Во славу политики прогресса

В «Последней капле» молчание успело пропитаться невысказанными сожалениями и тяжелым полотном осесть на столах пылью. Больше так продолжаться не могло, и решение родилось в обмене взглядами. Джейс, опираясь на стол, выпрямил тело. В суставе левой ноги звучно щелкнуло. Протянутая рука — и Виктор, приняв ее, оторвал себя от стула. Улицы Зауна никогда не проявляли любопытства к своим гражданам, да и чужаков здесь не жаловали — максимум терпели. Никто не задавал вопросов, никто не смотрел в глаза дольше, чем нужно, каждый занят своим выживанием. Вот и сейчас за неровной поступью тянется мнимое безразличие. Из-за углов выглядывают — кто с опаской, кто просто из привычки. Дети с грязными лицами. Женщины с усталыми глазами. Мужчины, от которых пахнет металлом и дешевым спиртом. Джейс ступает на выщербленную брусчатку и поднимает голову. Что-то здесь сломано, что-то фундаментально неверно, и Джейс с опозданием осознает, что именно, но закрывать глаза уже слишком поздно. Высоко над ним раскинулся целый второй город — спутанная сеть висящих в полумраке переходов, стальные балки, обвитые кабелями, паутина проводов искрит тусклыми короткими импульсами. Джейс сначала щурится, потом моргает, пытаясь привыкнуть. Где-то сверху разгорается яркий отблеск. Болезненный свет бьет по сетчатке. Одна такая вспышка — и в груди ледяной волной расходится ужас беспомощности. Огни ослепляют, шум оглушает. Воздух свистит в ушах, небо и земля меняются местами. Судорожным вдохом ухватиться бы за реальность, перестать видеть ту путаницу металлических конструкций, обещавшую быстрое и окончательное решение всех проблем. Еще одно дыхание — и он бы точно сорвался вниз. — Джейс? Воздух возвращается рывками — резкий вдох, короткий выдох. Сначала больно, потом просто тяжело. — Все нормально, — хрипит Талис. — Просто… вспомнил. — Знаю, — кивает Виктор. И действительно ведь знает. Подходит ближе, плечом касается, обозначает ненавязчивое присутствие. — Пойдем. Джейс кивает, не сразу соображая, что нужно сделать шаг. Они выходят на небольшую площадь, заставленную торговыми лотками. На жаровне шипят куски мяса непонятного происхождения, громоздятся грязные корнеплоды, пар поднимается от котлов с бурлящей похлебкой. Кто-то ругается из-за цены, двое спорят у прилавка, чуть поодаль очевидно торгуются. Джейс смотрит на еду, которую ранее он бы с натяжкой назвал съедобной, но сейчас… Впрочем какая разница? Джейс хочет есть. Хочет так сильно, что во рту скапливается горькая слюна, а перед глазами темнеет. Так чувствует себя животное? Когда все высокие мысли и сложные теории стираются простейшей командой пустого желудка? В Пилтовере голод был вежливым урчанием перед запланированным ужином. Здесь же был зверь, скребущийся когтями изнутри. Он смотрел на блестящие, обугленные куски того, что вполне могло быть крысой, и первой мыслью была не брезгливость, а стыдный подсчет — сколько монет это может стоить? Если бы он только мог подавить эту потребность, перестать чувствовать себя чужаком в собственном теле. — Подожди здесь, — неожиданно заявляет Виктор, пока мысли вязнут где-то между запахом мяса и болью в желудке. Виктор отворачивается и подходит к ближайшей лавке. Над сколоченным прилавком висит плотное облако дыма, тянет копотью. На грубые деревянные палочки нанизаны скворчащие куски мяса. Торговец, здоровенный мужик с обожженными руками, переворачивает их щипцами, жир капает и тут же вспыхивает на раскаленной докрасна поверхности. Несколько монет — продавец хватает два румяных куска, насаживает на палочку и окунает ее в чан с густым темно-красным соусом. По обугленному дереву вперемешку с растопленным жиром стекают вязкие блестящие капли. Аромат специй, дыма и жареного становится почти невыносимым. Торговец заворачивает нижнюю часть в кусок серой бумаги и протягивает их Виктору. Виктор возвращается и отдает сверток Джейсу. Наверное, Джейс уже давно полюбил эту немногословную манеру Виктора. Никаких лишних слов, никакой показной жалости, которая унизила бы их обоих. Оценка ситуации и единственно верное действие. Увидел проблему — голод. Нашел решение — еда. Теорема доказана. А вот привыкать к тому, что Виктор с легкостью читает в сгорбленной фигуре и стеклянном взгляде простую истину, будет сложнее. Джейс берет палочку. Горячая — бумага едва спасает от жара. Талис подносит пищу к губам и осторожно откусывает. Мясо жесткое, волокнистое, но сочное и невероятно вкусное. Соус острый, сладкий и одновременно пряный. Джейс не помнит, чтобы когда-то пробовал что-либо лучше. Почти не жуя, он проглатывает первый кусок. Отбросив всякое приличие, жадно съедает второй. Желудок, привыкший к пустоте, сжимается в недоумении, потом — в протесте. Поднимается волна тошноты, угрожающая вернуть наружу драгоценную пищу. Джейс стискивает зубы, глаза зажмуривает. Стоять посреди шумного заунского рынка и понимать, что весь твой мир — борьба с собственным телом за то, чтобы удержать внутри несколько кусков мяса, — какое разочарование. — Помедленнее, Джейс, — Виктор придерживает руку Талиса. — Никто не отнимет. Джейс делает глубокий вдох, втягивая в себя запахи дыма, медленно выдыхает и открывает глаза. Взгляд мутный, и все равно успевает поймать в уголке губ Виктора встревоженную тень. Так смотрят на что-то бесконечно ценное, что удалось спасти из огня. Джейс продолжает есть. Медленнее. Осторожнее. Заставляет себя жевать, давая телу время понять, что происходит. Возможно, через несколько минут его все-таки стошнит. Возможно, он проиграет эту битву. Но сейчас он побеждает и с каждым проглоченным куском отвоевывает крошечный осколок самого себя. И что немаловажно — все это время Виктор стоит рядом, опираясь на костыль, и просто смотрит. И от этого молчания становится как-то спокойнее. Разрешает, наверное, чувствовать эту слабость в коленках, голод в животе, разбитость. Словно говорит: «можно». Можно вот так, без сил, сломленным, но все еще живым. Джейс доедает последний кусок. Поворачивает из стороны в сторону обглоданную палочку с каким-то ошеломленным недоумением, комкает промасленную бумагу и бросает ее в одну из мусорных урн, от которых несет гнилью. Тошнота все еще стоит комом в горле, но желудок, кажется, смирился. Рынок остается позади, и они снова погружаются в лабиринт узких, плохо освещенных проходов. Будто нырнули под воду: шум толпы стихает, сменяясь гулким эхом их собственных шагов и монотонным лязгом металла где-то вдалеке. Джейс и Виктор проходят мимо гигантских ржавых вентиляционных решеток, из которых вырываются клубы горячего пара. Мимо стен, изрисованных странными символами — то ли предупреждениями для своих, то ли проклятиями для чужих. — Думаешь, она найдет его? — тяжело опирается на перила Джейс, чтобы отдышаться. — Вай? — Виктор останавливается на ступеньку выше, и Джейс видит, как правая