Во славу политики прогресса

Тепло чужого тела, ровное дыхание у самого уха и тяжесть руки Джейса на боку подействовали на Виктора лучше любого обезболивающего. Он не помнил, когда в последний раз засыпал так спокойно, без привычной борьбы с мыслями, навязчивого анализа прожитого дня и составления списков дел на завтра. Если бы они, конечно, были, эти дела. Виктор не сразу понял, что именно вырвало его из сна. Организм среагировал быстрее сознания: мышцы напряглись, дыхание сбилось, рука автоматически потянулась к краю кровати — заложенный годами инстинкт, в котором контроль был важнее отдыха. Виктор поднялся на локоть и прислушался. В темноте комнаты все различалось четко — глаза, привыкшие к скудному освещению Зауна, давно научились раскладывать полутьму на оттенки черного и серого. Физические показатели считались безошибочно: частое дыхание, не приносящие облегчения короткие вдохи, напряженный силуэт, плечи вдавлены в матрас. Все данные сложились в неутешительный вывод: Джейсу снится кошмар. Разбудить? В памяти Виктора, в их общей базе данных — если можно так назвать то, что они накопили о друг друге — нет протокола для подобной ситуации. Джейс по зиме, бывало, жаловался на кошмары, но с тех пор, как они стали делить кровать, сны Джейса были спокойны. Это ночи Виктора, наоборот, часто были полем битвы, но тогда рядом было тихое сопение и успокаивающее прикосновение руки. А что делать сейчас? Джейс издает невнятный сдавленный звук, ворочается, и в обрывках бессвязного бормотания Виктор распознает одно-единственное «прости». И сразу за изломанным извинением ресницы Джейса мелко-мелко дрожат и размыкаются. Взгляд Джейса мечется по потолку, потом резко падает вниз и цепляется за Виктора. Талис моргает часто-часто, смахивает с глаз невидимую пелену, зажмуривается так сильно, что на лбу проступают новые морщины, и снова открывает глаза. — Виктор? — ужас, облегчение и абсолютное непонимание. Грудная клетка вздымается и опускается в лихорадочном ритме, и Виктор не знает, что делать. Вдохи короткие, выдохи сбивчивые, сердцебиение неровное. Паническая реакция? Тело перегружено. Организм борется с последствиями сна. Нужно стабилизировать. Что там говорят врачи в таких случаях? Что-то про заземление? Виктор двигается ближе, оказывается рядом, кладет ладонь на грудь Джейса прямо над бешено бьющимся сердцем. Кожа горячая, чуть влажная. Давление должно помочь. — Просто сон. Джейс не отвечает. Губы приоткрыты, дыхание рвется. Под ладонью мышцы напрягаются. Виктор надавливает рукой чуть сильнее. Не спрашивать, что приснилось. Не вытаскивать наружу. Сон нужно оставить там, где он был. Зачем тянуть за собой в реальность то, что должно раствориться в утреннем свете? — Дыши, — поднимается собственная грудная клетка. — Еще раз, медленнее. Виктор следит за дыханием Джейса, подстраивает его под свой ритм. Вдох — выдох. Все просто. Элементарная механика. Первая попытка заканчивается судорожным глотком воздуха. Еще раз. Вдох — вы… Виктор повторяет команду уже более настойчиво, но Джейс по-прежнему не фокусируется на Викторе, будто тот какая-то часть интерьера. Почему не работает? Алгоритм логичный. Дыхательная практика, физический контакт… Рука на груди Джейса начинает мелко дрожать. Собственный пульс стучит в ушах. Что он делает не так? Почему стандартные методы, описанные в десятках медицинских справочников, не работают на этом конкретном человеке? — Джейс, — Виктор сжимает пальцы, встряхивает ощутимо Джейса за плечо. — Джейс, посмотри на меня. И это, кажется, наконец срабатывает. Зрачки сужаются, останавливаются на лице напротив. Сердце под ладонью спотыкается, пропускает удар и замедляет безумный темп, переходя на усталые толчки. — Вот так, — тихо одобряет Виктор, не убирая руки, и делает шипящий выдох. Как долго он сам не дышал? — Видишь? Все хорошо. В глазах проступает осознание. Ужас отступает, оставляя после себя опустошение и стыд, который Джейс не может ни сглотнуть, ни отряхнуть. Он отводит взгляд, уставившись в потолок. — Прости. — Никогда не извиняйся за это. Из уголка глаза скатывается слеза, неторопливо ползет по виску, вот-вот потеряется в темных волосах. Виктор, не раздумывая, кончиками пальцев стирает соленую каплю с горячей кожи. Джейс перехватывает запястье Виктора, а потом тянет на себя, поворачивается на бок и утыкается лбом в плечо Виктора. Он… плачет? Так странно — чувствовать, как чужое горе проникает под кожу, растворяется в тебе, будто ты сам виноват. Может, и виноват. Сердце проваливается куда-то вниз. И сжимается внутри, так тепло и тяжело одновременно. Необычно… Нет, они и раньше спали в одной кровати, даже часто, чтобы считать событием. Пару раз Виктору приходилось просыпаться от того, что на него бесцеремонно закинули ногу или руку. Удобная поза, бывает. Люди во сне ищут комфорт, и тело само выбирает, к чему потянуться. Было… приятно. Но почему сейчас он так остро реагирует на прикосновение? Может, просто отвык? Да, скорее всего сказывается физическая изоляция последних месяцев. Или дело не в ней? Когда это успело измениться? И изменилось ли вообще, или он просто не замечал? Был слишком занят, чтобы анализировать, как ощущается тепло на коже? А что, если… Нет. Глупости. Он просто устал, мозг перегружен, вот и выдает всякую бессмыслицу. И почему его собственная рука сейчас лежит на затылке Джейса? Он просто… Какая разница, что это? И нужно ли этому вообще давать название? Мир не рухнет, если один плюс один не будет равняться двум. Может, оно и равно чему-то третьему, не такому кричащему и определенному, чему-то вроде тяжести в груди. Ладно. Пусть будет так. Просто так. Еще несколько минут Джейса мучают отголоски кошмара. Каждый раз, когда веки опускаются, он вздрагивает всем телом. И… Виктор мысленно дает себе подзатыльник и обнимает Джейса. Одна ладонь ложится между лопаток, пальцы другой зарываются в волосы. И Джейс, убаюканный прикосновениями, проваливается в сон. Виктор понимал логику и физику. Он мог разобрать и собрать любой прибор, найти ошибку в сложной формуле. Но этот механизм, который сейчас так доверчиво дышал ему в шею, был самым сложным из всех. И сейчас Виктор почувствовал, что, возможно, начинает его понимать. Не разумом, а как-то иначе. Кончиками пальцев, кожей, сердцем, которое, вопреки всем медицинским прогнозам, все еще билось в груди. И Виктору хочется починить, залечить эти невидимые раны, склеить по кусочкам разбитую душу. Он должен сохранить этот свет в ореховых глазах, чего бы ему это ни стоило. Виктор лежит без движения и считает удары сердца Джейса. Что Талис видел во сне? Взрыв в Совете? Падение? Его, Виктора, умирающего на полу лаборатории? Виктор вглядывается в спящего в его объятиях Джейса, который занимает добрую часть кровати, все мысли и искалеченную жизнь Виктора. Возможно ли, что самый большой страх Джейса — это он сам? Раз. Два. Три. С каждым ударом уверенность в том, что кошмар отступил, крепнет. Когда сотый толчок отзывается в собственной груди, Виктор решает, что сон больше не придет — мозг, разбуженный тревогой, уже запустил шестеренки