Во славу политики прогресса

Танцуют и переливаются ленивые языки жидкого света. Изгибаются, рождая и тут же поглощая крошечные искры. Ручное пекло. Энтропия, сказал Виктор и опустил — в изодранные ладони — детали своего прошлого. Начиналось все не так уж и плохо, если слово «плохо» вообще применимо к медленному угасанию тела. Помощь приходила в виде аккуратных блистеров с таблетками, которые нужно было принимать строго по расписанию. Белое безвкусие сулило облегчение и поначалу даже сдерживало обещание. Дни стали терпимее, ночи — чуть спокойнее. Потом начались обезболивающие, те, что отпускались по особому рецепту с предупреждениями о побочных эффектах, которые Виктор прочитал с отстраненным любопытством, словно касалось кого-то другого. Помогали ли они? Пожалуй. Изматывающая боль, что гнездилась глубоко в суставах и в искалеченных тканях, отступала, позволяя дышать, думать и работать. А потом возвращалась, с каждым разом будто бы сильнее, наглея и требуя больше внимания. Было ли больно? Еще как. Боль просыпалась вместе с ломотой в конечностях. Она сопровождала каждое движение. Иногда была острой раскаленной иглой, впивающейся в нервы. Иногда — высасывающим силы превращением тела в свинцовую оболочку. Ночи становились пыткой. Виктор ворочался, пытаясь найти положение, в котором боль отпустит мертвую хватку. Тщетно. Она преследовала во сне, являясь в виде кошмарных образов ломающихся механизмов и ржавеющих деталей собственного тела. Спасало теплое присутствие рядом. Когда рука Джейса случайно касалась его плеча или спины, когда ровное дыхание нарушало гнетущую тишину комнаты, тепло просачивалось и приносило драгоценное ощущение покоя. Виктор не всегда мог это выразить, но живое и дышащее тепло рядом было единственным, что иногда могло приглушить внутренний крик. И когда он проваливался в беспокойный сон, он инстинктивно придвигался ближе, ища утешение и молчаливую поддержку в простом физическом присутствии. В одну из таких ночей, когда очередной приступ боли скрутил так, что потемнело в глазах, а привычные таблетки уже не приносили даже минутного облегчения, Виктор впервые попросил что-то посильнее. Врач посмотрел без удивления. Новый рецепт, новый флакон. И снова временная передышка, купленная ценой все большей зависимости. Цикл замкнулся. Джейс всеми силами старался этот круг разорвать. Виктор видел в ореховых глазах отчаяние, когда резкое пробуждение становилось следствием внезапного кашля. Видел, как Джейс часами просиживал над медицинскими трактатами и новейшими исследованиями. Слышал его срывающиеся, полные тревоги уговоры попробовать новые методы и не сдаваться перед лицом болезни. Дурацкое направление на физиопроцедуры. Пустая бумажка. Бессмысленная трата чернил. Виктор тогда лишь вежливо сказал, что подумает, уже зная, что предложением никогда не воспользуется. Листок так и остался лежать на покрытом толстым слоем пыли ящике. Джейс, видимо, не заметил, когда они уходили. Идея, та самая, что теперь пульсирует в сознании, появилась незадолго до того, как Джейс нашел его тогда. Там, на краю. Оттуда с высоты открывался вид на клубящуюся серую дымку, вечно висящую над Зауном. Еще одна причина, по которой Виктор возвращался в старую лабораторию. Посмотреть вдаль, на едва различимые очертания крыш, на змеящиеся ленты улиц. Кажется, если сделать шаг, можно нырнуть в серую бездну и раствориться в ней, стать ее частью. Виктор стоял близко к краю, за которым или забвение, или… что-то другое. Сама близость к пустоте давала извращенное чувство контроля. Когда Виктор, забыв о времени, смотрел на родной город, это и случилось. Джейс появился бесшумно. Виктор не услышал шагов на скрипучих половицах чердака. Пришел в себя, только когда различил вопрос. А потом Джейс обнял его. Руки, сильные, уверенные, обхватили со спины, прижали к крепкому живому телу. Подбородок опустился на плечо, теплый воздух коснулся уха. Сердце, и так работающее с перебоями, замерло, а потом пустилось вскачь. Жар обжег там, где уже давно поселился холод. И сквозь — острое осознание контраста. Сила и слабость. Здоровье и болезнь. Свет Пилтовера, который Джейс нес в себе, и мрак Зауна, в который Виктор так пристально всматривался. Джейс держал крепко, почти отчаянно. А Виктор продолжать смотреть на туман Зауна. Да, идея появилась тогда. В тот самый момент. Не прыжок в пустоту, а шаг в неизведанное. Не конец, а новое, пусть и пугающее начало. Если судьба несправедлива, ее можно переписать. Собственными руками. С помощью знаний, которые лежат за гранью дозволенного. Джейс бы не одобрил, но понял. Сначала было непонятно, даже странно. Укоренившаяся рутина давала трещину. Каждое второе утро повторялся один и тот же спектакль, разыгрываемый для одного, самого важного зрителя. Виктор махал рукой на прощание, доходил до угла, за которым находилась дорога к больнице, а потом, когда фигура Джейса скрывалась, разворачивался. Сердце колотилось немного быстрее, не от физической нагрузки, а от маленькой, но такой значимой лжи. Он возвращался домой, в их ставшую общей квартиру, которая теперь казалась слишком тихой без Джейса. Быстро, почти лихорадочно Виктор облачался в неприметную темную одежду — потертые штаны и старую куртку с капюшоном. В Зауне не предпочитали выделяться. Чистая одежда привлекала ненужное внимание, а внимание было последним, чего Виктор искал. Затем шел к границе. С каждым шагом вниз воздух становился гуще, насыщеннее химическими испарениями и запахом сырости. Впервые оказавшись в Зауне спустя столько лет, Виктор ощутил странную смесь отторжения и болезненного узнавания. Это был не тот Заун его туманных детских воспоминаний. Он изменился, или, может, Виктор изменился сам и теперь видел город другими глазами. Серые, многоярусные строения громоздились друг на друге в отчаянной попытке дотянуться до недостижимого пилтоверского солнца. Трубы чадили, выбрасывая в и без того отравленный воздух клубы ядовитого дыма. Отблески сварки выхватывали из полумрака угрюмые лица прохожих. Странность. Вот первое слово, которое пришло Виктору на ум. Все было знакомо и чуждо. Знакомы были запахи, звуки — далекий скрежет