Во славу политики прогресса

Керамика обжигает кожу пальцев. Виктор медленно поворачивает кружку. Шероховатое дно скользит по ткани одеяла, жидкость слегка покачивается. Скай прописала бы ему еще одну капельницу, непременно прочитала бы лекцию о недопустимости искусственной стимуляции нервной системы и нагрузке на и без того изношенное сердце. И с академической точки зрения была бы абсолютно права. Но Виктору каким-то немыслимым образом удалось убедить ее — скорее всего, спасло его упрямство, против которого у Янг не нашлось защиты. Виктор выторговал кофе и даже попросил вторую порцию, что теперь остывает на прикроватной тумбочке, дожидаясь того, кто прямо сейчас вершит судьбы двух городов. Больше трех месяцев. Девяносто с лишним дней металлического привкуса крови на корне языка. Пар оседает на губах теплой испариной. Первый глоток обжигает небо, по затылку пробегает дрожь. Как странно. Виктор опускает кружку на колени, обхватывает ее обеими ладонями. Последние несколько месяцев разум функционировал в режиме обратного отсчета и смирялся с тем, что пустота поглотит раньше, чем он успеет завершить хотя бы десятую часть задуманного. Умирать было страшно лишь вначале. Потом стало просто… системно. А теперь вдруг впереди образовалось время, пугающе огромное пространство вероятностей. Жить, оказывается, требует куда больше мужества, чем готовиться к небытию. К нему он был готов. К тому, что легкие снова могут втягивать воздух без хрипа разрывающихся альвеол, — нет. Пальцы непроизвольно сжимаются. Анализ. Исходные данные: клятва, данная в моменты ясного сознания, просьба уйти человеком, не превращаться в зависимый от мерцания образец. Действие: Джейс вводит модифицированный наркотик. Результат: Виктор сидит и пьет кофе. Разве последняя воля не есть абсолют, который нельзя нарушать даже во имя спасения? Если бы на полу ванной, задыхаясь кровью, лежал Джейс, чья улыбка двигала шестерни прогресса и угасала на глазах Виктора… Виктор прикрывает веки. У Джейса вместо зрачков — две стекляшки, в которых раньше плескалось столько неиссякаемого света. Из горла вырывается влажный хрип. На темно-серой плитке — следы от раздирающего горло кашля и чьих-то поспешных шагов. Джейс лежит на боку, левая рука подогнута под себя, правая вытянута вперед, пальцы пытаются что-то схватить — воздух, край ванны, его, Виктора, ботинок. И в руке у Виктора — шприц. Смог бы он просто стоять и смотреть? Смог бы разрешить идеальной морали перевесить тепло смуглой кожи? Смог бы жить в лаборатории, где каждая деталь кричала бы о том, кого он позволил забрать смерти ради чистоты принципов? Виктор опускает голову, утыкается лбом в горячий край. Кружка подрагивает. Виктор разглядывает искажающееся лицо в серых разводах. В глазах щиплет. Виктор моргает. Он не знает, что сделал бы. Может, остался бы предан обещанию до конца. Может, повторял бы про себя слова Джейса, пока те не превратились бы в белый шум внутри черепа. Может, через три дня после похорон Джейса сошел бы с ума в его же квартире среди вещей, которые Джейс трогал последними. Перекладывал бы чертежи, кружку, пиджак с места на место, разговаривал бы с пустым креслом напротив, объясняя, почему новый прототип нестабилен, почему нужно переписать коэффициент поглощения, почему без тебя все бессмысленно. И, может, день на пятый или пятнадцатый лег бы на пол. Потому что к тому моменту все вокруг превратилось в обломки: кружка разбита, пиджак разорван по шву в приступе ярости, чертежи смяты. И не встал бы. Прядь волос падает на лоб, цепляется за влажную кожу. Капля срывается с ресниц, пробивает тонкую пленку кофе. Поверхность вздрагивает, расходится