на полную мощность, анализируя, предполагая и выстраивая модели. Спать сейчас — все равно что пытаться остановить работающий часовой механизм голыми руками. Попытка номер один: осторожно убрать руку с затылка. Джейс в ответ что-то бормочет во сне и сжимает пальцы на плече Виктора сильнее. Движение пресечено. Провал. Попытка номер два: медленно высвободить плечо из-под головы Джейса. Виктор задерживает дыхание, приподнимается на локте, создавая зазор. Успех? Джейс недовольно морщится во сне и переворачивается на спину, освобождая Виктора. Виктор опускает ноги на паркет, терпит тянущую боль в позвоночнике. Покинутое нагретое теплом их тел место отзывается россыпью мурашек. В квартире не холодно, за окном — летняя ночь Пилтовера. Было бы неплохо что-нибудь накинуть на плечи. Рука по памяти нащупывает изгиб костыля. Виктор переносит вес, отталкивается от кровати, колени только начинают разгибаться, и — как же всегда невовремя! — судорога сжимает сухожилия, ломающий спазм выкручивает мышцы, и Виктор понимает, что не может удержать равновесие. Он падает обратно на кровать, успевает в последнюю секунду выставить локоть, чтобы удар пришелся на край матраса, а не в ребра Джейса. Повезло. Упал бы на пол, точно бы разбудил и перепугал. Так, нужно отсчитать несколько секунд. Десять. Двадцать. И подождать, пока тело отпустит. Четыре. Семь. Восемь. Двенадцать. Дыхание похлеще, чем у Джейса во время кошмара. Когда боль ожидаемо не уходит, Виктор решает побыть рядом с Джейсом еще немного. Вчерашнее геройство, не иначе. Виктор безрадостно усмехается про себя. Идея принять ванну вместе, изначально поданная под соусом научного эксперимента по оптимизации расхода воды, конечно, была его. Проще было прикрыться псевдонаучной чушью, чем признаться в простом желании быть ближе. Виктор даже пытался шутить, что-то лепетал о совокупной площади поверхности тел для более эффективного сохранения тепла, пока прикосновение руки Джейса к коже не выбило из легких весь воздух, а из головы — все псевдонаучные глупости. Когда Джейс, смывая с его плеч мыльную пену, дотрагивался, Виктор чуть ли не растекался под его сильными пальцами, забывая, как дышать. И вот теперь расплачивается. Результат приступа альтруизма. Видите ли, решил помочь Джейсу выбраться из ванной, поддерживал его, играл в сильного и заботливого партнера. Изо всех сил держался, чтобы не показать, как кричит собственное тело, а шаг по скользкому полу отзывается болью в правой ноге. А ведь Джейсу не легче. Прекрасная картина: два калеки, изображающие опору друг для друга. Очень продуктивно. И вот закономерный итог — тело выставляет счет за самонадеянность. Главное, что Джейсу стало хоть немного лучше. А собственная боль… к ней Виктор давно привык. Собравшись с новыми силами — если считать сменившийся на легкую дрожь тремор, — Виктор дает себе отмашку: пора вставать. Стучит наконечник о пол, Виктор вслушивается в дыхание Джейса. Ровное. Еще с минуту Виктор топчется на месте, нерешительно глядя на спящего Талиса, а потом подходит к большому темному шкафу. Дверцы не скрипят: Джейс всегда следил за механизмами, даже бытовыми. Внутри — привычный запах дерева и ткани. Ряды рубашек, сложенные стопками свитеры, перекладина с костюмами. Часть гардероба Джейса давно перекочевала в квартиру Виктора, но здесь, в родной стихии Джейса, его вещи выглядят иначе. Виктор протягивает руку. Пальцы касаются мягкого хлопка. Что он делает? Виктор вытягивает первую попавшуюся футболку и быстро натягивает ее через голову. Плечевые швы сползают вниз, образуя мягкие складки там, где у Джейса были бы бугры дельтовидных мышц. Ткань, которая на своем владельце облегала бы широкую грудь, на Викторе лежит свободно. И все эти двойственные ощущения сбивают с толку. С одной стороны — дискомфорт. С другой… Виктор шевелится, и ткань скользит по коже — мягкое эхо объятий, которые были так реальны всего несколько минут назад. Виктор закрывает дверцу шкафа, так и не решив, что чувствует больше — стыд или странное пьянящее удовлетворение. Виктор хромает в ванную. Нужно пространство, где он может дышать, не боясь разбудить того, кто наконец-то нашел покой. Ему нужно убежище от того, кто сам является его единственным убежищем. Еще немного — и можно будет записывать цитаты в руководство по самоуничтожению. «Глава первая: как довести себя до абсурда, не покидая квартиры». Виктор переступает порог, вес давит на плечи — тяжесть головы Джейса, доверчиво опущенной на плечо. Температура резко меняется — призрак горячей воды, вытягивающей боль из костей и бьющей ознобом уязвимости. Воздух густеет от запахов — не только шампуня, но и запаха влажной кожи, чистоты, самого Джейса. Расплываются чувства по коже — нежное, щекотное прикосновение губки в смуглых руках. А вкупе с мягкой тканью чужой футболки, скользящей по коже, мысли вызывают настоящий сенсорный шторм. Виктор тяжело опирается на раковину. Предательство — вот как это называется. Предательство тела, которое изголодалось по живому контакту до такой степени, что теперь готово цепляться за фантомы и воспоминания. Вчера, когда Джейс был рядом и его руки касались плеч Виктора, оно отвечало поразительной честной взаимностью, неспособное ни на что, кроме дрожи. А сейчас наедине напомнило о себе совсем иначе, и подсознание догнало пережитый опыт. Плоть и нервы сговорились против хозяина, храня верность не воле, а аффекту, разбуженному близостью другого человека. Как низко. Будто вся та хрупкая нежность была лишь прелюдией к примитивному желанию. И Виктору становится стыдно за эту непроизвольную реакцию. Стыдно за то, что пока Джейс борется во сне, тело откликается на него с таким простым физиологическим влечением. Нужно вернуть контроль, разложить все по полочкам, как он привык. Реакция на стресс и переутомление, запахи и тактильные ощущения спровоцировали выброс… Серьезно? Тело реагирует на эмоциональный выброс возбуждением? Где та пресловутая воля? Растворилась в запахе геля для душа? Виктор поднимает голову и натыкается на зеркало. Отражение — угловатая фигура, утопающая в футболке Талиса. Хлопок трется о грудь, мягко ложится на живот — чертова провокация. Невидимые пальцы очерчивают контуры тела, напоминая, кому на самом деле принадлежит вещь. Воздух входит в легкие рваными толчками. Виктор прижимает ладонь к лицу, к щекам, ко лбу, пытаясь вдавить стыд обратно в черепную коробку. Дыхание становится поверхностным — куда уж хуже, и так еле дышит. Кровь, до этого лениво и покорно текущая по венам, меняет курс. Виктор делает несколько шатких шагов назад, отступая от незнакомца в зеркале с горящими глазами, и опускается на край ванны, где всего несколько часов назад сидел Джейс, вытирая его волосы полотенцем. По телу, начиная от основания позвоночника, расползается согревающая волна. Жар поднимается по спине, перетекает на плечи, сковывает шею. Нужно это прекратить, подавить, загнать обратно в подвал подсознания, где он хранил все свои невозможные желания последние три месяца. Да, Джейс умеет ломать системы. Особенно человеческие. Особенно его. Кожа становится