рука Виктора ложится на вероятно ноющую поясницу. — Если кто и найдет здесь Силко, то это Вай. У них свои счеты. Впереди в серой дымке проступают очертания Пилтовера. После всего, через что они прошли, могут ли сверкающие шпили города прогресса все еще казаться символом надежды? — На мосту могут быть проблемы. Миротворцы… — О, не волнуйся, — слышны знакомые ироничные нотки. — У нас же есть советник Талис. Ты всегда любил прикрываться статусом. Джейс хочет что-то сказать — возразить, пошутить, хоть как-то сбросить напряжение — но вместо этого на лице появляется слабая улыбка. Даже здесь, на этой проклятой лестнице, Виктор остается Виктором. Спокойный, упрямый, будто все еще способен контролировать происходящее, хотя давно ясно — контроля нет ни у кого. Джейс чувствует, как Виктор тяжелеет у него под рукой, но остановиться не просит. Когда Виктор все-таки спотыкается, Джейс подхватывает его под локоть, на что Виктор кивает, словно извиняясь, и снова берет ритм на себя — не дает Джейсу ускориться, не дает сорваться. Все по порядку: шаг, вдох, выдох. Экономить силы, не думать о расстоянии. Чем выше, тем холоднее. Ветер здесь гуляет свободно, не сдерживаемый стенами ущелий, пробирается под одежду. На пилтоверской стороне стоят неподвижные безликие фигуры в синей броне. Виктор мысленно возвращается к прошлому: сигарета угасла прежде, чем раздался вопль — образ застрял в голове и уходить явно не собирается. Стук костыля. Скрежет ортезов. Как только две искалеченные фигуры показываются из-за последней опоры, миротворцы приходят в движение. — Стоять! — один из них вскидывает перчатки. По оружию пробегают синие всполохи — знакомое свечение, в последнее время слишком часто предвещавшее неприятности. Джейс делает полшага вперед, чуть прихрамывая, и закрывает собой Виктора, щурится, глядя на яркие огни поста. — Опустите оружие, — голос хрипнет, но держится твердо. Забавно: Джейс думал, что пилтоверскую сталь Заун вытравил из него навсегда. — Джейс Талис, — скребется имя в пересохшем горле. — Я требую прохода для себя и моего партнера. Стена из синей брони замирает. А затем воздух разрывает пренебрежительный смех. — Советник Талис? — один из миротворцев, видимо, старший по званию, оглядывает Джейса с ног до головы, останавливается на Викторе, прижимающемся к плечу Джейса. — Слыхали, ребята? Сам советник. Восстал из мертвых, сбежал из богадельни, да еще и прихватил с собой заунита-калеку. Виктор не вздрагивает, но Джейс улавливает неестественное напряжение мышц под собственной рукой. — Ваша перчатка, модель «Защитник-3», — чеканит Джейс, и в голосе неожиданно звучит тот самый тон, отточенный заседаниями в Совете. — Композитный сплав титана и вольфрама на наруче. Внутри — пьезоэлектрическая матрица. Цирконат-титанат свинца, если мне не изменяет память. При неправильном использовании отдача на предплечье слишком велика, а система охлаждения не справляется после третьего выстрела на полной мощности. Я прав, капрал? Смех застревает в горле. Джейс видит: миротворец не понимает и половины терминов, но слишком хорошо знает отдачу, которая ломает кости новобранцам, и перегрев, из-за которого перчатки выходят из строя в самый неподходящий момент. — И я бы на вашем месте не сжимал кулак так сильно, — добавляет Джейс. — Активируете защитное поле. Эта функция, конечно, проверена, но, боюсь, вы просто потратите заряд батареи. Капрал инстинктивно разжимает кулак. — Это засекреченная информация, — цедит он сквозь зубы без прежней уверенности. — Для вас, возможно. Для меня — чертежи, которые я лично утверждал перед Советом полгода назад. А теперь, будьте добры, опустите оружие. Неверие борется с зарождающимся сомнением на лицах миротворцев. Старший колеблется. Упрямство, замешанное на страхе и власти, берет свое. — Вы никуда не пойдете. Миротворец снова вскидывает перчатку. Джейс понимает: слова закончились. За его спиной — жизнь Виктора. Перед ним — слепая вооруженная технология, которую они сами и создали. Их величайшее изобретение, призванное служить прогрессу, снова становится оружием. Как же он устал от насилия, бесконечных оправданий, решений, после которых не остается ничего, кроме сожаления. Почему нельзя просто вернуться в лабораторию, к чертежам, к тихому скрипу карандаша по бумаге, к спорам с Виктором до рассвета? И почему все должно закончиться именно так? — Тогда вам придется стрелять в меня. Свечение заливает мост неестественным холодным светом, в котором тень Джейса, вытянувшаяся за его спиной, длинной полосой ложится на Виктора. Кожей Джейс чувствует прерывистое дыхание на своем затылке. Чувствует и отражение своих ошибок. Всего своего высокомерия, свою слепоту и наивную веру в то, что прогресс можно контролировать, а силу можно обуздать. Снова поднимается ветер. Тихое дыхание Виктора стучит в голове набатом, отсчитывая секунды. Если голубой сгусток энергии ударит Джейса в грудь, его мертвое тело станет последним щитом для Виктора. Сквозь хаос мыслей пробивается одна, до смешного простая и ясная. Он не боится. Впервые за долгие месяцы он не испытывает страх. Тот липкий парализующий ужас, который преследовал его в темноте Зауна, исчез. Под прицелом собственного изобретения, защищая человека, который для него важен, он наконец-то нашел свое место. Виктор за его спиной шевелится. Возможно, хочет что-то сказать. Возможно, пытается отойти, не подставляя Джейса. Джейс осторожно качает головой. Он не позволит ему снова решать за них обоих. Выбирать самопожертвование — его очередь. Стук собственного сердца отбивает панический ритм о ребра. Громко, как молот по наковальне. Джейс тянется закрыть уши — останавливает себя — и думает о матери, о том, что она скажет, когда ей принесут весть о смерти сына. Думает о лаборатории, об оставленных на столе набросках. О всех тех открытиях, которые они с Виктором так и не сделали. Их алтарь прогресса, пахнущий озоном и горячим металлом, лишится одного хозяина. Джейс не чихнет от меловой пыли, танцующей в лучах утреннего солнца. Разбросанные чертежи так и останутся валяться повсюду, потому что за порядком всегда следил Талис. И Виктор, склонившийся над столом, — спина согнута в привычной дуге, лицо озарено светом гениальной догадки, — больше не объяснит ему мягким сосредоточенным голосом сложнейшую концепцию так, будто это детская считалочка. Рука, выводящая на доске идеальную формулу, застынет, а их споры до хрипоты и общая, разделенная на двоих тишина никогда не будет нарушена. Запах свежесваренного горького кофе по утрам — топливо Виктора. Тихий звон стакана с водой и лимоном по вечерам — победившее упрямство Джейса. Когда Виктор глубоко задумывался над сложной формулой, он накручивал на палец прядь. Когда Виктор задирал голову, разминая затекшие мышцы, Джейс прикипал взглядом к выглядывающей из-под воротника рубашки родинке. Еще одна — под правым