кругами, искажает отражение лампы. Вторая скатывается по скуле, огибает линию челюсти и разбивается о внешний ободок керамики. Рука дергается, ложится на грудь. Пальцы сминают ткань, нащупывают ребристый контур. Виктор сжимает шестеренку. Эгоизм. То, что совершил Джейс, — чистейший эгоизм. Неспособность вынести боль потери, перевесившая уважение к чужой воле. Слабость, недостойная ученого. Виктор делает медленный глубокий вдох, чувствуя, как кислород беспрепятственно заполняет легкие. Какая же невероятно спасительная слабость. Уравнение с неверно заданными переменными невозможно решить правильно. Джейс отказался разбирать задачу по правилам, предпочтя сломать систему. И если теперь Виктор попытается осудить его поступок и продолжит цепляться за свою поруганную гордость, он лично окрестит себя лицемером. Нельзя проклинать вора, если ты добровольно и с облегчением носишь украденное им. Нельзя требовать соблюдения клятвы, когда каждый удар твоего сердца — прямое следствие ее нарушения. Виктор стирает влагу с щеки ладонью, приподнимает кружку. Очередной глоток перекатывается на языке плотной горечью. Сквозняк шевелит плотные шторы. В коридоре — ни голосов, ни суеты. Глухой удар подошвы чередуется с характерным металлическим скрежетом. Джейс никогда не умел ходить тихо, всегда заполнял собой пространство, принося шум, движение и хаос в любую структуру. Проем двери затемняется. Джейс опирается плечом о косяк. Грудная клетка под рубашкой вздымается. Костюм с витиеватой золотой вышивкой, которую Виктор не видел, кажется, целую вечность, измят. Пиджак небрежно перекинут через плечо. Жилет расстегнут наполовину, открывая смятый ворот. Галстук бесследно исчез. Этика Академии гласит: результат не оправдывает средства, если нарушен фундаментальный протокол. Наука должна быть чиста, намерения — прозрачны, а мораль — непреклонна. Но Академия никогда не захлебывалась собственной же кровью над раковиной. Прощать чужую слабость, когда она дарит тебе жизнь — не благородство. Катастрофа всегда имеет отправную точку. Вектор сместился не в тот момент, когда игла с мерцанием проткнула вену. Все началось гораздо раньше. — Привет. Одно короткое слово, а сердце у Виктора срывается в такой дикий ритм, что, кажется, стук слышно за пределами стен. — Ты долго. Кофе остыл, — Виктор ведет подбородком, указывает на тумбочку. Пиджак соскальзывает с плеча, падает на пол. Ортез лязгает у кровати. Джейс опускается на колени, утыкается лбом куда-то в бедро Виктора. — Все кончено? — Виктор отпускает кружку, оставляя ее балансировать на сгибе коленей. — Да, — горячее дыхание пробивается сквозь волокна к коже, и будто растворяется все под ласковым прикосновением. — Все кончено. Пряди у Джейса мягкие. Под подушечками пальцев скользят шелком. Виктор медленно перебирает темные волосы. Одно круговое движение у основания шеи, второе. Джейс поворачивает голову, щекой прижимаясь к ноге Виктора. Солнце медленно ползет по стене, острый прямоугольник вытягивается, переливается закатными тонами, а потом скрывается за горизонтом, забирает с собой последние блики, погружая комнату в мягкие сумерки. А у Виктора слезы текут. Катятся беззвучно, прокладывая влажные дорожки к подбородку. Грудь Джейса в неровном вдохе упирается в матрас. Виктор опускает помутневший взгляд на широкие плечи. Если бы он не потащил свое разлагающееся тело в туман Зауна, не искал бы спасения там, куда путь заказан любому, в ком осталась хоть капля рассудка, они бы никогда не пришли к этому чудовищному знаменателю. Желание Виктора выторговать у смерти еще немного времени запустило цепную реакцию. За его попытку перехитрить природу платил