невыносимо чувствительной, каждая складка ткани ощущается с невероятной остротой. Внизу живота неумолимо зарождается тяжесть, и Виктор с запоздалым пониманием чувствует, как отзывается на память о близости, которой, по сути, не было, но которая ощущалась реальнее всего на свете. Виктор закрывает глаза. Лучше уж быть слепым. Вот бы существовать только в мире, сотканном из памяти, но вместо темноты он видит лицо Джейса, искаженное ужасом кошмара, — надо было остаться, зачем он сбежал? — а потом его же лицо, умиротворенное, спящее, доверчиво прижавшееся к нему. Он обречен. Бесповоротно. Рука ныряет под футболку. Пальцы очерчивают контур впалого живота, натыкаются на острые тазовые косточки, задевают то место, где наметился слишком очевидный бугор. Если он не может победить это чувство, может, стоит хотя бы дать ему выход? Выпустить пар, чтобы механизм не разнес к чертям то равновесие, которое он каким-то чудом построил вокруг Джейса. Всего лишь механика, да? Биология. Сейчас просто чуть быстрее, чуть яростнее, под аккомпанемент воспоминаний, которые не хочет отпускать мозг. Край футболки летит к губам. Практичность, всегда практичность, даже когда пытаешься не взорваться от напряжения. Виктор зажимает ткань между зубами, слегка оттягивая ее. Плотный хлопок заглушает сбившееся дыхание, пальцы находят резинку нижнего белья, стаскивают его вниз к коленям. Виктор слегка прогибается в пояснице. Небольшой спазм тянет мышцы живота и паха, да, больно, но что такое боль, острая, колющая, но в целом четкая физиологическая реакция. Если бы только Джейс не спал сейчас за стеной, не стоял на самом краю поля зрения, не держал его взгляд так, словно они вот-вот упадут с обрыва, не смеялся — раньше, сейчас только смотрит, смотрит, смотрит, Виктор так давно не слышал тот сбивающий ритм в ребрах смех, — что такое эта боль, всего мышечная судорога по сравнению с тем, как быстро и безжалостно Джейс пронзает голову, чувства, как он заполняет собой каждую щель, оставляя Виктору только лихорадочную необходимость, чтобы не думать о цвете его глаз, о том, как его тепло припечатывает к реальности, к которой Виктор не должен был привыкать, но уже привык, сросся. Неспешно, неуверенно, потом более настойчиво, в ритме, который диктует не разум, а тело. Проход ладони — руки Джейса, смывающие пену с его плеч. Скольжение вниз вдоль натянутой кожи — губы, касающиеся родинки под глазом. Вверх — дыхание на шее в темноте спальни, когда Джейс прижимается обжигающе близко. Виктор сжимает у основания, замедляя отчаянную попытку сбросить напряжение, которое копилось в нем месяцами. Как же унизительно. До чего же восхитительно, что унижение не способно остановить. И почему должно? Виктор представляет на себе руки Джейса — неловко-большие, сильные, с въевшимися в кожу мозолями от работы с металлом. Если бы эти руки, способные создавать чудеса инженерии, исследовали бы его таким же сосредоточенным любопытством… С какой точностью они бы прошлись по каждому изгибу ребер? Нашли бы они в этом несовершенном ломаном механизме что-то достойное восхищения? Виктор уверен: нашли бы. Джейс всегда находил. Всегда видел в Викторе то, чего Виктор сам в себе разглядеть не мог: красоту цели, чистоту устремления. Виктор сгибает спину, чтобы усилить трение. Один контраст между быстрой потребностью и той нежностью, скрупулезной внимательностью, которую Джейс проявил бы, сводит с ума. Джейс бы не спешил, да? Тело снова напрягается, настаивая. Футболка в зубах успела пропитаться слюной. Воспоминания оседают на кончиках пальцев. Разве это грех — желать того, кто желает тебя в ответ? Разве это предательство — брать то, что тебе молчаливо предлагают каждым взглядом и жестом? Виктор запрокидывает голову назад. Большой палец скользит по головке, размазывая капли, давит с легким нажимом, и Виктор прикусывает футболку сильнее, ощущая, как сводит челюсть. Как бы прикасался Джейс? Так же жадно или медленнее, с наслаждением растягивая каждый момент? Провел бы вот так ладонью по всей длине, задержался бы на самом чувствительном месте, не давя, но ощутимо поглаживая, заставляя Виктора сжаться всем телом и прошептать что-то бессвязное, похожее на имя Джейса? Джейс был бы внимателен к ритму, к дыханию. Он бы на секунду убрал руку, дал бы Виктору вдохнуть, почувствовать потерю, а затем вернулся бы. Он бы заметил, как дрожит правое колено. Виктор не думает об этом, но Джейс бы заметил. Приложил бы ладонь на бедро, спросил, не больно ли. И эта забота, готовность нести чужую тяжесть довела бы до исступления сильнее любого прикосновения. Джейс бы почувствовал, как катастрофически учащается пульс Виктора, и вместо того, чтобы ускориться, как делает сейчас Виктор, замедлился бы. Джейс бы, наверное, наклонился близко и спросил: «Скажи мне, где ты хочешь, чтобы я прикоснулся». Он всегда хотел разрешение, даже когда оно было очевидно. Разве это не было одной из самых возбуждающих его черт? Эта почтительность, скрывающая под собой невероятно твердую настойчивость. Виктор поворачивает запястье, ищет более выгодный угол. Как можно так обманывать себя? Не хватает веса, не хватает тепла. Пальцы оттягивают край плоти. Ощущение почти невыносимо. Если бы он мог воспроизвести идеальную комбинацию силы и удержания… Виктор сжимает чуть сильнее, почти до дискомфорта, да, это похоже на ту острую грань, но затем ослабляет, позволяя крови пульсировать, и тут же возвращается к ритму. Быстрее. Чуть быстрее. Почему так сложно? Как глупо и жалко использовать собственное тело, чтобы достроить чужой образ. Все дело в отдаче контроля, не так ли? Виктор сильно жмурится, пытаясь визуализировать ту секунду, когда Джейс, не спрашивая, накрывает его руку своей, перенимая темп. А если бы вместо пальцев были его губы? Виктор забывает дышать. Ладонь скользит быстрее, влажно. Вторая рука вцепляется в край ванны, предплечье начинает ныть. Виктор сжимает до предела, чувствуя, как внутри что-то обрывается. Несколько быстрых рывков. И тогда Джейс бы накрыл его губами, сначала осторожно, только кончиком языка, чтобы подразнить, затем глубже, контролируя скорость и угол, и Виктор ощутил бы, как его бросает в темноту, в чистый ослепляющий восторг, вызванный не прикосновением, а тем, что этот человек видит его душу наизнанку. Зубы сильнее сжимают ткань. Виктор сползает по краю ванны, пока не садится на кафельный пол, роняет голову на дрожащие колени, пряча лицо, и выпускает влажную измятую футболку изо рта. Хриплый вдох наполняет легкие воздухом. Когда пустота, пришедшая на смену короткому удовольствию, перестает звенеть в ушах, Виктор заставляет себя подняться. Сидеть на полу — прямой путь к тому, чтобы к его обширному списку недугов добавилась еще и банальная простуда. Он опирается на ванну, потом на костыль. Тело отзывается каскадом боли — в колене, в бедре, в боку. Холодная струя воды обжигает руки. Виктор моет их тщательно, споласкивает лицо, надеясь, что ледяные иглы приведут в чувство. Заставляет ли холод чувствовать себя менее отвратительным? Кажется, нет. Виктор поднимает голову и видит в зеркале то