глазом, крошечная тень на бледной коже. Другая — над левым уголком верхней губы. И целая россыпь неизведанных звезд, карту которых Джейс так и не успел составить. Напрягается плечо миротворца. Еще секунда — и Джейс станет простым воспоминанием, портретом в почетном зале Академии, на который с благоговением будут смотреть первокурсники. Именем на надгробии и последней мыслью в голове Виктора. Почему-то хочется обернуться к нему и сказать: «Я не жалею». Если это цена, которую нужно заплатить за те несколько мгновений на крыше, за ощущение тепла и привкуса металла на своих губах, — он готов ее заплатить. Если луч, который вот-вот вырвется из перчатки, — это плата за возможность снова увидеть в янтарных глазах не только боль, но и знакомую насмешливую искорку, Джейс заплатит, не торгуясь. В ушах звенит. Только бы не промахнулся, мелькает в сознании Джейса. Только бы попал в меня. И в этой натянутой до предела тишине раздается звук. Застревает последний вдох. Четкие, размеренные шаги. Уверенная поступь того, кто не сомневается в своем праве здесь находиться. Воздух с шумом врывается в легкие. Из-за спин миротворцев появляется фигура. Высокая, стройная, в безупречно чистом синем мундире, который не смеет трепать даже этот пронизывающий ветер. Длинные иссиня-черные волосы собраны в тугой хвост. — Опустить оружие. — Офицер Кирамман! Мы… — Опустить оружие, — повторяет Кейтлин, и одна прядь все же выбивается под напором ветра. — Это приказ. Гаснет голубой огонь. Из механизма вынули самую громкую деталь. Миротворец нехотя опускает руку, расступается стена из синей брони. Шаги по камню — порядок наступает на анархию, пошатнувшаяся система с трудом возвращается на место. Напряжение, державшее тело Джейса прямо, уходит разом, и Виктор, покачнувшись, стойко выдерживает навалившийся вес. Ветер обтекает фигуру Кейтлин. Кирамман опускает винтовку, прижимая приклад к бедру. Выглядит, по правде говоря, более угрожающе, чем направленное в упор дуло. Кейтлин останавливается в нескольких шагах от Виктора и Джейса. От спутанных грязных волос до уродливой конструкции на ноге вглядывается сквозь порванную одежду и ссадины на лице. Так она смотрела на Джейса много лет назад, когда он еще подростком едва не сжег дотла лабораторию, выданную ему домом Кирамман по протекции Кассандры. Джейс помнит этот взгляд сестры, которая видит, в какую передрягу снова влип ее непутевый брат, и уже просчитывает, как его оттуда вытаскивать. А потом взор резко меняется, превращаясь в бурлящее волнение, которое бывает только у тех, кто до смерти испугался за близкого человека. Строго поджатые губы дрогнули, в уголках глаз собралась влага, а синева радужки потемнела, став практически штормовой. — Джейс, — произносит Кейтлин так, будто пробует на вкус, боясь, что слово окажется пеплом. — Кейт, — Джейс правда пытается улыбнуться, но получается лишь жалкое подобие той самой улыбки, что способна была очаровать весь Совет. Уголки дрожат и опадают, не в силах удержать маску. Их дружба началась с взаимной поддержки на праздниках, на которых они всегда находили друг друга в толпе, чтобы обменяться понимающими взглядами. Джейс был гением-изобретателем, чьи мысли летели быстрее, чем он успевал их записывать. Кейтлин вместо бальных залов избрала полигон для стрельбы. Они нашли друг в друге то, чего им так не хватало: Джейс — заземление, логику и непоколебимый моральный компас, который не давал его амбициям унести его слишком далеко; Кейтлин — полет фантазии и веру в то, что мир можно изменить к лучшему, а справедливость может стать не просто словом. Они сидели до рассвета в библиотеке Академии, споря о баллистике и этике научных открытий, пока в один день принесенный Джейсом «я уверен, Кейт, на этот раз точно безопасный» прототип не выдержал и с оглушительным хлопком взорвался прямо посреди читального зала, оставив их обоих в саже, но хохочущими до слез. На следующий день по наставлению Кассандры Джейсу предоставили личную лабораторию. Но тот Джейс остался в прошлом. Отросшие волосы сейчас падали на лицо, скрывая потухший взгляд. На левой ноге темнела поддерживающая конструкция. Джейс, который подбирал галстуки под цвет жилета и не высовывал носа из дома, не приведя себя в порядок, теперь выглядел так, словно ему было все равно, жив он или мертв. И смотреть на эту перемену было невыносимо. И эта боль заставляет Кейтлин смотреть еще пристальнее, искать причину, цепляться за детали, в конце концов переключить внимание на чужую руку, судорожно вцепившуюся в предплечье Джейса, отметить болезненную худобу, скрытую за спиной друга, и краем глаза разглядеть тускло поблескивающий герб на костыле. — Виктор. В ответ следует молчаливый кивок. Кейтлин перехватывает винтовку удобнее, на секунду закрывает глаза и делает глубокий вдох, собираясь с силами. — Обеспечить периметр! — Есть, офицер! — миротворец, еще минуту назад готовый стрелять, торопливо отдает честь. И теперь, когда механизм правосудия снова запущен, Кейтлин протягивает свободную руку и вцепляется в рваную кофту Джейса, прижимается к нему, пытаясь всей своей силой вправить ему сломанные кости и заживить все раны, и Джейс неуклюже обнимает в ответ, потому что второй рукой по-прежнему крепко держится за Виктора. Миротворцы растаскивают остатки баррикад — перевернутые ящики, куски металла. Джейс мельком замечает, что толстая цепь, ранее перегораживавшая проход, исчезла. — Можете идти? — напоследок уточняет Кейтлин. Белый мрамор блестит под ногами. Воздух — разреженный после густого смрада Зауна — дерет горло. Кейтлин идет впереди, винтовка мерно покачивается в такт шагам. Джейс и Виктор бредут следом. Безопасность. Какое странное, забытое слово. Царапает изнутри непривычностью. Джейс поднимает взгляд на один из опорных столбов, поддерживающих верхние ярусы города. В тот день эти столбы были увиты светящимися гирляндами, а витрины магазинов пестрели праздничными огнями. Его только приняли в Совет, и пьянящий морозный воздух щипал щеки. Он шел рядом с Кейтлин по этим улицам, полным людей, и испытывал чувство прочного незыблемого спокойствия. И где-то на задворках сознания сидела греющая душу мысль: так будет всегда. Как же он ошибался. Через квартал Кейтлин ускоряет темп на пару шагов, а затем внезапно замедляется у пересечения улицы, выдерживая паузу, которая кажется Джейсу неоправданно долгой. И Джейс понимает: что-то не так. Сначала смутным ощущением и несоответствием в забытом привычном узоре замечает закрытые витрины магазинов, хотя сейчас середина дня. Брошенный на ступеньках «Вестник прогресса» лежит нетронутым. Кейтлин ведет их не по центральной аллее, а сворачивает в боковые, менее оживленные улицы, избегает открытых площадей и держится в тени зданий. Когда навстречу им попадаются редкие прохожие, она слегка отворачивается, надвигая козырек фуражки ниже на лоб. Она