металла, кашель. Но люди… казались другими. Или, может, среди них появились те, кого он раньше не замечал, или кого здесь просто не было. Мимолетные наблюдения. Фигуры, державшиеся особняком. Их одежда отличалась кроем и качеством ткани. Походка — более уверенная, военная выправка, плохо скрываемая под маской безразличия. Они не суетились и не попрошайничали. Поначалу Виктор не придавал этому значения, списывая на паранойю. Но с каждым новым визитом этих странных фигур становилось все больше. Они не были заунитами. И уж точно не пилтоверцами. Акцент, когда ему случалось расслышать обрывки фраз, был чужим и резким. Однажды он увидел знакомый символ, наспех вытатуированный на предплечье одного из людей, мелькнувший из-под засученного рукава. В другой — характерный изгиб рукояти кинжала, небрежно заткнутого за пояс. Их манера держаться, молчаливая, но ощутимая сплоченность и присутствие в ключевых точках. Предположения Медарды можно было подтверждать янтарными глазами. Впервые, совершая одну из таких вылазок, Виктор не решился спускаться дальше Антресольного уровня. Самый верхний ярус в иерархии Зауна, ближайший к Пилтоверу, был своего рода пограничной зоной, плавильным котлом, где относительная цивилизация еще пыталась бороться с подступающим хаосом глубин. Виктор прошелся мимо мерцающих, кое-где потрескивающих иллюминаций электрических ламп — явный признак влияния Верхнего города. Непозволительная роскошь в виде городского электроснабжения едва ли достигала несколько кварталов, что уж говорить о тех же стиральных машинах, которые были в каждой пилтоверской квартире. Шум стоял невообразимый: грохот каких-то механизмов из ближайших мастерских, выкрики торговцев, зазывающих в свои сомнительные лавочки. Глядя на нагромождение построек, которые держались на одном честном слове, Виктор зацепился за мысль. Где-то на окраине верхнего уровня должен был находиться уголок, где прошло его детство. Он мог бы даже попытаться его найти, но Виктор тут же отбросил идею. Во-первых, он даже не помнит точного расположения. Слишком много воды утекло с тех пор. Во-вторых, даже если бы он и помнил, Заун постоянно менялся и перестраивался. Шансов найти было ничтожно мало. Да и зачем? Даже здесь, на Антресольном уровне, Виктор приметил парочку граждан Пилтовера. Их выдавала не столько одежда — они явно постарались слиться с толпой, нацепив что-то темное и потертое, — сколько манера держаться, нервные взгляды и плохо скрытое возбуждение. Очевидно, пришли сюда насладиться не совсем легальными предложениями и всем тем нерафинированным искусством Нижнего города, о котором в Пилтовере шептались с содроганием и тайным любопытством. Люди искали дешевых развлечений, запретных удовольствий или просто острых ощущений, которых так не хватало в стерильном благополучии Пилтовера. Виктор проводил верхних горожан безразличным взглядом. Он медленно брел по узким замусоренным улочкам, опираясь на костыль, которая могла бы служить своеобразной маскировкой — в Зауне калеки и больные были обычным явлением. Увы, идеальность конструкции выдавала. Ортез так вообще. Виктор не спешил, оценивал обстановку, привыкал к атмосфере, к постоянному ощущению скрытой угрозы. Собирал информацию, готовый в следующий раз сделать шаг глубже. Утренняя рутина лжи стала привычной. Прощание с Джейсом, короткий кивок. Затем — быстрый разворот, возвращение в их опустевшую квартиру, смена одежды. И снова спуск. На четвертый раз Антресольный уровень остался позади. Виктор шел к Линиям. Так местные называли этот запутанный лабиринт узких грязных улочек, забитых торговыми рядами, сомнительными лавками и входами в еще более сомнительные заведения. Здесь располагался главный рынок Зауна. Аромат жареного мяса неизвестного происхождения, дешевого алкоголя и немытых тел. Бордели с зазывно неоновыми вывесками соседствовали с шумными барами, откуда доносились пьяные выкрики. Между ними теснились бесчисленные лавки, предлагавшие все, что только можно было украсть, собрать из мусора или произвести в подпольных мастерских: ржавые инструменты, самопальные лекарства с пугающими этикетками, одежду, снятую с мертвецов. Виктор плотнее натянул капюшон. Во время пятой вылазки Виктор присмотрел неприметную дверь без вывески, зажатую между обшарпанной стеной какого-то склада и входом в особенно злачный на вид бар, откуда несло перегаром. Он прошел мимо неприметного входа, занавешенного грязной тканью. Отметил детали: трещину на косяке, свежую царапину на металлической обшивке, пару подозрительных личностей, куривших неподалеку и провожавших его тяжелыми взглядами. Сделав небольшой крюк по рыночной площади, где торговали всем — от запчастей до подозрительно выглядящих продуктов питания, — вернулся и прошел мимо во второй раз. На третий раз, когда он снова замедлил шаг у того же входа, его окликнули. — Если пришел за товаром, не стой на сквозняке. Если праздно шатаешься — иди своей дорогой. Виктор остановился. Голос донесся со стороны той самой двери. Из темного проема на него смотрел мужчина. Он был худ, но не изможденно. Одна половина лица была покрыта старыми стянутыми шрамами, то ли от ожогов, то ли от какой-то дряни, из-за чего один глаз казался неестественным. Несмотря на обезображенное лицо и очевидно непростую жизнь, мужчина держался на удивление прямо. Он смерил Виктора оценивающим взглядом с ног до головы, задержавшись на ортезе. Капюшон все еще скрывал большую часть лица Виктора. — Товар? Мужчина прищурился. — Так ты свой, — он прислонил пальцы к виску. — Первый раз здесь, да? В Линиях-то? Ищешь что-то, что наверху не продают? Виктор почувствовал, как внутри сжались органы. — Мне нужно… нечто особенное. Для работы. Мужчина кивнул. — Значит, по адресу, — и откинул край занавески чуть шире, приглашая войти. — Заходи, поговорим. Виктор шагнул. Помещение оказалось маленьким и душным, едва освещенным одной тусклой мигающей лампой под потолком. Вдоль одной стены тянулись грубо сколоченные полки, заставленные жестяными коробками, туго перевязанными свертками и непонятными приспособлениями. Посреди комнаты стоял шаткий стол и два стула, один из которых был явно