же самое лицо с мешками под глазами и запрятанным стыдом в радужке. Ничего не изменилось. Он украл момент близости и благополучно сымитировал его в одиночестве. Почему нельзя было просто переждать? Глубоко внутри что-то сжимается. Воздуха не хватает. Приходится перетерпеть очередной внутренний бунт организма, согнувшись. В горле першит. Надо бы выплюнуть сразу легкие, раз уж на то пошло, и эту грызущую органы совесть. Может, выйдет и стыд? Виктор кашляет, приступ отступает, и на безупречной белизне раковины расцветают крошечные алые капли. Вода подхватывает кровь, размывает ее, растворяет в розовеющих вихрях. Возможно, он прогадал, сказав вчера Джейсу, что в запасе есть еще месяц. Виктор отталкивается от раковины, отворачиваясь от зеркала. Все-таки один день он найдет, чтобы притвориться, что не разваливается. Даже отыщет пару часов, чтобы сделать вид, что контролирует ситуацию. А ведь он не контролирует даже собственные руки. Костыль цепляется за что-то на полу, и вот уже и без того хрупкое равновесие теряется в мгновение ока. Виктор качается — мир наклоняется на критические тридцать градусов — и вслепую хватается за воздух. Пальцы цепляются за полку с полотенцами. Какое облегчение, что она привинчена к стене надежнее, чем его собственная нога к бедру. Съезжает стопка мягких квадратов, но полка спасает. Сегодня тело решило его предавать и в большом, и в малом. Сначала постыдным желанием, теперь элементарной слабостью и неспособностью сделать три шага без аварии. Пара вдохов, и Виктор смотрит вниз, чтобы увидеть причину чуть было не состоявшегося падения. За закрытой дверью в углу лежит сваленная в угол груда хлама, куда ее отбросили несколько часов назад. Ржавые металлические пластины, грязные обрывки ткани, в двух словах — ортез Джейса. Другой, прислоненный к стене чуть поодаль, — его собственный. И как не заметил? Как можно было не обратить внимание на такое препятствие, стоящее прямо на пути? Знал бы Джейс, из-за чего сейчас колотится его сердце на самом деле… Что бы он сделал? Так, пора заканчивать этот внутренний диалог и в конце концов заглушить его. Действием, Виктор, действием, а не рефлексией. Одна лишь мысль о том, чтобы снова надевать ортез, да еще и на голое разгоряченное тело, вызывает содрогание. Металл будет холодить кожу, ремни — впиваться и тереть. Брюки лежат рядом с оставленной одеждой Джейса. Было бы разумно сначала надеть их и создать барьер. Но какая-то часть восстает против логики — возможно, потому что это потребовало бы больше усилий, на которые просто нет сил. К тому же, что такое еще немного дискомфорта? Движимый упрямым импульсом, Виктор подтягивает к себе свой ортез. Щелчок замка у колена, уверенное затягивание ремней. Холод металла — отрезвляющий шок. На коже — фантомные прикосновения. В крови — горький осадок удовольствия, купленного ценой самоуважения. Виктор приседает, неловко сгибая правую ногу. Как быстро меняются приоритеты. Вот он, остаток напряжения: мелкая дрожь в бедрах. Душащий стыд теснит более знакомое чувство — раздражение инженера при виде плохо реализованной работы. Виктор берет в руки остатки ортеза Джейса и проводит пальцем по рваному краю. Выгнутая пластина наверняка поддерживала голень. «Ремень» фиксировал лодыжку. Тряпки, очевидно, служили амортизатором, чтобы металл не врезался в кожу. Выполняли ли они свою функцию? Очевидно, нет, только натирали кожу до багровых ссадин и мокнущих язв. Виктор еще не забыл те воспаленные, четко очерченные полосы вдоль икроножной мышцы — и навряд ли забудет. Ткань только впитывала пот, становилась влажной и, вместо того чтобы смягчать, начинала сдирать кожу. Какая, к черту, разница, что он делал несколько минут назад, если Джейс вынужден калечить себя, чтобы просто существовать? Неужели нельзя было потратить это время на что-то полезное, вместо того чтобы утопать в собственном эгоизме? Нужно перераспределить точки опоры. Заменить тряпки на что-то более эластичное, но прочное. И обязательно добавить шарнир в районе лодыжки для подвижности. Укрепить основную раму. Если Виктор не может починить свое собственное тело, то хотя бы эту конструкцию он может сделать лучше, удобнее и безопаснее, чтобы Джейс мог стоять на ногах, не платя за каждый шаг невыносимой болью. Виктор мысленно составляет список повреждений: множественные деформации несущих элементов, разрыв крепежных ремней. Материалы в наличии: ограниченные. Металл низкого качества, подвержен коррозии. Ткань неэластична. Инструменты: отсутствуют. Нет ни молота, ни наковальни. Чем он собрался тут гнуть и сваривать металл? Узел крепления никуда не годится, распределение нагрузки абсолютно неверное, вся тяжесть приходится на одну точку. Амортизация? Ее практически нет. Сложная, требующая нестандартных решений, но решаемая задача. Как раз его специализация. С четким планом в голове Виктор поднимается. Он оставляет обломки ортеза в ванной, — своеобразное обещание вернуться — и, опираясь на костыль, уходит в спальню. Джейс спит так же глубоко. Губы слегка приоткрыты, брови расслаблены. Внутри снова шевелится что-то теплое и болезненное. Сентиментальность, одергивает себя Виктор и запрещает себе думать о кошмарах, прикосновениях и уж тем более о собственной слабости в ванной. Виктор снова подходит к шкафу. Хлопок, шерсть — слишком мягкие. Шелк — смехотворно. Но вот… на нижней полке в дальнем углу он находит пару старых кожаных перчаток — для работы в кузнице? Прочная кожа не порвется и не растянется. Идеально для новых ремней, которые не будут впиваться в ногу. С приобретенным трофеем Виктор движется дальше. Джейс при всей его любви к широким жестам был на удивление практичен. Где-то должны быть базовые инструменты. Виктор обыскивает ящики письменного стола. Канцелярия, чертежи, личные бумаги, письма, какие-то официальные документы Совета. Он опять копается в чужих вещах. Эта склонность к самоанализу когда-нибудь его доконает. Сейчас нужно действовать, а не думать о моральных дилеммах. Виктор поспешно закрывает верхний ящик. Нужная находка не заставляет себя долго ждать, и на глаза Виктора попадается небольшой набор инструментов: молоток для точечных работ, пара плоскогубцев, несколько надфилей. Не совсем то, что нужно для работы с грубым металлом, но лучше, чем ничего. Из того же ящика Виктор вытаскивает шестеренки, пружины, винтики и прикидывает создание шарнира. Теперь осталось только выбраться из комнаты, пока спящий гений не проснулся и не спросил, почему Виктор вдруг решил обокрасть его. Собрав все необходимое, Виктор возвращается в ванную и, расстелив одно из упавших полотенец, чтобы не царапать пол, раскладывает на нем материалы. Переносить груду гремящего металла на кухню или в спальню, рискуя разбудить Джейса, слишком шумно и тяжело. Обломки весят достаточно, чтобы каждый шаг с ними в руках стал бы для Виктора дополнительной ненужной болью. Нет, мастерская будет в ванной. Виктор снова смотрит на груду металла у стены. Должно хватить. Он создаст более эргономичные крепления, добавит подвижности. Не исключено, что если он все сделает правильно, то