прячется. Офицер Кирамман, наследница одного из самых влиятельных домов, прячется в собственном городе. — Кейт, что происходит? Кейтлин, не замедляя шаг, отвечает, глядя прямо перед собой. — С недавнего времени в городе чрезвычайное положение, — будто сводку зачитывает. — За любой намек на связь с Зауном — допрос. За укрывательство — тюрьма. Они останавливаются у двери с латунным молоточком в виде шестеренки — Джейс когда-то объединил символ работы с гербом дома Талис. Кейтлин достает из кармана мундира ключ, и замок щелкает. Квартира оказывается чуть больше квартиры самого Виктора, но намного просторнее. Высокие потолки добавляют помещению больше пространства. Плотно задернутое шторами окно отсекает солнечный свет, превращая его в узкие пыльные полосы на полу. В углу — большая кровать, одеяло смято. Кажется, Джейс просто встал с нее однажды утром и больше не вернулся. Рядом шкаф. Беспорядка нет — Талис никогда не терпел хаоса. Все покрыто ровным слоем пыли. На спинке глубокого кресла у окна, на стопке книг на кофейном столике, на массивном столе из темного дерева, где аккуратной стопкой лежат чертежи — знакомые линии, схемы, расчеты. Их общие идеи, застывшие во времени и укутанные пеплом прошедших месяцев. Джейс помогает Виктору дойти до кресла. Виктор опускается с тихим стоном и откидывает голову на спинку. Кейтлин закрывает дверь. Джейс, глядя на ключ в ее руке, слабо улыбается. Свет врывается в комнату, стоит Джейсу распахнуть тяжелые шторы. Лучи безжалостно высвечивают пылинки, ложатся на лицо Виктора, и тот щурится — влияние вечных сумерек Зауна. — Вам нужна еда, — Кейтлин снимает фуражку и кладет ее на стол. — И ванна. И врач. — Врача не надо, — выпрямляется Виктор. — Никаких врачей. Кейтлин поджимает губы, и в этой тонкой линии сходится досада и безграничное терпение. Джейс кивает. Разберутся как-нибудь сами. Кейтлин спорить не становится — слишком хорошо знает упорство обоих — разворачивается и без единого слова уходит на кухню. Вскоре оттуда доносится звук льющейся воды и тихий звон посуды. Джейс опускается на кровать, вытягивает левую ногу в надежде, что физическое действие сможет обмануть нервы и разгонит онемение в мышцах. Кейтлин возвращается с двумя стаканами воды. Один протягивает Джейсу, другой ставит на столик рядом с Виктором. — Это все, что есть, — признается она. — Я не живу здесь. Еду принесу позже. Джейс делает глоток. Как давно он не пил чистую воду? Кейтлин опирается бедром о большой стол, скрещивает на груди руки. Тень от ее фигуры ложится на чертежи, перечеркивая замысловатые линии. — Слухи о вашем появлении дойдут до Совета уже к вечеру. И надежда на возможность во всем разобраться, не привлекая внимания, стремительно тает. Джейс представляет лица членов Совета, их цепкие, оценивающие взгляды и главный вопрос — где ты был, герой Пилтовера, пока твой город менялся до неузнаваемости? Пилтовер, который Джейс покинул, перестал существовать. Всегда гордившийся своей открытостью, город прогресса захлопнулся, как раковина, испугавшаяся тени. Власть перетекла в руки самых консервативных и агрессивных домов, которые видят в Зауне не проблему, а первородный грех, который нужно выжечь. Любое неосторожное слово, сочувствующий взгляд в сторону моста — и за сопереживающим быстро приходят. Вежливо, тихо. И никто не замечает, как он исчезает в лабиринте допросов. А потом появился Ноксус. Их агенты просочились в торговые гильдии. Шантаж, подкуп, лесть. И вот уже некоторые члены Совета стали подозрительно сговорчивыми. Проталкивают выгодные Ноксусу законы об ослаблении таможенных пошлин, о размещении их «миротворческого» контингента для «защиты торговых путей». Город, их сияющий город, превращается в колонию с блестящим фасадом. — А нам, миротворцам, — заключает Кейтлин, — приказано не провоцировать и сохранять мир любой ценой. Даже если эта цена — наша независимость. Кейтлин встает, забирает у Джейса пустой стакан и ставит на столик. — Тебя вызовут и спросят о Викторе, — продолжает она, теперь глядя прямо на Джейса. — И они с радостью повесят на него и взрыв, и все свои грехи. План Совета прост и логичен. Им нужен козел отпущения. И кто подойдет на эту роль лучше, чем гений из Зауна? Талантливый, но чужой. Партнер советника, но все же выходец из трущоб. Идеальный громоотвод, чтобы оттолкнуть от себя гнев горожан и подозрения ноксианцев. — Я принесу еды и медикаменты, — Кейтлин берет со стола фуражку, надевает ее, пряча свои мысли под козырьком, и выражение ее лица, до этого открытое и обеспокоенное, снова становится непроницаемым. — Сейчас не время обсуждать произошедшее, — бросает она многозначительный взгляд на левую ногу Джейса и отходит к входной двери. — Остальное потом. Джейс смотрит на строгую выправку и решительную походку и не может отделаться от воспоминания о том, как они гуляли по заснеженным улицам. Кейтлин с преувеличенным страданием закатывала глаза, слушая его восторги о Викторе, волновалась, решая, стоит ли приглашать Вай на день рождения, и эта ее неподдельная теплота и забота делала их дружбу только крепче. Он знал эту Кейтлин — немного колючую снаружи, но безгранично преданную и чуткую внутри. Куда делась та девушка, которая смеялась над его наивностью в компании советницы Медарды и смущенно отводила взгляд при упоминании Вай? Джейс уже слышал этот деловой тон, с которым Кейтлин произнесла последнюю фразу. В зале Совета, когда его собственные опасения и мольбы о Викторе тонули в политических расчетах и сухой целесообразности, тоже все человеческое переносили на «потом», которое никогда не наступало. Разве можно просто отложить все в сторону, будто боль в ноге — единственная рана? Как же малодушен этот Совет, если так легко находит своих жертв. Джейс должен был защитить Виктора, а вместо этого позволил новой верхушке Пилтовера использовать его как разменную монету. — Вполне рационально, — Виктор роняет голову на костяшки пальцев. — Снимает ответственность с Совета, упрощает политическую ситуацию. Джейс резко вскидывает голову. Рационально? Как можно говорить о рациональности, когда разрушены жизни? — Не говори так. Он бы мог крикнуть, ударить кулаком в стену, разнести все вокруг, но заглушить этот голос разума, который был невыносим, ему никак не удавалось. — Я выступлю в Совете, — Джейс осторожно встает с кровати, стараясь не тревожить ноющие раны, обходит кресло. — Расскажу им все, — пальцы касаются чертежей, лежащих на столе, стирают тонкий слой пыли с исписанных формулами листов, а в горле ком стоит. И как ему убедить не только Совет, но и самого Виктора, а главное — себя, что еще не все потеряно? — Про Заун, про ноксианцев, про то, что ты… — Что я? — Виктор чуть приподнимается в кресле, опираясь на подлокотники. — Калека, который чуть не угробил себя наркотиком из трущоб? Партнер, который лгал тебе месяцами? Или просто заунит? Выбери