог никому выговориться. Казалось бы, вот человек говорит, что рад помочь, ты знаешь, что он не осудит — а не можешь. Сам не знаешь почему. Но ты обязательно должен быть самым сильным. Для всех. Идиот. Он знал, как помогать себе сам. Он знал всё идеально, не нуждался в чужих советах, научился поддерживать себя. Был по-настоящему сильным. Но иногда хотелось просто… кого-то рядом. Шварц чувствовал себя грязно. Отвратительно. Ужасно. Ему нравилось флиртовать со всеми — он знал, что это никогда не зайдёт за грань. Шутки вроде «у тебя и так репутация распутницы» вызывали улыбку и насмешливое запрокидывание подбородка. А вот фразы «тебе уже некуда падать с таким поведением» оставляли осадок. Он дорожил своей репутацией. Безумно дорожил, старался, как мог, и хотел её сохранить. Подобных комментариев стало много. Вернее, они были редкими, но каждый оставлял чёрный, неприятный осадок — именно поэтому их ощущалось много. Этот осадок не растворялся в Жениной желчи. Когда всё внутри переполнилось, когда стыд, злость и обида перелились через край, случилась такая истерика, какой давно не было. Шварц использовал лёд, когда становилось совсем плохо. Просто сжимал его в руке. Боль была, самоповреждений почти не было. В этот раз в морозилке льда не оказалось. Ну почему они оба такие придурки, что забыли залить формочку? В строке поиска быстро появился запрос: «как причинить себе боль без повреждений». И только тихое «блять» прозвучало, когда поисковик выдал статьи про селфхарм. Он знает, что это, спасибо, не нужно. Инновационные технологии должны быть полезны. Включает VPN, почти не глядя на клавиши, и заходит в ChatGPT. Здесь — наконец-то — что-то дельное. Резинка, ледяная вода, нюхнуть аммиак… Неплохо. Можно попробовать. Женя хватает со стола канцелярскую резинку и надевает её на запястье. Оттягивает — и отпускает. Бьёт по запястью, но боль несильная, по сравнению с тем, как зудят под кожей вены. Недостаточно. Он делает ещё несколько ударов, всё быстрее и быстрее, запуская новую волну истерики. Глаза уже красные, нос припухший. На самом деле — красиво. Когда он снимает резинку, не получив нужного эффекта, подходит к зеркалу. Шварц всё это романтизирует. Наверное, ужасно, но помогает не относиться к происходящему слишком критично. И да, отчасти — красиво. Во всех этих слезах есть какая-то эстетика. Конечно, романтизация не решала всего. Нужна была боль. Физическая. Он в ней сейчас нуждался — как никогда за последние годы. Коротко поджав губы, Женя идёт в ванную. Быстро щёлкает замок. Он раздевается и забирается под душ. Включает холодную воду, совсем не трогает горячую. Сначала обливает ноги — ещё терпимо, но неприятно. Струя поднимается выше, и он сжимает челюсть, шипя сквозь зубы. Как там в «Игре престолов»? «Мороз жжёт. Ничто не обжигает так, как холод»? Видимо, правда. Вода была ледяной — колола тело и жгла. Включить полностью горячую Женя не решился, но немного убавил холодную и открыл второй кран. Дождавшись, пока вода нагреется, начал снова с ног. Контраст ощущался как надо. На этот раз душ быстро поднялся до плеч, и Шварц выгибался, чувствуя боль. Такую нужную. Стало легче. Наверное. Мысли вновь полезли: обо всём, что произошло, почему он сейчас стоит вот так. И снова слёзы. Стыд за них. Стыд за себя — то любуется своей истерикой, то стыдится. Шварц вновь выключил горячую воду. Тихо вскрикнул, тут же прикусив нижнюю губу до металлического привкуса. Успокоившись, выкрутил оба крана до максимума и вышел из душа. Обтёрся полотенцем, оделся, взглянул в зеркало. Ничтожество. По