Джейс сможет ходить практически без боли. Первым делом Виктор распарывает перчатки по швам, чтобы получить максимально длинные и широкие полосы кожи, отбрасывает старые и на их место крепит новые. Они шире, мягче, и Виктор располагает их так, чтобы они не давили на сосуды и нервы. Скрепляет основные пластины, создавая более надежную, но в то же время гибкую конструкцию. С помощью надфиля спиливает зазубренные края пластин. Самая тонкая работа — шарнир. Подвижный узел позволит стопе двигаться естественно и обеспечит сгибание в районе лодыжки. Не идеальное решение, но оно в тысячу раз лучше того, что было. Правильнее сказать, не было: у старого ортеза шарнир отсутствовал. Пальцы ноют, спина затекла, Виктор чувствует себя живым. Из груды хлама рождается нечто осмысленное и функциональное. Когда последний винт затянут, а последний узел на кожаном ремне завязан — он даже успел сделать аккуратные прорези, чтобы застежки не скользили, — Виктор откидывается назад, прислоняясь к стене ванны и окидывает взглядом творение. Матовый блеск сточенного металла, темная кожа ремней, сложный узел шарнира из шестеренок. Виктор морщится. Можно было сделать лучше — использовать титан вместо стали, полимерные композиты вместо кожи, гидравлику вместо пружин. Но это все теория, а на практике — материалы позволяли только это. Виктор решает подняться. Опирается на костыль, на стену и с усилием выпрямляется. Спина издает сухой хруст. Боль простреливает поясницу, и Виктор на несколько ударов сердца замирает, прижавшись лбом к прохладной стене. Неплохо бы выпить воды. Шаркая, Виктор выходит из ванной. И когда он успел так увлечься? Солнце уже близко к горизонту, небо из чернильного стало пепельным, а теперь наливается голубым. Он и не заметил, как ночь сдала позиции, и, кажется, он провел ее добрую половину, сидя на кафеле. Виктор наливает воду из-под крана и жадно пьет. Где-то вдалеке слышен шум города. Начался новый день. Блистер с обезболивающим Виктор кончиком пальца отодвигает к самому краю стола. Заглядывает в оставленный Кейтлин пакет. Хлеб, кусок сыра, несколько яблок, упаковка вяленого мяса, яйца. Желудок посылает слабый сигнал голода, аппетита нет, но чай… Даже не кофе, к которому он так привык. После тех бесчисленных кружек горького чая, которым его поила Вай, его вкус стал для Виктора синонимом выживания. Исследование кухни Джейса Виктор все-таки осиливает. Открывает один шкафчик, другой. Удивляется полке с ровными рядами банок для сыпучих продуктов с надписями. Вскидывает брови на идеальные стопки тарелок. Тратить время на то, чтобы подбирать посуду в тон и расставлять специи по алфавиту? Наконец, после осмотра нескольких емкостей Виктор находит чай в жестяной банке. Пока вода закипает, Виктор прислоняется к столешнице, скрестив руки на груди. Футболка Джейса, которую он даже не потрудился снять после всего, что произошло в ванной, мягко касается кожи. Через несколько минут он будет пить чай на чужой кухне, в чужой одежде, ожидая, когда проснется человек, для которого он всю ночь чинил сломанную вещь. Чайник прерывает тихий гул, и в наступившей тишине Виктор слышит шорох из спальни. Скрип кровати, а затем тяжелый стук. Ждать пришлось недолго. Виктор ставит кружку на стол. Горячий пар продолжает подниматься, рисуя в воздухе узоры. Виктор выходит из кухни в коридор как раз в тот момент, когда из дверного проема спальни появляется Джейс. Талис стоит, тяжело опираясь на косяк. Без ортеза поза искажена, весь вес перенесен на здоровую ногу. На обнаженном торсе еще видны следы от смятых простыней. Волосы растрепаны после сна, а на лице застыло выражение сосредоточенной боли и утренней дезориентации. — Ты ходячая иллюстрация к термину контрпродуктивное упорство, — замечает Виктор, скрывая волнение. Джейс поднимает на него глаза, готовый отшутиться, выдать что-то про свои выдающиеся способности к утренней гравитации, и замирает. Как будто процессор внезапно завис на критической ошибке. Глаза Джейса опускаются, минуя плечи, торс, и неизбежно упираются в голый участок кожи. Сначала идет легкое недоумение — он, что, пытается логически объяснить себе, почему Виктор стоит перед ним без штанов? — потом этот неторопливый, исследующий взгляд проходит по бедрам и останавливается на футболке. — Это… — Молчи, — перебивает Виктор, подходит вплотную, не давая Джейсу даже шанса сформулировать мысль. Он мягко, но настойчиво разворачивает Джейса к себе спиной, чтобы тот не видел его лица, и подталкивает в сторону кухни. Джейс даже не сопротивляется: властная забота внезапно оказывается очень нужна. Виктор опять становится живой опорой, только вот собственная ось вращения, по-видимому, слетела с петель. Они добираются до кухни. Джейс опускается на стул с глухим стоном облегчения, который вырывается у него против воли. Виктор, прежде чем сесть самому, наливает кипяток во вторую кружку, бросает туда щепотку чайных листьев, к ним же — ложку сахара и ставит ее перед Джейсом. — Я проснулся, а тебя нет, — произносит Джейс хрипло, игнорируя чай. — Подумал… — Что я сбежал? — заканчивает за него Виктор, садясь за стол. — Не слишком параноидально? Джейс проводит рукой по лицу, по колючей щетине, которую обещал сбрить. Чай стынет. Джейс вертит в руках кружку — пальцы обводят контур — украдкой смотрит на Виктора, на его усталое лицо, на темные круги под глазами и снова на футболку. — Мне стало холодно, — решает Виктор прервать затянувшееся молчание. — Но сейчас лето, — возражает Джейс. Где-то медленно просыпается логика. — У меня всегда зима, — отрезает Виктор и ставит окончательную точку в этом диалоге о погоде. Виктор готов к вопросам, к насмешкам, к требованию вернуть вещь. В запасе уже припасены оборонительные редуты из сарказма и колкостей. Но… — Тебе идет. Незамысловатое утверждение, сказанное с обезоруживающей искренностью, рушит защитные барьеры Виктора, которые он наскоро успел возвести вокруг себя. И все язвительные ответы на замечания о нарушении личного пространства превращаются в невесомый пепел. — Не говори глупостей, — бормочет Виктор, отводя взгляд. — Нет, ты… Как будто так и должно быть. Как будто его изломанное тело имеет право занимать место в одежде этого человека. Как будто их границы могут вот так просто смешаться в запахе одной футболки. Виктор открывает рот, чтобы возразить и снова спрятаться за привычным сарказмом, но не находит слов. Джейс делает небольшой глоток чая, морщится от горечи, но смягчается, когда до языка доходит сладость сахара. — Может, поэтому это так странно, — произносит Джейс, и Виктор хмурится. — Потому что во всех других вселенных… все было не так. Совсем не так. — О чем ты? — Во сне… — начинает Джейс, и Виктор внезапно понимает, что не готов к этому разговору. Хочется прервать, оборвать на полуслове, бросить одну из своих колючих шуток, чтобы разрушить вязкое напряжение. Сказать что-то вроде: «Талис, если ты захочешь применить квантовую механику к нашим завтракам, я ухожу». Спрятаться за стеной сарказма, как он всегда делал. Но глухое, выстраданное, как вывод после сотен неудачных