любую карту, Джейс, они все крапленые. — Это не так! — Это именно так, — по слогам выдавливает Виктор. — Правила изменились. Город, который ты защищаешь, хочет моей головы. Джейс в несколько шагов оказывается рядом — и наплевать, что от резкого движения левую ногу сводит судорогой — и берет руку Виктора, ту, что со шрамом, и смотрит, смотрит сверху вниз, заглядывая в глаза. — Тогда мы уйдем. Прямо сейчас. Вернемся в Заун, к Вай, к ее отцу… Если он будет держать руку Виктора достаточно крепко, то сможет удержать и его самого. Совет? Пусть он горит синим пламенем, вместе со своими интригами и пустыми обещаниями о прогрессе. Статус, уважение, его собственное имя — все это пепел, не имеющий никакой ценности по сравнению с жизнью человека, сидящего перед ним. Он должен спасти Виктора. Он сможет, он… — Джейс. Что он должен сказать? Что он может сказать? Нельзя же вот так… сдаться? Смириться? Куда, в самом деле, они пойдут? В тот самый Заун, из грязных переулков которого они так отчаянно рвались наверх? И что они найдут там, кроме новых проблем? Вай и Вандер — они помогут, да, но разве это вылечит Виктора? Или, может, это просто страх Джейса остаться в одиночестве на олимпе, который он сам себе и воздвиг? — Джейс, посмотри на нас. Один едва может ходить, другой — дышать. Далеко мы уйдем? — Виктор качает головой. — Это побег, а я никогда не умел бегал, — он аккуратно высвобождает руку из хватки Джейса. — Я, может, и держусь сейчас на ногах… но у всего есть срок годности. Месяц, может, чуть больше. А потом все начнется сначала. Ломка, боль. Я не смогу ходить, не смогу дышать. Побег — лишь отсрочка перед неизбежным. И жалкая, надо сказать. Нет, нет, Виктор прав. Что это за спасение такое, как не детская попытка убежать от дождя, забыв, что небо затянуто тучами на мили вокруг? Но что ему оставалось предложить вместо этой отсрочки? Чудо? Он верит в чудеса? — Знаешь, в чем проблема всех этих грандиозных планов? — тихо продолжает Виктор, переведя взгляд с лица Джейса на его перепачканную кофту, и прищуривает глаза. — Они теряют всякий смысл, когда ты не можешь решить простейшую задачу. Например, как перестать выглядеть так, будто ты всю жизнь жил в трущобах. Вся эта твоя… теория побега крайне непродуктивна в таких условиях. Теория побега? Только не говорите, что… Ему показалось, или он только что услышал лениво спрятанную иронию? — Думаю, для начала нам стоит принять ванну, — на одном дыхании произносит Виктор и добавляет с неразличимой провокацией в голосе. — Вместе. Для экономии воды, разумеется. Чисто научный подход. Принять вместе… Что? Джейс непонимающе моргает, сбитый с толку резкой сменой темы, а Виктор лишь слегка наклоняет голову. Ванна. Вместе. Экономия воды. Научный подход. Подождите. Вместе? До Джейса доходит с секундным запозданием, и он чуть не задыхается одним воздухом. Виктор приподнимает бровь, уголок губ заметно дергается — все та же усмешка, за которой можно спрятать что угодно: сарказм, усталость. Страх. И Джейс хмурится, пытаясь скрыть то странное жжение, что вспыхнуло где-то в груди, потому что иногда он правда не понимает, где заканчивается ирония и начинается отчаяние. Виктор снова действует по старой логике: если нельзя победить время, можно сделать вид, что оно не имеет значения. И, возможно, поэтому он говорит такую очевидную глупость. И пусть это звучит безумно, но Джейс вдруг понимает, что этой нелепой фразой Виктор неосознанно описал всю суть их жизни. Смех сквозь усталость. Сарказм вместо жалости. И Талис, чувствуя, как по щекам расползается вымученная улыбка, решает подыграть. — Разумеется, — старается, чтобы звучало так же легкомысленно. — Кто я такой, чтобы спорить с наукой? Наука. Вся их жизнь была уравнением, которое они решали вместе. Сложным, многоступенчатым, но всегда имеющим решение. А теперь перед ними была задача с одним известным — конечной датой — и бесконечным количеством неизвестных. Виктор предлагает ввести новую переменную — абсурд, иронию, совместную ванну. И Джейс думает, к черту логику, он примет эту переменную и возведет ее в абсолют. — Давай не будем забегать вперед с расчетами, — маскирует Виктор просьбу под научный термин. — Сосредоточимся на эмпирических данных. Теоретические модели будущего… слишком неточны. — Согласен, — голос не справляется. — Только практика. Начнем с первого этапа эксперимента, — и Джейс протягивает Виктору обе руки. — Позвольте помочь вам, партнер. Месяц. Тридцать дней. Семьсот двадцать часов. Виктор хочет игры? Джейс будет играть. Виктор хочет иронии? Джейс станет самым язвительным человеком в Пилтовере. Виктор хочет, чтобы эти сорок три тысячи двести — сто девяносто девять — минут были не агонией, а концентрированной, как чистый спирт, жизнью? Что ж, Джейс подарит ему эту жизнь. Если это все, что у них осталось, он не позволит этому времени утонуть в слезах. Ванная комната удивляет простором. Тонкие серые прожилки на белом мраморе складываются в замысловатый узор. Ванна достаточно глубокая, чтобы в ней можно было утопить все горести Зауна. Широкое зеркало в потускневшей от времени раме. На полках — ряды баночек и флаконов, покрытых, как и все в этой квартире, тонким слоем пыли. — Впечатляет. Джейс, ты собирался открыть здесь филиал химической лаборатории? — Виктор еще не догадывается, что ему несказанно повезло, раз Джейс притащил в его квартиру поскромнее лишь малую толику своего арсенала. Талис слабо усмехается и поворачивает кран, и после нескольких секунд сухого кашля вырывается поток воды. Сначала ржавая, потом — прозрачная. Похоже на далекий шум водопада. Один неверный шаг на скользком камне — и летишь вниз, в холодную безразличную пустоту. Джейс мотает головой. Он не в ущелье. Он дома. Здесь тепло. И здесь Виктор. Еще здесь. — Прогресс требует комплексного подхода, — шутят вовремя за спиной. Пар поднимается, смягчая резкие очертания, оседает на зеркале, стирая отражения. Джейс усаживает Виктора на край ванны, опускается — движение, ставшее уже ритуалом, — и его руки ложатся на ортез, опоясывающий правую ногу Виктора. После того как все пряжки расстегнуты и ортез отставлен к стене, Джейс помогает Виктору снять рубашку. Ткань скользит по изможденному телу, обнажая углы ключиц, выпирающие ребра, впалый живот, но внимание Джейса приковывает совсем другое. На тонкой потертом шнурке висит шестеренка. Талис проводит пальцем по зубцам и поднимает на Виктора взгляд. — Ты сохранил ее. Виктор слегка кивает, и шестеренка качается, ловя свет. Она все это время была здесь, скрытая под слоями одежды, лежащая прямо у его сердца. Маленький, упрямый механизм, который все еще работает. Как он мог носить его так долго, это крошечное напоминание о том, что они разрушили? Ладонь Джейса соскальзывает ниже, ложится на бледную грудь. Удар. Еще один. Джейс чувствует ритм кончиками пальцев, и его собственное