чинен-перечинен. Виктор сделал глубокий вдох, втягивая в легкие специфический запах. Продавец, чье имя Виктор так и не узнал — честно говоря, и не стремился, — жестом указал на один из шатких стульев. Сам он остался стоять, прислонившись к стене рядом с полками. Здоровый глаз внимательно прошелся по сложному механизму ортеза и рукоятке костыля. — Любопытная конструкция, — он кивнул на ногу. — И палочка твоя. Искусная работа. Нечасто встретишь такое в стоках. Виктор внутренне напрягся. Вопрос был ожидаем, но все равно неприятен. — Нашел. Пилтоверцы многое выбрасывают. Я лишь адаптировал под свои нужды, — Виктор склонил голову. — Работа у меня такая, требует необычных решений. Но иногда возникают… ограничения. Мужчина выглядел полностью убежденным и не стал допытываться дальше. История о найденном или «конфискованном» добре была достаточно распространенной еще во времена, когда Виктор жил в Зауне. — Ограничения, значит, — мужчина отошел от стены и подошел к одной из полок. Покопавшись среди склянок и коробок, он извлек плотно закрытый деревянный ящичек, отделанный потускневшим металлом. Поставив его на стол перед Виктором, он с заметным усилием откинул крышку. На подкладке из потертого бархата лежало несколько небольших, герметично запечатанных стеклянных ампул. В каждой из них плескалась маслянистая жидкость. — У всех нас есть ограничения. Кто-то пытается их обойти, кто-то — сломать. А кто-то принимает. Ты, я смотрю, не из последних. — Сколько? Мужчина назвал сумму, от которой у обычного заунита перехватило бы дыхание. Виктор положил монеты на стол. Продавец пересчитал их, что было странным. Виктор осторожно взял протянутую ампулу. Стекло было холодным, внутри бился пойманный огонек. — Если понадобится еще, ты знаешь, где меня найти, — сказал мужчина без всякого выражения. — Но не светись здесь без нужды. Виктор спрятал ампулу в карман куртки и вышел из каморки обратно на шумную улицу Линий. Да, Виктор опустил многие детали своего прошлого, когда рассказывал о нем Джейсу. Ситуация отлично напомнила те времена. Тем утром он сказал, что после смерти родителей оказался под патронажем одного мелкого торговца в Зауне, который дал ему крышу над головой и какую-никакую работу. Не сказал только, каким именно «товаром» торговал этот его благодетель. Маленькому Виктору, потерявшему родителей и оставшемуся совершенно одному в мире Нижнего города, не оставалось ничего другого, кроме как принять искалеченную судьбу, что ему предложили. Лавка была заполнена склянками с едкими жидкостями, порошками неизвестного происхождения, компонентами для взрывчатки и ядов. И мерцанием. Виктор был сообразителен и быстро учился. Его учитель, хоть и был нелюдим, все же разглядел в мальчишке не только дешевую рабочую силу, но и пытливый ум. Видя его потенциал, начал поручать ему смешивание некоторых «простых» составов и сортировку компонентов. Отсюда и были практические познания в химии. Виктор научился различать вещества по запаху и цвету, понимать их свойства и реакции, обращаться с опасными реагентами. Например, то же мерцание имело множество модификаций. На Антресольном уровне в основном можно было найти более легкий разбавленный вариант с мягким розоватым оттенком — таким баловались в Пилтовере. Он вызывал легкое головокружение, обострял чувства, но не влиял на когнитивные функции. Относительно безобидный вариант производил и его наставник. В Линиях мерцание имело насыщенный фиолетовый цвет. Природное стремление к механизмам, к пониманию того, как все устроено, получало развитие в редкие свободные часы, когда из мусора и обломков Виктор пытался собрать что-то работающее — простенькую игрушку, замысловатую замычку, что угодно, что подчинялось логике и точности, в отличие от хаотичного и непредсказуемого мира химии. В безмолвных механизмах он находил красоту, которой так не хватало в собственной жизни. Хозяин лавки не запрещал, иногда даже подбрасывал Виктору сломанные диковины, принесенные кем-то из клиентов в уплату. Сейчас, держа в кармане ампулу со светящейся лиловой жидкостью, Виктор чувствовал горький привкус дежавю. Цикл замкнулся. Поднявшись с глубин Линий на Антресольный уровень, Виктор ощутил едва заметное облегчение. Он нашел укромный темный угол в одном из заброшенных переходов. В относительной безопасности открутил рукоятку костыля. Внутри было небольшое отделение, которое он случайно нашел, разбираясь в использованных Джейсом принципах механизмов. Ампула идеально вошла в углубление. Был уже вечер. Заходящее солнце окрашивало небо над Пилтовером в багровые и золотые тона. Мост в этот час выглядел особенно красиво. Силуэты пилтоверских башен на фоне заката казались почти нереальными. Внизу уже зажигались тусклые огни Зауна. Джейс уже должен быть дома. Виктор заранее попросил его не встречать и не ждать. Он сжал костыль. Вечерний ветер, поднимающийся из каньонов Зауна, был прохладным. Виктор не знал, когда именно решится использовать то, что теперь было так близко. Дверь их квартиры открылась почти бесшумно. Джейс сидел за столом на кухне, но при звуке открывающейся двери тут же вскочил. В его глазах мелькнула тревога, смешанная с облегчением. — Ты поздно. Как все прошло? Джейс взял со стола стакан с водой, протянул Виктору. — Нормально, — все, что он смог выдавить из себя. Взгляд Джейса был невыносим. Заперев за собой дверь ванной, Виктор прислонился к ней спиной, тяжело дыша. Руки слегка дрожали, когда он откручивал костыль. Виктор достал ампулу и долго разглядывал ее, поворачивая в пальцах. Нужно было подумать, как лучше вводить… Стало противно. Виктор снова спрятал ампулу. Через несколько дней, когда боль стала особенно невыносимой и даже привычная работа в лаборатории с Джейсом не приносила удовольствия, а лишь раздражала своей медлительностью, Виктор купил несколько стерильных шприцев разного объема. Сегодня был день физиопроцедур, Джейс в Академии, а значит ждать его раньше вечера не стоило. Виктор сел на край кровати и вскрыл упаковку со шприцами. Выбрал средний. Ампула оказалась в зажатых пальцах, и несколько минут Виктор держал ее в руках. В шприц аккуратно вошло небольшое количество. В любом