экспериментов, выстраивает возможные сценарии, и ни один из них Виктору не нравится, потому что в глазах Джейса — отражение запертой в глубине души тоски. И эта родная боль не позволяет отвернуться. — Я умирал, — начинает Джейс, и Виктор в первую секунду даже не понимает, что слышит. Что значит «умирал»? Какая-то неудачная метафора? — В одной реальности смерть наступала от взрыва в Совете, — продолжает Джейс тем же спокойным тоном, будто рассказывает чужую историю. — В другой — при падении. Где-то я просто… сдавался по собственному желанию и переставал дышать, потому что больше не было сил, — он опускает взгляд, словно сам не уверен, имеет ли право рассказывать эту историю. — Были и другие, но… В каждой вселенной, в каждой вероятности, которую подсовывал мне мой мозг, исход был один. И только в одной реальности, когда я проснулся посреди ночи и был уверен, что умираю, ты был рядом. Ты был здесь, а потом… утром тебя не было. И я подумал… очередной сон. Та реальность, где ты меня обнимал, — еще одна иллюзия. Я снова умру, и в этой вселенной меня тоже не станет, — он замолкает, но почти сразу добавляет. — Я встал, чтобы увидеть пустую комнату и… закончить все. Бьет под дых с силой кузнечного молота. Виктору хочется выблевать собственный желудок — и наплевать, что там ничего нет, кроме горькой слюны, — с размаху ударить себе по щеке — желательно по обеим, чтобы оглушающая боль вернула его в реальность — и сжигать себя до тех пор, пока звон в ушах не заглушит голос Джейса. Но он пригвожден к месту, и остается только прокручивать в голове вопрос: разве человек может так спокойно рассказывать о своей готовности умереть? У Джейса сейчас сжаты в линию губы, пальцы, вцепившиеся в кружку, дрожат, в глазах — ужас, который даже не пытаются скрыть. Что можно сказать человеку, который видел свою смерть и все равно продолжает сидеть перед тобой, дышать, говорить? Где та грань, за которой можно протянуть руку и не испугаться, что все исчезнет? Виктора не было, когда он был нужен. Все просто. Он занимался чем угодно, только не тем, что действительно важно. Он сбежал, оставив Джейса спящим, и заперся в ванной, чтобы хоть как-то выключиться, уйти из собственной головы, где слишком громко. Хотел тишины, где можно было придумать себе другую версию Джейса, ту, которая ломает изнутри. Гениально. Просто прекрасно, Виктор. Браво. Настоящий спаситель. Человек напротив рассказывает о смерти, а ты не можешь даже двинуться. Джейс как будто и не ждет какого-то ответа. А стоит ли что-то говорить? Джейс — человек прикосновений. Его реальность держится на физических точках контакта: тепло руки на плече, вес молота в ладони. Слова для него — чертежи, схемы. А истина — в касании. Единственный язык, на котором Джейс никогда не лжет. Виктор встает, ножки стула скрипят о пол. Виктор останавливается рядом с Джейсом, поднимает правую руку. Пальцы ложатся на колючий подбородок, мягко поднимают голову, вынуждая Джейса оторваться от созерцания кружки и посмотреть на Виктора. Джейс моргает медленно, будто пробуждается после долгого сна, а потом выдыхает, освобождая грудь от того, что давило. Теплая волна проходит по лицу Виктора. Ну же, разреши вытянуть тебя из глубин подсознания на твердую почву реальности. В глазах у Джейса все еще страх стоит, но теперь в нем отражается лицо Виктора, и это меняет все. Виктор держит его лицо в своей ладони еще несколько секунд, позволяя времени растянуться. Пусть Джейс почувствует. Пусть верит, что это не сон. — Нужно поесть, — и только когда напряжение в плечах Джейса ослабевает, Виктор размыкает губы, намеренно возвращает их к базовым вещам. — И мне вернуть твою вещь, — добавляет он тише, отходит к столешнице, создавая дистанцию. Джейс несколько мгновений молчит, проводит рукой по тому месту на подбородке, где только что были пальцы Виктора. — Не снимай. Пожалуйста. Виктора хватает на заторможенный кивок головы, после чего он приступает к готовке. На сковородку падает несколько разбитых яиц. Виктор поджаривает ломти хлеба прямо на конфорке, как делал это сотни раз в квартире Вай. Знакомое покалывание на затылке и тепло, которое концентрируется между лопатками, он старается игнорировать. Отрезает несколько ломтиков сыра для бутербродов. Обычно завтраки готовил Джейс. И дело даже не в том, что Виктор не хочет или не умеет — Талис просто-напросто находит в готовке особое удовольствие. Со своей методичностью и любовью к порядку Джейс управлялся на кухне Виктора с той же уверенностью, с какой держал в руках молот. И пусть не всегда получалось идеально — Виктор не злопамятный, но то пикантное рагу, в которое Джейс от души сыпанул перца, нет-нет да и всплывало в памяти. С заслуженным сном пришлось тогда попрощаться, а Виктор полночи коротал время в размышлениях о вечном и пользе антацидов, уставившись в потолок. Впрочем, то был лишь один процент неудач, ведь в остальных девяноста девяти случаях у Джейса получались восхитительные блюда. А Виктор в это время либо досыпал, либо, что чаще, уже корпел над чертежами, игнорируя урчание в желудке и ноющую головную боль, пока Джейс не ставил перед ним тарелку. — Почему чай? — неожиданный вопрос Талиса заставляет Виктора дернуть рукой с зажатой в ней деревянной лопаткой. — Ты же по утрам кофе пьешь. Виктор поворачивается, прислонившись бедром к столешнице. Джейс смотрит на него поверх кружки, пальцы сильнее обычного сжаты на керамике, а легкий румянец расползается по скулам, выдавая Талиса с головой. Забавно, как этот человек, способный убедить Совет в необходимости финансирования самых безумных проектов, так до смешного прозрачен в личных порывах. Виктор хмыкает своим мыслям, но вслух, конечно, ничего не произносит. Комментировать очевидное смущение Джейса было бы излишне жестоко. И, возможно, слишком приятно. — Вай, — произносит он одно слово и добавляет, отвечая на незаданный вопрос. — В Зауне, когда я… болел, она поила меня чаем. Сказала, что кофе для тех, у кого есть силы нервничать. Он отворачивается обратно к плите, чтобы снять с огня готовую яичницу. Отчасти чтобы скрыть самодовольную усмешку и в полной мере насладиться лестным осознанием того, что он не один тут тонет в своих желаниях. Еду Виктор раскладывает по двум тарелкам. К каждой добавляет по два бутерброда с сыром. — Если бы полгода назад мне кто-то сказал, что я буду сидеть на собственной кухне и ждать, пока ты приготовишь мне завтрак… — Ты бы решил, что этот кто-то — плохой футуролог, — заканчивает Виктор, подцепляя вилкой желток. — Или самый лучший, — не сдается Джейс и берет вилку. Он поддевает крошечный кусок и подносит ко рту. Жует медленно, прислушиваясь к реакции собственного тела. Пощипывает язык, желудок не вздрагивает. Джейс проглатывает первый кусок, затем второй уже смелее. Виктор наблюдает за ним, ковыряясь в еде, съедает бутерброд, но аппетита по-прежнему нет. Когда Джейс все доедает и с сожалением смотрит на опустевшее белое дно, Виктор без лишних слов пододвигает к нему свою тарелку. — Точно? Какой же Джейс все-таки… простой? Нет, не то слово. Доверчивый? Возможно. Невероятный? — У меня