сердце спотыкается, захлебываясь от нежности. Тепло чужой кожи обжигает сильнее, чем пар, поднимающийся от воды. Джейс качается вперед еще на миллиметр и касается лбом оголенного плеча Виктора. Смущение, которое всегда тонкой пленкой лежало между ними в моменты подобной близости, сейчас было другим. Неловким, да, но не отталкивающим. Страшно до замирания дыхания, но отступать уже не хочется. И когда этот страх стал таким притягательным? Жар заливает шею, и Джейс мысленно благодарит клубы пара, которые надежно скрывают его лицо и растерянность. Он заставляет себя отстраниться, отворачивается, делая вид, что проверяет температуру воды, а сам натыкается на отражения, искаженные каплями на мраморе, и собственное расплывшееся по стенам смущение. Джейс делает поспешный шаг назад, создавая дистанцию, и начинает стаскивать с себя грязную кофту. — Вода готова, — откашливается Джейс после. А Виктор следит за Джейсом, и в глубине янтарных глаз мелькает недоумение. Ортез остается на месте. Джейс стоит полураздетый, как недорисованный эскиз, прерванный на середине, в то время как Виктор, успевший стянуть с себя брюки, сидит на бортике в одном нижнем белье. Разве он не предложил принять ванну вместе? Не для этого ли была затеяна вся эта игра? — А ты? — Так будет проще, — бормочет Джейс. — Я думал, мы договорились об экономии ресурсов. — Если тебе понадобится помощь, чтобы… — Залезай первым, — пресекает Виктор. Джейс смотрит на Виктора, потом на свой ортез, потом снова на Виктора. И смиряется. Без единого слова, лишь сгорбив плечи, выходит из ванной комнаты и возвращается со стулом. И что дальше? Как он будет передвигаться, лишившись этой импровизированной опоры? Чтобы сделать новый, нужна кузница, инструменты, время. Скреплять заново ногу этим мусором здесь, в квартире… Джейс садится на стул и тянется к серым полосам, чтобы начать распутывать постыдный шедевр инженерной мысли. Но не успевает он коснуться первой тряпки, как рука Виктора накрывает его запястье. — Позволишь? Виктор никогда не умел облекать нежность в слова, но она всегда сквозила в его жестах. В том, как он сейчас смотрел на Джейса, было все: и трепетная забота, и въедливое любопытство ученого, изучающего самую сложную и драгоценную загадку. Джейс коротко кивает. Виктор, примостившись на краю ванны, с видимым трудом наклоняется. Тонкие пальцы находят узел, начинают распутывать грязные, в некоторых местах пропитанные потом и запекшейся кровью лоскуты, расстегивают самодельные крепления. Последний кусок металла, служивший шиной, с оглушительным грохотом падает на кафельный пол. Звук гулким эхом разносится по ванной комнате. Плитка, к счастью, не разбивается, но мгновение — и белый мрамор ванной исчезает, сменяясь серо-бурыми стенами. Падение металла — и собственное тело ломается о камни. И снова мусор, который он скреплял, чтобы выжить. Звон в ушах перед тем, как хотел прыгнуть. Когда же его сознание перестанет при каждом удобном случае швырять в пережитое отчаяние? — Джейс? А затем тепло руки, осторожно легшей на плечо, пробивается сквозь шум в голове. И стены отступают, перед глазами — знакомый белый кафель. Талис встречается с встревоженным взглядом Виктора, сглатывает. Зачем так смотреть? Давай, как ты и хотел, сделаем вид, что ничего не было? Дрожащие пальцы тянутся к пуговицам на поясе, Джейс стягивает с себя измученные штаны и позволяет им упасть к ногам. Меньшая в объеме нога — мышцы атрофировались без движения — может просто не выдержать его веса, подломиться, и он рухнет на пол рядом к балке. Отчасти Джейс теперь понимает Виктора: увидеть в любимых глазах жалость — вот что по-настоящему страшно. В поле зрения мелькает бледная рука, и Джейс невольно поднимает голову. Виктор наклоняется, подставляя плечо, намекает. И Джейс опирается на хрупкое, но на удивление сильное плечо, другой рукой ухватившись за холодный край ванны, делает вдох и, собрав остатки сил, шагает через бортик. Тело обволакивает блаженное тепло, притупляя резко возникшую боль в ноге до ноющего фона. Остается только откинуться на покатый край ванны и закрыть глаза. Пар слизывает с мира краски и звуки, оседает на ресницах, на волосах, на небритых щеках крошечными каплями. Вода скрывает ноги, изувеченную голень, синяки и ссадины на ногах, нижнюю часть живота. Но все, что над поверхностью — плечи, грудь, шея — принадлежит Виктору. — Сначала голова, — произносит Виктор тоном, каким обычно объявлял начало нового этапа эксперимента. — Потом… все остальное. Я присоединюсь позже. Джейс приоткрывает один глаз. Голова? Присоединюсь? Виктор… хочет вымыть ему голову? Виктор берет один из флаконов, устраивается на краю ванны позади Джейса. Щелкает крышка. Виктор выливает шампунь на ладонь, растирает его, наклоняется, почти касаясь губами мокрого виска. — Я все смою, — и осторожно запускает пальцы в жесткие волосы Джейса. Пальцы Виктора — длинные, тонкие, созданные для чертежей и утонченных механизмов — оказываются на удивление нежными. Пробираются сквозь колтуны, терпеливо распутывая то, что казалось безнадежным, смывая многодневную грязь, въевшуюся пыль заунских трущоб и запекшуюся на висках темную корку крови. По спине бегут мурашки. Никто не касался его так… просто и так интимно целую вечность. Сам того не осознавая, Джейс откидывает голову назад еще дальше, доверчиво подставляя шею, словно в далеком, стершемся из памяти детстве. Тело обмякает, подчиняясь неожиданной ласке, и Джейс закрывает глаза, отдаваясь на милость бледных рук. Льется теплая вода, смывает мыльную пену, грязь и часть неподъемной усталости. И пальцы Виктора скользят ниже, с волос на шею, с шеи на плечи, дорываясь до тех мест, что не скрывает помутневшая вода. И здесь, на мокрой беззащитной коже, образ ломается. Раньше, в их прошлой жизни, Джейс раздевался до белья, перед тем как лечь на кровать под бок Виктора и укрыться одеялом. Виктор успевал выкрасть эти несколько секунд. Стоило огромных усилий — до того, как мысли захватила болезнь и собственное распадающееся тело — проглотить вязкую слюну и спрятать голодный взгляд в подушку. Джейса без зазрения совести можно было сравнивать с античной статуей, оживленной наукой, — совершенная симметрия мышц, гладкая кожа, воплощение силы и здоровья. Произведение искусства, которое хотелось изучать, но к которому страшно было прикоснуться — совершенство всегда держит на расстоянии. Сейчас же, когда вода стекает по плечам и спине Джейса, Виктор видит совсем другую картину. От левого плеча, рассекая лопатку и уходя диагональю к правому боку, тянется длинный рваный шрам. На правом плече — еще один, вырванный с мясом кусок плоти, заживший неровным бугристым рубцом. Руки Виктора замирают на долю секунды, потому что что-то в его груди сжимается так сильно, что становится трудно дышать. Сила Джейса всегда была для Виктора аксиомой. А теперь он держит