случае дозировка точно была больше, чем в таблетках, которые давно престали работать. Только сейчас Виктор подумал, что в Заун его привела банальная зависимость от препаратов, содержащих мерцание в качестве болеутоляющего действия. Виктор расстегнул ортез, снял конструкцию и спустил штаны. Кожа была бледной с сетью проступающих вен. Виктор зажмурился, сделал глубокий вдох. Приставил иглу к коже и плавно ввел в мышцу. Нажал на поршень, и фиолетовая жидкость начала поступать в тело. Сначала не было ничего. Ни боли, ни облегчения. Виктор уже начал думать, что все было напрасно. Купил какую-то бесполезную подделку, а теперь надеется на чудо. А потом все изменилось. Сначала — легкое тепло, зародившееся глубоко в мышцах бедра. Оно медленно расходилось, как круги по воде, становясь все интенсивнее. Тепло сменилось ощущением покалывания. Пришло чувство легкости, невесомости в больной конечности. Виктор затаил дыхание, не веря своим ощущениям. Осторожно пошевелил ногой. Движение далось на удивление легко. Он медленно встал на ноги, все еще опираясь на костыль. И снова удивительное ощущение. Правая нога почти не беспокоила. Виктор сделал несколько шагов по комнате, сначала неуверенно, потом смелее. Он почти забыл, каково это — двигаться без боли. На глаза навернулись слезы. Облегчение, пришедшее после первой инъекции, было подобно глотку свежего воздуха после долгого удушья. Виктор не заигрывал с новым союзником, использовал мерцание раз в неделю, строго отмеренной дозой и только тогда, когда боль начинала мешать не только работе, но и простому существованию. Правая нога теперь подчинялась лучше и позволяла двигаться без привычного дискомфорта. Иногда Виктор даже не пользовался костылем, когда цель не требовала больших передвижений. Джейс, конечно, заметил перемены. И радовался, будучи обманутым. Виктор настолько привык к еженедельному ритуалу — уединение, шприц, короткий укол и последующее блаженное спасение, — что почти перестал замечать, как драгоценная жидкость убывает. Когда очередная неделя подошла к концу, и боль в ноге снова начала напоминать о себе с нарастающей силой, Виктор открутил рукоятку костыля, ожидая увидеть привычное фиолетовое свечение, но вместо этого его встретила почти пустая ампула. На дне оставалось лишь несколько капель жидкости. Виктор вытряхнул последние капли в шприц. Этой дозы было ничтожно мало, едва ли хватит, чтобы притупить боль. Несколько дней Виктор боролся с возвращающейся болью и нарастающей паникой. Попросил врача увеличить дозы приемлемых в Пилтовере обезболивающих на основе мерцания, но врач вежливо отказал. Сосредоточиться на сложных расчетах или тонкой сборке механизмов, когда каждый нерв в ноге кричит от боли, было практически невозможно. Однажды Виктор резко проснулся, почувствовав ломоту во всем теле. Джейс, утомленный долгим днем в лаборатории, мирно, как казалось Виктору, спал на своей половине. Широкая смуглая рука лежала на животе Виктора. Мышцы свело судорогой. Виктор стиснул зубы, пытаясь не застонать и не разбудить Джейса. Виктор поднял руку Талиса и аккуратно переложил ее на покрывало, выбрался из-под одеяла. На лбу выступил холодный пот. Он дошел до ванной комнаты, едва не упав по пути. Заперев за собой дверь, он прислонился к холодной плитке. Виктор согнулся пополам, зажал рот рукой. Казалось, он вот-вот выплюнет легкие наружу. Начало трясти. Сначала мелко, потом неконтролируемой дрожью, от которой стали стучать зубы. Виктор рухнул на холодный пол, не в силах больше стоять. Тело перестало слушаться. Оно корчилось, извивалось, пыталось избавиться от внутренней пытки. В ушах стоял гул, смешанный с воем, который, как он с ужасом понял, вырывался из его собственного горла, несмотря на все попытки сдержаться. — Виктор? Виктор замер. Он не мог ответить, не мог позволить Джейсу увидеть его таким. С нечеловеческим усилием он подавил очередной стон, зажал рот рукой, молясь, чтобы Джейс ушел. На следующий день Виктор вернулся в Заун. Знакомый маршрут: тихие улочки Пилтовера, спуск в зловонные глубины Зауна. На этот раз не было ни колебаний, ни исследовательской любознательности. Виктор быстро нашел ту самую неприметную каморку с грязной занавесью на входе. Мужчина со шрамами сидел на шатком стуле, перебирая какие-то мелкие детали, и поднял единственный здоровый глаз, когда Виктор, откинув ткань, шагнул в душное помещение. — Вернулся. Я уж думал, нашел себе другое развлечение. Виктор не стал тратить время на пустые разговоры. Боль пульсировала в ноге, отвлекая. — Мне нужно еще, — Виктор положил на стол несколько монет — на этот раз больше, чем в прошлый. — Эта штука затягивает, — произнес мужчина без тени сочувствия. — И цена, знаешь ли, имеет свойство расти, когда спрос становится… настойчивее. Он подошел к полкам и снова достал тот самый деревянный ящичек. Внутри, на темном бархате, лежало несколько ампул с фиолетовым, пульсирующим свечением. Их было больше, чем в прошлый раз. — Для постоянного клиента, так сказать, — мужчина взял несколько ампул и положил их на стол рядом с монетами. — Хватит на подольше. Если, конечно, не начнешь увеличивать дозу. А ты начнешь. Все начинают. В груди боролись отвращение к самому себе и животная жажда облегчения. Виктор молча сгреб ампулы со стола. Монеты остались лежать на столе. Мужчина со шрамами даже не взглянул на них. — Я же сказал, цена поднялась. Виктор непонимающе моргнул. Обернулся. — Что вы?.. — Ты ведь бываешь в Пилтовере? Сердце пропустило удар. Виктор отступил на шаг, глубже надвинул капюшон на лицо. — Я заунит. — Не будем играть в игры, — отрезал мужчина. — Твой костыль. Адаптировал, говоришь? — единственный видимый глаз сверкнул в полумраке. — Даже герб на рукоятке? Тоже нашел и адаптировал? Дом Талис, если не ошибаюсь. Редкая вещица для жителя стоков, не находишь, Виктор? Дыхание оборвалось на полувдохе. Имя, произнесенное низким хриплым голосом в затхлой атмосфере, стало чем-то вроде ледяного разряда, прошедшего по позвоночнику и парализовавшего на мгновение все мышцы. Холод, не имеющий ничего общего с промозглой сыростью, сковал иглами по венам. Герб — это одно. Можно было списать на