все равно аппетита нет, — Виктор отставляет в сторону кружку с остывшим чаем. Джейс, получив разрешение, принимается за вторую порцию. Съедает все до последней крошки, не оставляя на тарелке ничего, кроме жирных следов, делает большой глоток чая и, кажется, впервые за это утро обретает некое подобие своей обычной самоуверенной манеры. Тепло и калории делают свое дело. — Думаю, мне стоит… — Джейс делает неопределенный жест рукой, очерчивая в воздухе контур собственного тела, — привести себя в порядок. Возвращение в цивилизацию, одна горячая ванна за раз. Виктор почти усмехается, только вот улыбка не выходит. Джейс поднимается со стула, и его лицо снова искажает гримаса боли. — Справлюсь, — предугадывает Джейс готовое сорваться с губ Виктора предложение о помощи. Ну конечно, справишься. Гордость, даже сломанная, все еще гордость. Виктор откидывается на спинку стула, скрещивая руки на груди. Цепляясь за стены, Джейс выходит из кухни и направляется в сторону ванной. Виктор остается сидеть, прислушивается к шаркающим шагам босых ног и тихому скрипу паркета. Проходит минута, другая. Что он там делает? Смотрит на себя в зеркало и видит все те другие версии, о которых говорил? Виктору становится не по себе. Он начинает собирать тарелки со стола и относить их к раковине, чтобы занять себя. — Виктор? — перекрывает шум воды. Имя, произнесенное с отчетливыми нотками недоумения, эхом отражается по квартире. Виктор мгновенно выключает воду и вытирает руки о первую попавшуюся тряпку. Что могло случиться? Что-то с ногой? Плохо себя почувствовал? Виктор быстро, насколько позволяет боль, пересекает коридор и заглядывает в ванную. Джейс сидит на краю ванны, ссутулившись, вниз смотрит. Талис непонимающе оглядывает пространство, потом переводит растерянный взгляд на Виктора. Ах, вот оно что. Со всеми утренними откровениями, с разговорами о мультивселенных и футболке, у Виктора совершенно вылетело из головы. Его новые приступы альтруизма, точно. Не доведут они до добра, ох, не доведут. — А, да, — произносит Виктор с мягкостью, которой сам от себя не ожидал, — забыл сказать. — Ты… — Он не идеален, — торопливо перебивает Виктор, потому что смотреть в глаза Джейса — все равно что смотреть на раскаленное добела солнце, и указывает подбородком на лежащий на полу ортез. — Шарнир примитивный, и кожа от перчаток со временем растянется, но конструкция не должна больше калечить. А теперь нужно проверить посадку. У нас много дел, а ты не можешь потратить весь день, просиживая штаны. Которых на тебе, кстати, нет. Легкая усмешка трогает губы Джейса, стирая с лица остатки растерянности. Он качает головой, все еще не в силах до конца поверить в происходящее. Брошенная с нарочитой небрежностью последняя фраза Виктора выводит Джейса из ступора. — У меня самый гениальный партнер во всем Пилтовере. И самый язвительный. — Сначала нужно надеть что-то поверх, — и ничего больше не говоря, Виктор уходит в спальню, оставив Джейса наедине с новым ортезом. Через минуту Виктор возвращается, неся в руках легкие домашние штаны. На барьер из ткани ложатся металлические пластины. Виктор затягивает новые кожаные ремни не слишком туго, чтобы не пережать сосуды, но достаточно плотно для надежной фиксации. Ловко управляется со шнуровкой на колене, создавая натяжение. — Согни, — командует Виктор, когда доходит до лодыжки. Джейс боязливо сгибает ногу. Новый шарнир издает механический щелчок. — Он двигается… — Это основная функция шарнира, если ты забыл, — не удерживается от комментария Виктор. Затянут последний ремень. Работа закончена. Виктор протягивает руку. Джейс кладет свою ладонь в его. Ортез принимает на себя вес, распределяя его по всей конструкции, а не впиваясь в одну точку, дает свободу, которой у Джейса не было с момента травмы. Дискомфорт отсутствует. Эффективность передвижения повысилась на… девяносто семь процентов, а уровень благодарности стремится к бесконечности, но эта переменная не поддается исчислению. Джейс останавливается перед зеркалом и смотрит на отражение Виктора в зеркале. — Спасибо, — разворачивается и кладет теплые ладони ему на плечи поверх своей же футболки. И Виктор выдерживает сложный коктейль из эмоций Талиса: глубокая благодарность, что ей не хватает слов, восхищение, направленное прямо на него, и нежность, от которой хочется зажмуриться. Разве Джейс не понимает, что смотреть так — почти так же опасно, как говорить вслух? Что в его взгляде столько неприкрытых чувств, что у Виктора подгибаются колени? — Мне нужно выполнить одно обещание, — Джейс разрывает контакт и проводит рукой по колючей щеке. Он подходит к раковине, и Виктор, видя, что Джейс уверенно стоит на ногах, решает дать ему личное пространство. — Я пока закончу на кухне. А на самом деле — спастись самому. Звук льющейся воды и тихий звон посуды способен заглушить собственные мысли. По крайней мере, должен был. Но мозг, получив передышку, тут же начинает работать вхолостую. Виктор вторгся в жизнь Джейса так глубоко, как никогда не позволял себе. И Джейс, кажется, совсем не против. Наоборот, открыл все двери, снял все замки. Его сказанные утром слова стучат в висках в такт каплям, падающим с вымытой тарелки на дно раковины. Виктор с силой сжимает в руке губку. Джейс вломился в его расчерченное схемами существование, словно та самая квантовая флуктуация, о которой он так любил говорить. Незнакомая тяжесть доверия обязательно влекла за собой теплую и сильную руку, протянутую на парадной лестнице Академии. Сменился ритм шагов по брусчатке. Тяжесть головы на колене под холодной луной — и вспышка света на полированном металле — перед глазами ошеломленное лицо Джейса, залитое солнцем, после одной скупой, брошенной вскользь похвалы. Пряди волос, более мягкие, чем казались, под нерешительными пальцами. Теплое прикосновение — уже не в лаборатории, а в спальне, и голова Джейса покоится на его плече. Легкое касание губ к волосам — Джейс стоит на коленях, предлагая не просто помощь, а всего себя. И следом поцелуй со вкусом отчаяния в полумраке бара. Язык маленьких физических констант — ядро хрупкого «сейчас», что Виктор боится спугнуть одним дыханием. Что-то фундаментальное изменилось. Он починил ортез Джейса, но сломал что-то внутри себя. Или, может… — Виктор? Можешь помочь? Ну что могло пойти не так за эти пять минут? Ванная наполнена теплым паром и запахом крема для бритья. В отражении — взгляд вопросительный и немного растерянный. Виктор подходит ближе. Видит две фигуры в зеркале. Одна — бледная, в чужой футболке. Другая — широкая в плечах, смуглая, с растрепанными от влажности волосами и… — Ты решил оставить? — спрашивает Виктор, разглядывая ровную щетину на подбородке и щеках Джейса. — Ну, — Джейс смывает остатки пены, — ты как-то упомянул, что мне идет. Виктор сглатывает, пытаясь сохранить невозмутимый вид. Та ночь, признание Джейса и слова, вырвавшиеся в полусне, в тумане усталости и непрошеной нежности. — Это было давно, — бормочет он. — А что-то изменилось? Джейс поворачивается, больше не прячась за отражением в зеркале, смотрит прямо в глаза, и Виктору