в руках ее хрупкие израненные доказательства. Виктор заставляет себя продолжить, вспенивает губку и осторожно прислоняет ее к спине. Он обходит шрамы, моет кожу вокруг них, касается каждого здорового сантиметра, но ни разу, ни единого раза не задевает рубцовую ткань — читает наощупь боль и уважает ее границы. И Джейс чувствует эту осознанную пустоту там, где должно быть прикосновение. Одно случайное касание — и память взорвется, выкинув его обратно туда, где рвалось его тело. И он благодарен Виктору, потому что тот, даже не догадываясь, интуитивно оберегает его. Перед тем как Виктор откладывает губку на край ванны, он задерживает пальцы на здоровом плече Джейса, словно проверяя, реально ли оно. Джейс не двигается. — Теперь, — Виктор тянется к хромированной цепочке, — нужно избавиться от улик. Когда последний грязный след мутной воды исчезает в сливе, Виктор снова поворачивает краны. Гулкий кашель труб сменяется уверенным потоком чистой горячей воды. И пока прозрачная завеса не успела скрыть под собой мраморное дно, пока пар не затуманил воздух окончательно, взгляд Виктора совершает собственное несанкционированное исследование — бежит вниз по торсу Джейса, мимо живота, на котором уже нет того стального рельефа, что был раньше, но который все еще хранит память о силе, и останавливается на ногах, погруженных в стремительно прибывающую воду. Правая — сильная, безупречная в своей геометрии, образец совершенства мышечного и костного каркаса. И левая — ее трагическое отражение. Можно ли вообще исправить то, что природа так неумело и поспешно починила сама? Это Джейс часами сидел над чертежами, подбирая сплавы и рассчитывая нагрузки, чтобы вернуть Виктору утраченную возможность ходить без адской боли. Тот, кто создал совершенный внешний скелет, чтобы компенсировать несовершенство внутреннего, теперь сам зависим от чужой помощи и примитивных подпорок из мусора. Разве не в этом кроется какая-то злая насмешка? Виктор переводит взгляд чуть выше, туда, где влажная ткань темного белья облепляет бедра. Если бы не эта последняя преграда… Для того, чтобы получить чистые данные, нужно устранить все мешающие факторы. Пропитавшееся водой белье — досадная помеха. Понимание придет позже, решает для себя Виктор. Не сейчас. Сейчас — смыть грязь. Память о ней желательно тоже. Вода поднимается, милосердно скрывая сначала искалеченную ногу, потом — здоровую, добирается до бедер. Виктор начинает сползать с края ванны, и Джейс видит, каких усилий ему это стоит. — Стой, — хрипит Джейс, выпрямляется, насколько это возможно, вода недовольно плещется, ударяясь о стенки ванны, и Джейс тянет к Виктору руку ладонью вверх. — Дай мне. Джейс упирается здоровой ногой в дно ванны, игнорируя вспышки в искалеченной конечности, рука ложится на спину Виктора, другая находит его предплечье. Он помогает как может, и Виктор опускается в воду с тихим вздохом — не то от боли, не то от облегчения. Вода сразу обнимает, размывая очертания изможденного тела, но Джейс уже все увидел. Они сидят друг напротив друга в огромной ванне. Колени соприкасаются под водой — случайно? Неизбежно? Качается поднявшаяся почти до краев вода. Шестеренка на груди Виктора то скрывается, то появляется вновь, поблескивая в тусклом свете. Джейс протягивает руку, пальцы находят шнурок, а затем и сами зубцы. Оживает нагретый водой и телом металл. — Научный подход, — шепчет Виктор с тенью теплой улыбки, — требует минимизации расстояния для точного сбора данных. — Эмпирические наблюдения, — подхватывает Джейс так же тихо, не отводя взгляда от потемневших от влаги ресниц, — самые ценные. Указательный и средний легко перебирают зубцы шестеренки, а большой ложится на гладкую поверхность в центре. Под слоем воды и кожи бьется сердце Виктора. Да, неровно, со сбоями, но все же бьется. Лицо Виктора в клубах пара кажется безмятежным. Впервые за бесконечно долгое время он не борется, не анализирует и не строит планы. А Джейс смотрит. На впалые щеки, на темные круги под глазами, на тонкую линию губ, расслабленных во сне наяву. И все слова, которые он хотел сказать — о прощении, о страхе, о любви, которая была такой сложной и запутанной, что он боялся дать ей имя, — все они теряют форму в обволакивающей воде. Зачем сейчас слова, когда есть это? Когда есть тишина, прерываемая плеском воды, и это доверчивое биение под его пальцами? И его собственное сердце, сговорившись, начинает подстраиваться под ритм, который он держит в своей ладони. Джейс наклоняется, нехотя отрывает пальцы от бледной груди и подбирает оставленную Виктором губку. — Моя очередь. И тогда руки Джейса — большие, сильные, покрытые ссадинами, созданные для того, чтобы держать молот, а не проявлять нежность, — доказывают обратное. Он начинает с плеч, переходит к ключицам, осторожно обходит потертый шнурок с шестеренкой. Джейс ведет губкой вниз, и его пальцы ощущают тонкую решетку ребер, острые лезвия лопаток, когда он просит Виктора чуть наклониться вперед. Сколько ночей он не спал, чтобы довести себя до такого состояния? Чем он вообще питался все это время, если питался? И в какой-то момент под этими тягучими прикосновениями Виктор растворяется. Все реакции свели к чистому ощущению тепла, воды и скольжению рук Джейса по коже. Талис опускает губку в воду, та медленно погружается на дно, оставляя на поверхности расходящиеся круги. Виктор упирается щекой в левое плечо Джейса. И Джейс, не колеблясь ни секунды, обнимает Виктора за плечи, притягивает ближе, и тело Виктора податливо следует за ним. — Джейс, — шепот тонет в плеске воды, слова вибрируют, передаваясь прямо в кости. — Эффективность теплообмена… значительно повышается при увеличении площади контакта. Научный жаргон, прикрывающий то, что слишком страшно произнести вслух. И подтекст, который Джейс считывает без малейшего труда, прост как угол дома: давай побудем так еще немного. Джейс закрывает глаза, прижимается щекой к макушке Виктора. И пока они так сидят, обнявшись в остывающей воде, Джейс думает только о том, как удержать это мгновение, как обмануть время и растянуть момент на целую вечность. Ведь если вся их жизнь теперь — лишь серия коротких вспышек, то эта — самая яркая из всех. Она стоит того, чтобы сгореть в ней дотла. Пар начинает понемногу редеть, и в запотевшем зеркале проступают два размытых силуэта. Холод подкрадывается со дна ванны, кусая за пятки и поднимаясь по ногам. Первым это замечает Виктор. Он шевелится, и Джейс реагирует на чистом рефлексе — сильнее прижимается к Виктору, пытается согреть, унять, вернуть то спокойствие, что они только-только обрели, но внутренне понимает: дрожь, пробежавшая по спине Виктора, не была вызвана его прикосновением. Виктор с осторожностью отстраняется, вылезает из ванны, и Джейс видит раннее не замеченные на правом бедре следы от уколов — россыпь маленьких темных точек. Сколько их