случайность, на кражу, на находку. Но чтобы кто-то в Зауне связал этот герб с конкретным именем… его именем? Может, кто-то выследил из Верхнего города? Кто-то из тех, кто знал о тайных визитах сюда? Но кто? И зачем выдавать его этому торговцу? Сердце, только что отчаянно колотившееся от предвкушения, вовсе остановилось. Кровь отхлынула от лица, оставив кожу мертвенно-бледной под капюшоном, а затем так же стремительно бросилась обратно, опаляя щеки жаром. — Ты недооцениваешь память Зауна, Виктор. Поверь, мы знаем, как выглядит наш выходец, который умудрился пробиться в сияющую Академию. И знаем, когда он возвращается домой, пусть и ненадолго. Взгляд Виктора метнулся к выходу. В тот же миг он услышал тяжелые шаги. В дверях образовалась массивная фигура, скрытая под грубым плащом. Виктор даже не разобрал, мужчина это был или женщина, но одно было ясно — путь к отступлению отрезан. — Не волнуйся, — обманчиво мягко продолжил торговец, приближаясь к Виктору. — Мне не нужны секреты Совета или чертежи ваших игрушек. Всего лишь некоторая… общая информация. Виктор молчал, лихорадочно соображая. Выбора не было. Ампулы обещали избавление от боли. — Что… что именно вас интересует? Мужчина удовлетворенно кивнул. — Как часто меняется стража у кварталов, ведущих в центральные районы? Виктор нахмурился. Вопрос был странными, слишком общим и в то же время с каким-то подспудным смыслом, который он не мог уловить. — Я… не слежу за стражей, — выдавил он. — Я ученый, а не шпион. Мужчина хмыкнул. — Ученым тоже полезно быть наблюдательными. Итак, стража. Есть ли какие-то часы, когда их бдительность падает? Во время пересменки или, может, ночью? Виктор судорожно сглотнул. — Наверное… во время пересменки. Как и везде. Обычно это раннее утро. Но я не… — он искоса глянул на выход. Фигура не шелохнулась. — А что насчет общественных зданий? Служебные входы, пути для доставки припасов? Может, какие-то задние дворы, менее охраняемые? — Я не знаю таких деталей, — честно ответил Виктор. — Жаль, — мужчина не выглядел расстроенным. — На сегодня, пожалуй, хватит, — фигура в дверях чуть отодвинулась, освобождая проход. — Могу я… идти? — Конечно, — мужчина снова облокотился на прилавок. — До свидания, Виктор. Слова эхом отдавались в черепе, когда Виктор, развернувшись на пятках, вылетел из помещения. Костыль стучал по неровной брусчатке Зауна с отчаянной частотой. Виктор ожидал, что массивная фигура, преградившая ему выход, или сам торговец с его пугающим глазом вот-вот схватят за шиворот. Паранойя, усиленная болью и страхом разоблачения, гнала вперед. Нога, закованная в ортез, соскользнула. Виктор потерял равновесие, костыль вылетел из руки. Он рухнул на колени, сдирая кожу, едва успев выставить руки, чтобы не разбить лицо о грязные камни. Острая боль пронзила правую ногу, вырывая из груди сдавленный стон. На мгновение мир померк от боли. Одна ампула, прямо сейчас. И боль отступит, и он сможет спокойно, не привлекая внимания, добраться до Антресольного уровня, а затем и до квартиры в Пилтовере. Но шприцов с собой не было. Глупость. Непредусмотрительность. Виктор всегда вводил препарат в стенах помещения. Надо было начать носить с собой, хотя бы один на крайний случай. С трудом Виктор подполз к костылю. И заковылял к границе между двумя городами. Чистые, освещенные улицы казались другой планетой после смрадных глубин Зауна. Виктор практически ввалился в квартиру, захлопнув за собой дверь. Руки дрожали так, что он едва попал ключом в скважину. Спотыкаясь, Виктор бросился в ванную. Пальцы непослушно дрожали, когда он доставал шприц и одну из ампул. Маслянитсая жидкость торопливо вошла в шприц, постукивание ногтя по цилиндру выгнали пузырьки воздуха. Опустив штаны, насколько позволял надетый поверх ткани ортез, Виктор нащупал привычное место на бедре. Игла вошла легко и безболезненно на фоне агонии. Виктор с уродливым наслаждением и отвращением нажал на поршень. Кожа вокруг места укола мгновенно потемнела, приобретая нездоровый синюшно-фиолетовый оттенок. По венам начали расползаться темные неровные линии, похожие на трупные пятна. Виктор выдернул иглу и бросил шприц в раковину. Он тяжело опустился на пол, прикрыв глаза. Дыхание выровнялось. Мир перестал быть враждебным. Мерцание принесло с собой не только облегчение от физической боли, но и отупляющее безразличие. Фиолетовые разводы на своей ноге Виктор назвал бы не более чем абстрактным узором. Ну, узнали, и что с того? Да, торговец назвал его по имени. Да, он задавал вопросы о Пилтовере. Но что это меняло по существу? Два города были связаны тысячами невидимых нитей, и люди пересекали границу в обоих направлениях, ведомые нуждой, пороком или любопытством. С такой же вероятностью можно было выловить любого пилтоверца на верхнем уровне и выпытать у него ту же самую информацию. Маршруты стражи? Расположение служебных входов? Заброшенные коммуникации? Любой наблюдательный житель Пилтовера мог бы рассказать то же самое, а то и больше. Он не выдал никаких государственных тайн. Не раскрыл секретов Совета. Ничего, что могло бы реально навредить Пилтоверу. Торговец запугивал, набивал цену, пытался показать свою осведомленность. Обычная тактика для дельца из трущоб. Имя… ну, имя. Возможно, кто-то из старых заунских знакомых узнал его. Мало ли их было, этих лиц из прошлого, стертых временем и расстоянием. Виктор встал, чувствуя себя значительно лучше. Нога почти не болела, движения стали более уверенными. Неважно, он сможет работать. Сможет продолжать свои исследования, попытки превзойти пределы человеческого тела и избавиться от его хрупкости. Так думал Виктор, убаюканный химическим спокойствием мерцания, еще несколько дней. И убеждал себя, что его маленькая тайна, даже будучи раскрытой, не несет серьезных последствий. Мерцание требовало все больших доз, а короткие периоды просветления сменялись все более тяжелыми отходняками. И в один из таких дней, когда голова раскалывалась с такой силой, что казалось, череп треснет, а обычные пилтоверские анальгетики были бессильны, Виктора снова потянуло вниз. В этот раз он предусмотрительно взял с собой сменную одежду. Сказал Джейсу, что