щеке пришёлся тупой удар. Он дал бы пощёчину, но звук у неё звонкий — не хотелось, чтобы услышал Анар. Поэтому бил кулаком. Первый удар — слабый. Тогда он врезал ещё раз, так, что голова мотнулась, рот приоткрылся, а щёку обдало жаром. Вот то, что нужно. Такой мрази, как он. Всё же Шварц решил пока выйти из ванной. Кажется, все эмоции и мысли ему осталось просто прожить. И Жене, и Анару нравилось, что жили они в отдельных комнатах. Видели друг друга, только когда захотят, не мешались, могли делать, что угодно, личное пространство было, и спать на большой кровати одному явно удобнее. В такие моменты тоже помогало. Женя ушёл к себе, садясь на кровать и просто стараясь обдумать всё. Тишина давила, но помогала мыслям быть, не было отвлекающего шума. Дверь тихонько открылась. Шварц одним движением провёл ладонями по лицу, так, что возникало ощущение, словно он просто глаза потирает, от усталости, может. А он постарался стереть остатки слёз. Анар входит в комнату и останавливается. — Жень? — Что такое? Шварц смотрит на него ласково, мягко. И из-за актёрского мастерства тут не может быть и речи о типичном книжном «он всё равно увидел, как плохо его партнёру». Не видел. — Не хочешь, может, фильм какой посмотреть? Он задумался. С одной стороны, это бы отвлекло, но нужно ли ему отвлекаться? Да и чувствовал он себя странно. — Не думаю, —Халилов кивнул и уже развернулся к двери, как послышалось сразу же, — стой. Останься. Анар посмотрел на него, выгнув бровь: — В смысле? Женя чуть поджал губы и жестом поманил парня к себе. Халилов сел на кровать, и Шварц развернулся к нему спиной, просто облокачиваясь на его плечо. Анар лишь улыбнулся: никогда Женя не скажет, если ему нужно что-нибудь такое. Развернувшись удобнее, он устраивает парня на своей груди, тут же обвивая руками талию. Спрашивать, случилось ли что-то, бесполезно. Уже проходили: Шварц в ответ только агрессирует. Так что без лишних слов они продолжают вот так сидеть. Когда стало скучно просто обниматься, Халилов аккуратно достал из кармана телефон. Вернув руку перед Жениными глазами, разблокировывает прямо при нём и входит в Пинтерест. Пару кнопок — и открывается доска «funny animals». Анар кликает по первой фотке котёнка: маленького, кажущимся местами лысым, потому что мокрый, и каким-то шокированном и взбудораженным. — Это ты. — Охренел, рыбка моя? Передразнивает привычное обращение Шварц и тут же берёт телефон в руки, листая рекомендованные фото под этим пином. Ничего такого не находя, залезает на поисковую страницу, вводит «мемные коричневые коты». Но мемных всё не попадается — красивые при каждом кадре, милые. Даже в виде кота Халилов на всех фотках — бог. Наконец находится то, что нужно: — Это ты. В верхней части экрана красуется котик, близко сфотканный снизу. Глаза у него подмигивающие, но из-за кадра ощущение, что он то ли напился, то ли просто дебильчик такой. Анар смеётся. Даже не вынимая из чужих рук телефон, открывает вновь доску. — А это мы. И показывает картинку, где черный кот словно целует в щёчку довольного рыжего. Шварц поворачивается к нему лицом и у него расплывается такая же довольная, абсолютно кошачья улыбка: — Мы, конечно. Халилов улыбается широко, отбросив мобильник. Взяв одной рукой родное лицо, начинает осыпать щёки поцелуями, а Женя только улыбается, принимая. И так ему хорошо. И боль уже не нужна. Анар успокоит, приласкает, будет рядом и лишнего именно сейчас не скажет. Что-нибудь лишнее спиздануть он мог, но не сейчас. Хороший. Идеальный. Родной. Истерика, наконец, проходит окончательно.