Джейс. Джейс сломал хребет собственным принципам. Джейс растоптал свою кристальную репутацию, перечеркнул все, во что верил, опустился на самое дно морального компромисса — и все потому, что однажды Виктор решил, что не готов умирать. Виктор хотел оставить после себя работающие механизмы, а оставил изломанного человека, спящего в собственной квартире с открытыми глазами. Ведь стоило дыханию Виктора забулькать мокротой или затихнуть дольше, чем на три секунды, как Джейс вздрагивал. Осуждать Джейса за нарушенную клятву? Нет. Цена за этот ровный стук в груди Виктора — разорванная в клочья душа Джейса. Очередная капля теряется в темноте. Виктор свободной рукой снимает кружку с колен, ставит на тумбочку. — Я взвалил на тебя ответственность за мой конец, — Виктор кладет обе ладони на опущенные плечи Джейса. — А ты пытался сохранить мне жизнь, — Джейс поднимает голову. Ткань на бедре Виктора влажная. — Я просил о милосердии для себя, а для тебя это было… просто жестоко. Мои расчеты были неверны с самого начала, — ресницы дрожат, не выдерживают веса, две крупные слезы срываются вниз. — Я не учел, какой ты упрямый, — Виктор наклоняется вперед, осторожно, кончиками пальцев обеих рук касается колючих щек Джейса. — Ты… ты оказался прав. Вдох выходит с хрипом на выдохе. Ресницы у Джейса слипаются мокрыми иголками. Левого уголок рта дергается, правый отстает. Получается кривовато, неровно. Пальцы Джейса холодные. Большой делает один неуверенный круг по тыльной стороне ладони Виктора. Какими формулами можно измерить ту абсолютную преданность, что заставляет одного человека добровольно сгореть изнутри, чтобы согреть другого? Виктор ответит: никакими. Преданность — сбой в логике вселенной, который случился между ними двумя. — В несовершенстве действительно есть смысл. У Виктора на лице улыбка.

***

Жизнь постепенно вошла в колею. Блокаду сняли, пока осторожно, но мост снова открыли. С улиц исчезли усиленные патрули, и синих мундиров стало заметно меньше, чем спешащих по своим делам горожан. В утренних газетах начали аккуратно прощупывать почву, вылезли первые робкие статьи про коррупцию в высших эшелонах власти. Имена, конечно, не называли, но все и так отлично понимали: ветер переменился. Мэл действовала быстро и жестко. Поговаривали, что Хеймердингера приглашали вернуться в ряды Совета, но его кресло продолжало пустовать. А в Зауне… в Зауне стало на удивление тихо. Куда-то разом пропали ноксианские агенты, залегли на дно местные банды. Нижний город переводил дух и зализывал раны, дышал гарью и сыростью, но жил. Формально, ультиматум Силко был принят. Мэл виртуозно облекла его требования в сухой язык бюрократии, превратив «суверенитет» в «расширенную автономию», «амнистию» — в «программу социальной интеграции». Бумаги подписали без лишнего шума и громких деклараций. В Нижнем городе жест считали безошибочно: их условия приняли. Почти сразу заработали новые торговые пути. В Совете замелькали новые лица. Люди перестали брезгливо кривиться, глядя в сторону моста, и начали потихоньку воспринимать Заун как реального партнера. Кейтлин получила повышение и незаметно для самой себя стала негласным символом этого странного нового времени. — Время! Ты вообще видел, который сейчас час?! Та самая знакомая нотка колкого раздражения пробилась сквозь ватную завесу сна, а она всегда означала одно: Джейс опять что-то проспал, забыл или опоздал. — М-м-м? — Джейс мычит в подушку, натягивая одеяло на голову. — Вставай, Талис! Если мы опоздаем, Хеймердингер нас обоих на атомы разберет! И я не буду собирать тебя обратно! Хеймердингер? Опоздаем? Куда? Джейс рывком садится в кровати. Сердце колотится