нужна была для процедур. Поэтому через непродолжительное время — возвращение обратно домой занимало немало — Виктор переоделся в подсобке давно опустевшего магазина на самой окраине Пилтовера. К тому же в куртке уже не было необходимости: на улице заметно потеплело. Виктора двигало не столько желание получить очередную порцию фиолетового яда, сколько отчаянная нужда в более специфических реактивах, чего требовала работа над контрмерой. Не над полным излечением — Виктор был достаточно реалистичен, чтобы понимать глубину падения и сложность задачи, — а хотя бы над чем-то, что могло бы смягчить ужасающие побочные эффекты мерцания. Ему нужен был его разум, острый и ясный, а не затуманенный или разрываемый на части болью. Ирония судьбы: искать лекарство от лекарства. Пытаться погасить один пожар, разжигая другой поменьше. Дрожащие руки — верный признак абстинентного синдрома — с трудом удерживали карандаш, но Виктор упрямо выводил на бумаге сложные химические формулы, перебирал известные ему стабилизаторы и нейтрализаторы. На бумаге все выглядело обманчиво просто. Цепочка реакций, предполагаемые активные вещества, расчетные дозировки. Теоретически формула имела право на жизнь. Проблема была в компонентах. Пилтоверские аптеки не могли предложить нужных. Некоторые были слишком редки, другие — строго контролировались, а третьи просто считались опасным мусором, который давно вывели из легального оборота в Верхнем городе. Головная боль пульсировала в висках с каждым шагом, отдавалась в больной ноге, заставляла морщиться и сильнее опираться на костыль. Нужно было найти реактивы и как можно скорее вернуться наверх. Замкнутый круг, из которого не было выхода. Несмотря на страх и неприязнь, Виктор не мог отрицать полезности того торговца. Возможно, у него имелись нужные компоненты. Цена, конечно, была бы высокой, и не только в монетах. Но сейчас, когда боль становилась почти нестерпимой, Виктор был готов рассмотреть любые варианты. Тяжело вздохнув, он повернул в сторону знакомого квартала, где в прошлый раз нашел то, что искал, и то, о чем предпочел бы забыть. Логика давала сбои. Мысль о том, что торговец, у которого он уже брал мерцание, знает его имя и расспрашивал о Пилтовере, не била тревогу. Шантаж? Попытка подобраться к Совету? К Джейсу?.. Обрывки вспыхивали и гасли, не успевая сложиться в стройную картину. Знакомая лавка. Виктор отодвинул просмоленную занавесь. Внутри пахло едкими химикатами, сыростью и сладостью, от чего подкатывала тошнота. — Какой сюрприз, — голос был с легкой хрипотцой, но без удивления. Виктор молча окинул взглядом полки. Колбы, мешочки с порошками, банки с вязкими жидкостями. Все это кружилось перед глазами и отказывалось складываться в осмысленный список. Виктор прикрыл глаза, пытаясь сосредоточиться. — Мне нужны некоторые реактивы. — Для чего же нашему пилтоверскому гостю снова понадобились мои скромные запасы? — протянул торговец, медленно подходя ближе. — Прошлая партия, я смотрю, пришлась по вкусу? Виктор напрягся. «Пилтоверский гость». Да, он помнил. — Это не имеет значения, — отрезал он чуть резче, чем следовало, и потер виски. Назвал компоненты и необходимый раствор. — Наивысшей очистки, если возможно. — Любопытный набор, — мужчина смерил Виктора долгим взглядом. — Похоже на попытку модифицировать что-то уже существующее. Верно? Виктор лишь свел брови. — Амбициозно. Пытаться улучшить то, что и так почти совершенно в своей разрушительной красоте, — мужчина остановился рядом так близко, что Виктор мог разглядеть тонкую сеточку роговицы больного глаза. — Многие пытались. Создавали… мутации. — Мутации? — Да, — торговец обошел Виктора. — Отклонения от первоначального замысла. Иногда они дают неожиданный результат. Чаще — просто нежизнеспособны. Организм отторгает их. Мутации редко выживают. Слишком хрупки перед лицом первозданной силы. Или слишком чужеродны. — Я должен попробовать, — твердо сказал Виктор, хотя внутри билось дурное предчувствие. — Я не могу… иначе. — Что ж, — мужчина развел руками. — Кто я такой, чтобы мешать прогрессу? — он вернулся к полкам и начал отмерять компоненты. Виктор начал было доставать монеты. Продавец жестом остановил его. — Деньги? Нет, — он усмехнулся, и Виктору стало не по себе. Будто до этого было «по себе». — Мне интересно посмотреть на результат. Пусть это будет платой. И сюрпризом, — мужчина подался вперед. — Ты любишь сюрпризы, Виктор? Виктор нахмурился. — Я… не уверен, что понимаю, — пробормотал он, уверенность испарилась. — Все ты понимаешь, — почти по-отечески произнес торговец и аккуратно собрал заказанные компоненты, упаковывая их в потертую бумагу. — Мне любопытно увидеть, на какой стороне ты окажешься, — он протянул Виктору сверток. Виктор сглотнул. — Я… покажу, — рука была ледяной. — Вот и славно, — торговец удовлетворенно кивнул, губы изогнулись в полуулыбке. — Мне всегда интересны результаты смелых начинаний. Виктор, не говоря больше ни слова, поспешил к выходу, отдергивая тяжелую занавесь. Свежий, если так можно было назвать воздух Линий, — ударил в лицо. Тяжелое дыхание сопровождало подъем по скрипучим металлическим ступеням на Антресольный уровень. Воздух оседал на легких маслянистой пленкой. Виктор почти достиг площадки, откуда уже виднелся силуэт моста, соединяющего Заун с манящим Пилтовером. Впереди — часы кропотливой работы, выверенные до микрограмма расчеты, риск и последующий триумф. Возможность предстоящего эксперимента отвлекла от вездесущей боли в изувеченном теле, от тремора в руках. Слабость Виктор презирал. Виктор сдавленно охнул, и его резко согнуло пополам. Он рухнул на колени, мышцы свело так, что он не мог ни разогнуться, ни даже как следует закричать — хрип вырывался из горла. Во рту появился отвратительный металлический привкус. Виктору показалось, что кости трещат, ломаются под внутренним напором. Он посмотрел на руки — обе тряслись частой дрожью. Волна тошноты подкатила к горлу. Сколько это продлится? Минуту? Десять? Вечность? Временная дисфункция. Химический дисбаланс. Он сможет это исправить. Обязан, мысленно приказал себе Виктор. Виктор попытался опереться на руки, чтобы хотя бы