кажется, что весь воздух из легких вышибло одним точным ударом. Ничего не изменилось. Стало только хуже, безнадежнее и во сто крат сильнее. — С этим я справился, — Джейс проводит рукой по щетине, а потом взъерошивает растрепанные волосы. — А вот с этим… Боюсь, без помощи ассистента мне тут не обойтись, — он берет с полки ножницы и расческу и протягивает их Виктору. — Поможешь? Виктор смотрит в спокойно-выжидающие глаза и понимает, что уже проиграл. Не сейчас. Даже не сегодня, а давно, еще в Академии, в тот момент, когда позволил этому человеку нарушить все законы его, Виктора, жизни. Виктор не откажет. Просто не сможет. Да и, честно говоря, не хочется. — Хорошо, — сдается он и принимает из рук Джейса инструменты. — Но ты будешь руководить. Джейс устраивается на стуле, накидывает на плечи полотенце и задумывается. — Оставь немного длины, — произносит он наконец, сосредоточенно глядя на свои колени. — Просто подровняй. — Уверен? — уточняет Виктор и проводит расческой по густым волосам Джейса. — Будет мешать. — Уверен. Причина готова сорваться с языка — «тебе нравилось так», — но Джейс проглатывает ее. Слишком много и близко. Иначе щеки зальет жар, и он провалится сквозь землю, не выдержав новой порции уязвимости. Виктор пожимает плечами, принимая инструкцию без дальнейших вопросов. Первая прядь падает на полотенце. Виктор отделяет следующую расческой, зажимает ее между указательным и средним пальцами. Это не так уж и сложно. Почти как работать с чертежом. Точность. Аккуратность. Внимание к деталям. А в голове вертится одна-единственная мысль: у Джейса по коже мурашки бегают. В тот момент, когда пальцы Виктора зацепляют прядь у основания шеи и случайно — ладно, он немного привирает самому себе, не совсем случайно — касаются кожи, Виктор чувствует легкую волну дрожи, прокатившуюся по телу Джейса. Виктор ведет расческой по линии роста волос, мизинец скользит по шее — реакция повторяется. Легкое касание за ухом — Джейс сглатывает. Виктор проводит тыльной стороной ладони, убирая состриженные волосы, — напрягаются плечи. Виктор заканчивает и отступает на шаг, осматривая работу. Стрижка получилась на удивление хорошей. Результат эксперимента, впрочем, радует куда больше. Джейс поворачивает голову то в одну, то в другую сторону, рассматривая себя в зеркале. — Как-то так, — выносит вердикт Виктор. Гениальный изобретатель, а в словаре всего пара фраз для одобрения. Ну хоть не «терпимо». Джейс позволяет себе кривую усмешку, прежде чем скрыться в коридоре. Виктор идет следом и застает Джейса в спальне с одеждой в руках. Пока Виктор борется с шортами — приходится затянуть шнурок на поясе, чтобы они не спадали с бедер, — Джейс достает свежую футболку и натягивает ее через голову. И они начинают уборку: пыль сама себя не уберет, а жаль. Джейс дотягивается до верхних полок, снимая паутину. Протирая подоконник, Виктор натыкается на вазу с увядшим букетом, который, по словам Джейса, когда-то подарила Кейтлин. Виктор касается скрученного лепестка с горьковатым запахом тлена, и тот рассыпается в прах под его пальцами. С тихим сожалением букет отправляется в мусорку. На книжной полке Виктор находит рамку. Маленький Джейс, щербатый и сияющий, стоит рядом с мужчиной с такой же открытой улыбкой. У них с отцом одинаковые упрямые подбородки и свет в глазах. Виктор смотрит на фотографию, потом на спину Джейса. В памяти всплывает разговор на заснеженном чердаке. Обретает смысл использованное прошедшее время. Вывод напрашивается сам собой. Виктор осторожно стирает пыль с рамки и ставит на место. Химический запах чистящего средства, которым он только что прошелся по дереву, неприятно щекочет нос. На кончиках пальцев возникает знакомое ледяное покалывание. Виктор касается корешков книг, сбрасывает отголоски. Рядом с толстыми томами по теоретической механике и физике неуместным ярким пятном выделяется книга в потертой темно-синей обложке с выцветшим золотым тиснением. — Легенды Рунтерры? — Виктор проводит пальцем по названию. Ответа не следует. Виктор решает, что Джейс, который как раз пытался рассортировать гору чертежей, не услышал вопрос, затем думает, что задел что-то личное. А потом тихий шелест бумаги вовсе стихает, и листы, которые Джейс держал в руках, выскальзывают из ослабевших пальцев и рассыпаются по полу у его ног. Виктор осторожно кладет книгу под мышку, помогает себе костылем, оказывается рядом и уже собирается извиниться, как краем глаза ловит выражение лица Джейса. Расфокусированный и пустой взгляд устремлен сквозь разлетевшиеся бумаги. На верхней странице нарисован прототип перчатки — мог ли эскиз стать причиной реакции? Виктор уже видел подобное состояние в Зауне, когда Джейса ослепили вспышки света, или в Пилтовере, когда внезапный лязг металл вынудил окаменеть. Короткое замыкание в цепи реальности — прошлое накладывается на настоящее. Джейс снова падает в темноту, вслушиваясь в свист ветра и скрежет ломающихся костей. И Виктор на этот раз не окликает его, даже не берется поднимать чертежи. Любое резкое движение, вопрос — и снова подтверждение того, что Джейс сломан. А он не сломан. Он просто… вспоминает. Нужно время, и все пройдет. Неважно, что у Виктора этого времени нет. Тихий шорох переворачиваемой страницы, кажется, стал тем якорем, что вытащил Джейса обратно. Джейс моргает раз, другой, взгляд фокусируется на разбросанных бумагах у его ног, на лице отражается легкое смущение. А Виктор делает вид, что с интересом рассматривает картинку с каким-то мифическим зверем. — Ты увлекаешься подобной литературой? — мягко повторяет Виктор и показывает ему книгу, легкомысленно взмахивая ей, будто и не было никакой заминки. — А, это… — Джейс с благодарностью хватается за протянутую нить разговора, наклоняется, чтобы собрать бумаги. — Мама читала мне в детстве. Ну и иногда полезно отвлечься от формул. Разумеется, Виктору не нравятся такие зависания у Джейса, но с каждым разом Талису требуется все меньше времени, чтобы прийти в себя, что не может не приносить толику облегчения. Виктор хмыкает — и своим мыслям, и ответу Джейса — и все же пролистывает страницы, натыкаясь на странные иллюстрации и еще более странные тексты. До ушей Виктора и раньше долетали слухи про руны, некоторые мечтатели даже умудрялись убедить в существовании магии, показывая какой-то цветной осколок от горлышка стеклянной бутылки, но сам Виктор этой темой всерьез никогда не интересовался. Так, слышал пару историй от других ребят. Только вот его мир подчинялся законам химии и физики, и, к сожалению, зачастую его не удавалось разобрать на составляющие и улучшить. В детстве ему всегда хватало воображения для чертежей и механизмов. Для историй о другом мире, где тепло, сытно и безопасно, оно никогда не работало. Интересно, каково это — когда тебе читают сказки. — Никогда не поздно узнать, — доносится голос Джейса, и Виктор понимает, что последнее предложение он произнес вслух. — Хочешь, почитаю тебе вечером? Не успевает Виктор ответить, как со стороны входной двери раздается стук. Книгу Виктор кладет в изголовье кровати на подушку Джейса.