там? Десятки? Больше? И все — практически в одном и том же месте. Костыль стучит о пол, Виктор с видимым облегчением опирается на рукоятку. Ортез лежит у стены — на ночь этот панцирь ему не нужен. Джейс остается в ванне один. И проблема, до этого любезно скрытая затуманенным сознанием и пьянящей близостью, напоминает о себе болью в ноге. Еще час назад вся эта груда хлама на полу — нагромождение заржавевшего металла и грязных тряпок — была его незаменимой опорой. И теперь, когда Джейс пытается приподняться, оперевшись руками в края ванны, ему ничего не остается, кроме как рухнуть с шипением обратно. — Тихо, — Виктор встает рядом и перекидывает через плечо большое полотенце. — Правой рукой — за мой костыль, чуть ниже моей кисти. Да, так. Левой — за ванну. Теперь используй правую ногу. Думай о ней как о поршне. По моей команде. Раз… два… На счет «три» Джейс толкается вверх и запрещает мозгу подкидывать ядовито-четкие сцены из прошлого, когда он помогал Виктору заново учиться ходить. Костыль в руке Виктора скрипит под двойной нагрузкой, но держит. Джейс тяжело садится на бортик, выдыхая весь воздух из легких. В ту же секунду Виктор накидывает ему на голову полотенце, разом отсекая свет и реальность, придвигает стул, садится напротив. — Не двигайся, — и начинает вытирать волосы Джейса. Джейс и рта раскрыть не успевает, чтобы возразить. Приходится подчиниться приказу Виктора и позволить окутать себя запахом хлопка и чужой заботы, пока пальцы, скрытые под махровой тканью, проходятся по голове, прогоняя остатки напряжения. Когда Виктор заканчивает с волосами, он отбрасывает влажное полотенце, берет сухое и трет им уже спину, плечи, грудь, обходя шрамы уже по привычке. Но когда он доходит до ног, Джейс пытается отстраниться, на что Виктор лишь крепче берет его за здоровую лодыжку, вытирает ее, потом переходит к бедру и наконец к больной ноге. И стоит ему дотронуться до голени, Джейс резко втягивает воздух через стиснутые зубы. — Прости, — шепчет Виктор. — Не останавливайся, — сипит в ответ Джейс, хотя перед внутренним взором уже проносятся мириады слепящих искр воспоминаний. И Виктор продолжает. Еще нежнее. Еще осторожнее. Через минуту отстраняется, берет со стопки чистое полотенце — хорошо, что у Джейса их так много — и накидывает на свои плечи. Кутается в него, прижимая края к шее, но даже такая защита не помогает спрятаться от вопросительного взгляда Джейса. И почему нельзя в привычном манере укрыться за стеной иронии? Где его фирменный цинизм, язвительная ремарка, которая могла бы обернуть неловкую тишину в легкую шутку? Виктор мысленно проклинает свое отступление и тихонько вздыхает на молчаливую просьбу, и Джейс кладет ладони поверх полотенца, проводит им по спине Виктора, уже зная каждый позвонок, касается плеч, груди, стирает боль, страх, которые въелись в эту кожу глубже любого шрама, и чувствует, как что-то смывается и с его собственной души. Путь из ванной в спальню превращается в настоящее испытание. А думаешь — всего каких-то десять шагов. Виктор помогает себе костылем, правой рукой держится за плечо Джейса. Джейс хромает, опирается на Виктора не меньше, чем тот на него. Виктор выдвигает костыль. Еще шаг. Джейс напрягает спину, удерживая их обоих в равновесии. Когда они проходят мимо кухни, боковым зрением Джейс замечает лежащий на столе бумажный пакет, которого раньше не было. Рядом — блистер с таблетками. Шаг. Они совсем забыли про Кейтлин. Утонули друг в друге, в своем маленьком туманном мире, пока снаружи кто-то заботился о них — принес еду и лекарства и оствил все на столе, не желая вторгаться в чужую жизнь. Они добираются до спальни. Виктор садится на ковать, отставляет костыль и с явным облегчением вытягивает ноги. Матрас рядом с ним прогибается под весом Джейса. Прохлада простыней обжигает разгоряченную кожу. Талис ложится на спину, и на мгновение они лежат так, как два незнакомца, случайно оказавшиеся в одном купе поезда, — разделенные невидимой границей по центру кровати. Неловкость длится ровно столько, чтобы Джейс успел различить ритм дыхания Виктора — чуть более частого, чем обычно. Джейс поворачивается на бок. В полумраке в янтарных глазах тлеют угли. Луна рисует на лице тонкую полоску, высвечивая родинки. — Сильно болит? Джейс задумывается. Боль есть, гнездится в искалеченной ноге, как злобный зверек, напоминая о себе при каждом ударе сердца. Но сейчас она где-то невообразимо далеко, за толстым стеклом, словно глухой фон для новой мелодии, которая зазвучала с того момента, как их колени соприкоснулись в теплой воде. Когда это все началось? Неужели только что, в остывающей ванне, когда ужас за жизнь Виктора переплелся с душащей нежностью? Лунный луч скользит по щеке Виктора, замирает на знакомой россыпи родинок, и память подбрасывает другой холодный воздух и более щедрый свет луны. Они стояли на маленьком балкончике, Виктор ежился от ночной прохлады, кутаясь в пиджак Джейса. И вот тогда Талис впервые позволил себе вглядеться в эти крошечные точки на бледной коже, и в упорядоченном сознании родилось поэтическое сравнение — созвездие. Было ли оно началом, это странное желание каталогизировать не звезды, а человека рядом с собой? А может, все началось и не там? Может, тот самый первый день, когда их взгляды встретились над чертежами, и Джейс увидел в глазах напротив не просто интеллект, а такой же сжигающий изнутри огонь? Когда он услышал, как мысль Виктора бежит в унисон с его собственной, достраивая и опережая, создавая из двух идей нечто совершенное. Некое сродство иного порядка, не телесное, но оттого не менее оглушительное. — Не болит, — лжет Джейс. И эта ложь — самая честная вещь, потому что только что он выбрал общий миг вместо одинокой боли. Джейс осознает происходящее не сразу, замечает лишь само прикосновение — прохладные пальцы Виктора ложатся на его щеку — и понимает: желание, которое жило в нем так долго, что успело врасти в него корнями, стало частью его личности. Сколько раз он хотел вот так? Сколько раз, наблюдая, как Виктор склоняется над очередной схемой, он ловил себя на мысли стереть темные полукружья усталости под его глазами. Не рукой — губами. Касание выходит невесомым, но Виктор все равно вздрагивает от неожиданности и щурится. Джейс отстраняется, чтобы встретиться с потемневшим распахнутым взглядом янтарных глаз, и не дает Виктору времени на раздумья. Снова наклоняется и целует вторую родинку — идеальную точку над левым уголком чуть приоткрытой верхней губы. — Завтра, — сглатывает Виктор, когда губы Джейса замирают в миллиметре от его собственных, — ты подравняешь себе бороду. Она колется. Джейс тихо смеется и прижимается лбом ко лбу Виктора. — Хорошо, — шепчет Джейс, и его руки сжимаются на талии Виктора, притягивая его в полноценное объятие, и Виктор утыкается носом в изгиб шеи. — Завтра. Завтра и еще двадцать восемь дней.