сесть, но тело снова пронзил разряд боли, на этот раз сосредоточившись в ногах. Они подкосились, и он снова ткнулся лицом в самый настил, вдыхая запах ржавчины и машинного масла. Металл поцарапал кожу, но мучение было почти желанным в отвлекающем своем свойстве. С нечеловеческим рывком, который мог бы сломать спину окончательно, Виктор перевернулся на бок и прислонился спиной к холодной, вибрирующей от работы нижних уровней стене. Изо рта вырвался кашель. Несколько алых капель испачкали рукав. Глубокий, судорожный вздох. Потом еще один. Виктор медленно поднял голову, посмотрел в сторону моста. Сделал шаг. Правая нога отмерила дистанцию с чуть скрипучим ритмом, живая плоть дрогнула от перенесенного спазма. Антресольный уровень тянулся бесконечной чередой ржавых платформ. Постепенно впереди начал вырисовываться исполинский силуэт. Не сами пролеты моста, а его заунские «корни» — вросшие в скальное основание города конструкции. Чем ближе Виктор подходил, тем грандиознее они казались. Сквозь ажурную, но невероятно прочную вязь перекрытий проглядывало вечно хмурое небо Зауна. Виктор замедлил шаг, переводя дыхание. До фактического подъема на сам мост оставалось еще метров четыреста. Он поднял голову, пытаясь разглядеть верхнюю часть строения. Поверхности самого моста он еще не видел — та была скрыта за поддерживающими ярусами и изгибом сооружения. Далеко за мостом поднимался столб дыма. Виктор слишком хорошо знал промышленные пейзажи, чтобы понять, что видел он не просто дымок от трубы фабрики или мастерской. Смог рвался вверх неровными клубящимися массами. Карман с реактивами стал вдруг непомерно тяжелым. Первая мысль — авария. Пилтовер при всей своей кичливой безупречности не был застрахован от катастроф. Прорыв паровой магистрали? Взрыв на каком-нибудь экспериментальном производстве? Но дым был слишком концентрированным. И слишком черным. Зрелище не походило на обычный промышленный пожар, где могли бы гореть химикаты, дающие цветное пламя. Здание? Квартал? Виктор прищурился, рассматривая детали, но расстояние было слишком велико, а нижние конструкции моста частично загораживали обзор. Видны были лишь верхушки ближайших гордых башен, и вот теперь — уродливый черный шрам, ползущий по небу. И тут пришло название. Ноксус. Империя давно пустила корни в Зауне, это не было секретом ни для кого, кто имел доступ к подковерными течениями городской политики. Заун сейчас был перевалочным пунктом и возможным источником пушечного мяса. Нападение? Виктор судорожно вспоминал последние дни, часы. Были ли какие-то признаки? Необычная активность? Никакой лихорадочной подготовки, никакой мобилизации, которая неизбежно предшествовала бы крупной военной операции, Виктор не замечал. Когда он шел за реактивами, он не видел ни спешных сборов, ни марширующих отрядов. Наоборот, в тех районах, где ноксианское влияние было особенно заметно, царила скорее обыденная рутина. Если бы Ноксус атаковал Пилтовер, Заун, как минимум его ноксианский контингент, был бы приведен в полную боевую готовность. Значит, причина крылась в чем-то другом. Внутренний взрыв? Неудавшейся эксперимент колоссальных масштабов? Или… все-таки зауниты? Какая-то отчаянная вылазка, вышедшая из-под контроля? Виктор отбросил наваждение о Ноксусе. Слишком много «но». Слишком тихо в Зауне для такого грандиозного события. Виктор подошел к последнему пролету лестницы, ведущей непосредственно на мостовую. Оставалось несколько шагов, и ботинок бы ступил на знакомый камень моста. Прорезая привычный гул, донесся яростный выкрик нецензурного заунского диалекта. — …твою мать, пилтошка сраный! — молодой женский голос оборвался на всхлипе. Виктор резко вскинул голову. Инстинкт, отточенный годами выживания в глубинах Зауна, кричал об опасности. Виктор выскочил на мост, тяжело дыша, и замер. Ближе к пилтоверской стороне, перегораживая проход, стояли миротворцы. Вооруженные перчатками. Оружие тускло отсвечивало металлом в мутной воде. Порождение их с Джейсом гениальности теперь было направлено на небольшую кучку заунитов. Человек пять-шесть, сгрудившихся у самого края дозволенной зоны, не решаясь сделать ни шагу вперед. Взгляд упал ниже. От линии, которую, видимо, миротворцы обозначили как предел, тянулась свежая прерывистая дорожка крови. Кричащей Виктор не видел — скорее всего была за спинами остальных. Один из миротворцев стоял впереди остальных. — Я предупредил. Голос был лишен каких-либо эмоций. Из кучки заунитов выступил жилистый мужчина с потертым мешком за спиной. — Какого хрена тут происходит? Мы должны были пересечь мост еще час назад! У нас… важная доставка! Вы не можете просто так все перекрыть! В нее-то за что?! Виктор присмотрелся. Доставка, конечно. Какая-нибудь контрабанда, мелкий, но рискованный бизнес, который всегда процветал на стыке двух городов. Некоторые жители Зауна жили такими доставками, рискуя свободой ради нескольких монет. Миротворец даже не удостоил ответом, лишь заметно повел плечом. — Мост закрыт, — процедил его напарник. — Любая попытка пройти на территорию Пилтовера будет расценена как акт агрессии. Возвращайтесь в Заун. Немедленно. — Нам нет дела до ваших проблем, нам пройти надо! Кровь на камне. Яростный, сдавленный мат из-за спин заунитов, готовых за гроши выполнять грязную работу для «чистого» Пилтовера. Черный дым, клубящийся над Верхним городом. И смертоносные перчатки, нацеленные на соотечественников. Виктор сглотнул. Что бы ни происходило в Пилтовере, оно уже перехлестывало через край, заливая грязью и кровью этот хрупкий переход между двумя городами. Виктор, почти не осознавая собственных движений, перехватил поудобнее костыль и ощутил привычное давление на подмышку и ноющую боль в правой ноге. Он глубоко, насколько позволяли больные легкие, вдохнул. Затем сделал шаг. Один-единственный шаг вперед, через невидимую черту, отделявшую зону отчаяния заунитов от зоны вооруженного пилтоверского «порядка». Мгновенная реакция. Внутренние механизмы перчатки коротко взвыли, синева на поверхности ярко вспыхнулаи, и конструкция с лязгом развернулась, нацеливаясь точно Виктору в грудь. — Стоять! Виктор остановился. Расстояние между ним и миротворцем было невелико — метров пятнадцать, не больше. Он поднял свободную правую руку ладонью вперед, старясь, чтобы жест выглядел как можно менее угрожающе. Ладонь заметно дрожала — проклятое мерцание проявилось на физическом уровне, или это нервное напряжение стремилось найти выход. — Мне нужно в Пилтовер. Я Виктор. Он надеялся, что имя и, возможно, нестандартная внешность — костыль и ортез — сыграют ему на руку. В конце концов его лицо мелькало в пилтоверских хрониках рядом с Джейсом. Пусть не так часто, как лицо самого Талиса, но все же… Миротворец не опустил оружия. — Виктор? — замешательство никак не сходилось с недоверием. — Партнер советника Талиса? Виктор кивнул и запоздало вспомнил, что последние несколько месяцев практически не появлялся на публике. Сначала — долгие недели в больничной палате. Потом — вынужденное затворничество дома, попытки восстановиться. И наконец погружение в работу. Все помнили другого Виктора: молодого ученого с тростью, не лезущим за острым словом в карман, когда речь заходила об ограниченности пилтоверской элиты. А не эту хромающую тень с костылем, ортезом, дрожащими руками и хриплым голосом наркомана из стоков. — Да, это я, — подтвердил Виктор, стараясь говорить четче. Миротворец несколько секунд молчал. — Не похож ты на Виктора, — наконец произнес он. — Тот Виктор был… другим. А ты больше смахиваешь на очередного отброса. Именем Совета, мост закрыт для всех заунитов. Приказ — стрелять на поражение при любой попытке прорыва, — он чуть качнул перчаткой, и синий огонек на груди Виктора стал ярче. — Так что разворачивайся, Виктор, — выплюнул имя миротворцев, — и убирайся подобру-поздорову, пока цел. Но отступать Виктор не собирался. Слишком многое было на кону. — Подождите, — сказал Виктор, делая еще один шаг вперед. Костыль скрипнул. Огонек нацеливания на его груди замигал. — Я сказал, назад! — рявкнул миротворец, и перчатка загудела, набирая заряд. — Хочешь составить компанию той крикливой девке? — Это оружие… — Виктор смотрел прямо на массивную перчатку, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся мысли. — Чтобы активировать его полную мощь, нужно знать последовательность. Мы с Джейсом заложили… сложную систему калибровок. Нужно знать принципы, чтобы запустить правильный протокол для… для… Он запнулся. Перед глазами вдруг все подернулось рябью. Ключевое слово, описывающее специфическую настройку энергетического потока, крутилось на языке, но никак не хотело оформляться в звук. Виктор почти ухватил его, но оно ускользнуло, дразня своей недоступностью. Пальцы левой руки, сжимавшие костыль, свело судорогой. Горло сдавило, подступил кашель, который Виктор с усилием подавил. Контрольная матрица стабилизации, пронеслось в мозгу, но определение было не точным. Он помнил, как они с Джейсом спорили над этим конкретным аспектом, стремясь сделать оружие мощным, но недоступным для случайного использования или для врага, если бы оно попало не в те руки. Специальное обучение было обязательным, и даже прошедшие его знали лишь часть протоколов. Виктор сам проводил инструктажи. — Там… там есть… особая последовательность перед основной… Но слова не шли. Вместо них из груди вырвался удушливый кашель, уже не поддающийся контролю. Изо рта брызнула кровь. Мозг, породивший сложнейшие механизмы, теперь предавал в самый ответственный момент, затуманенный химией, которую он сам же и принимал в отчаянной попытке продлить свою работу. Миротворец молчал, оружие по-прежнему было нацелено на Виктора. В его молчании не было понимания или сомнения. Было лишь ожидание. Ожидание либо подчинения, либо повода нажать на спуск. — Говори. Какая последовательность? Если ты тот, за кого себя выдаешь, ты должен это знать. Виктор с отчаянием посмотрел на перчатку, потом снова на миротворца. Он знал оружие как свои пять пальцев. Он мог бы рассказать о частоте резонатора, о системе тройного резервирования для предотвращения перегрузки кристалла, о скрытом механизме аварийного сброса… Но мысли путались, а слова застревали в горле, теперь еще и смешиваясь с привкусом собственной крови. Виктор мысленно взмолился, но мозг ответил тупой болью и усиливающейся рябью перед глазами. Он был на грани. В последней отчаянной попытке достучаться, Виктор решил сменить тактику. Если не конкретные коды, то, может, что-то из истории создания? Что-то, что мог знать только он и Джейс? — Послушайте… — Виктор протянул правую руку вперед, пытаясь ухватиться за невидимую нить понимания или просто иллюстрируя мысль. — Даже сама идея с пьезоэлектрическими кристаллами… Это его идея. Джейс предложил… Он не успел договорить. Резкое жжение пронзило протянутую правую ладонь. Виктора качнуло назад. Он отдернул руку, прижимая ее к груди. Сквозь пальцы он увидел, как расползается темно-красное пятно. Кожа вздулась в месте попадания энергетического заряда. Края ожога уже покраснели, а из обугленного центра сочилась кровь, капая на камень. Если бы был полноценный выстрел, от его руки мало бы что осталось. Предупредительный. Значит… Кровь стекала на поверхность моста. На периферии зрения мелькнул огонек сигареты. — Я же сказал — ни шагу. Убирайся, пока можешь. Твои сказки про советника Талиса и его кристаллы меня не интересуют. Предупреждения. Они с Джейсом никогда не придавали им особого значения. Предостережения были для тех, кто боялся рисковать. Для них же они были лишь поводом удвоить усилия и доказать, что невозможное возможно. Виктор стиснул зубы, глядя на миротворца сквозь слезы, выступившие от нестерпимого жжения. Качнуло влево от неожиданной слабости. Виктор судорожно перехватил костыль, удерживая равновесие. Тело изогнулось, он наклонился вперед, чтобы отвести правую руку от груди, прижимая ее к боку в попытке хоть как-то унять пульсацию. Виктор еще не успел выпрямиться, когда услышал характерный гул. Он поднял голову, и потухшие янтарные глаза встретились с бездушной прорезью шлема миротворца. Виктору стало страшно: рядом не было Джейса. Заполошно ударился металл шестеренки о грудь. Выстрел нашел цель аккурат в ее центре. Горящий окурок упал на камень моста. Ветер всколыхнул пылающие искры.