где-то в горле. Солнечный свет щедро бьет в огромные окна. У доски, исписанной ровными рядами уравнений, стоит Виктор, стучит указательным пальцем по циферблату часов на запястье. Прямая спина, уверенный разворот плеч, твердая стойка на обеих ногах. Джейс ищет взглядом костыль и не находит. — Виктор? — горло саднит от сухости. — Ты… ты в порядке? Виктор картинно закатывает глаза. — Я буду в порядке, когда ты наконец соизволишь одеться и мы презентуем наш проект. Давай, шевелись! Джейс стискивает веки. Проект, выступление, Хеймердингер… Такое далекое, такое… ненастоящее. Где боль, страх? Где Заун, задыхающийся в мерзком дыму, где тяжелая поступь ноксианских сапог, оглушающий грохот взрыва и кровь на дрожащих руках? — Это сон? — щеки горячие, пальцы ледяные. — Это кошмар, если ты сейчас же не встанешь! — морщится Виктор, хватает со стола свернутый в тугую трубку чертеж и метко кидает в Джейса. Больно. Как же больно! Пронзает левую ногу, скручивает мышцы судорогой, прошивает насквозь и отдает в позвоночнике ноющим эхом травмы. Джейс открывает глаза. Резкий вдох. Потолок. Знакомая люстра с трещинкой на одном из плафонов. Тишина. Джейсу требуется пять секунд, чтобы осознать происходящее, вынырнуть из липкого марева, заставить колотящееся о ребра сердце сбавить ритм и окончательно привязать сознание к реальности. Последствия сломанных костей и порванных связок напоминают о себе практически каждое утро. Шрам на спине все еще тянет при резких движениях. Плечо ноет на погоду. Значит, сегодня над Пилтовером разразится дождь. — Доброе утро, — доносится от окна. Кресло превратилось в своеобразную крепость. Виктор устроился там со всем возможным комфортом: здоровая нога подтянута к груди, подбородок покоится на колене, правая вытянута на пуфик. Изрядно потрепанный том лежит на сгибе локтя. Опять сказки читает? Солнце светит сквозь неплотно задернутые шторы, лучи играют в волосах, превращают тусклый каштан в слепящие переливы расплавленной меди. — Доброе, — приходится сжать челюсти и опереться на локоть, чтобы наконец отлепить спину от матраса и принять вертикальное положение. Джейс садится на кровати и потягивается. — Давно не спишь? — Пару часов. Не хотелось будить, — Виктор переворачивает страницу. — Как спалось? — Странно, — Джейс потирает лицо. — Снилось… всякое. Академия. Мы опаздывали. — Звучит правдоподобно. Ты часто опаздываешь. — Неправда, — босые ступни опускаются на пол. — Я просто… ценю время. — Особенно время сна, — Виктор захлопывает книгу и откладывает на рядом стоящий столик. Радужка ловит прямой солнечный блик. Джейсу мерещится в ней спокойствие. — Кофе будешь? Я сварил. — Буду. На самом деле, Джейс до сих пор боится кошмаров. Но сейчас он решает не пускаться в подобные размышления. Руки тянутся к тумбочке. Приобрелась она пару дней назад по настоянию Виктора, и, соответственно, поставили они ее с той стороны кровати, на которой обычно предпочитал спать Виктор. Джейс тоже оценил покупку — всегда приятно держать под рукой стакан с водой, да и Виктору костыль удобнее прислонять. Джейс на ощупь находит флакон, выдавливает каплю на ладонь. Состав у этого масла сложный и, главное, абсолютно нейтральный, без резких отдушек — Джейс искал именно такое, чтобы лишний раз не раздражать и без того измученные легкие Виктора резкими запахами. В самые тяжелые дни после выписки Джейс сидел на краю кровати, методично разминая худую голень, теплом рук и маслянистой пленкой унимая бесконечные судороги. А после намеков Виктора о том, что и самому Джейсу не помешало бы заботиться о своем теле, начал пользоваться общим арсеналом. Джейс быстрым движением втирает остатки в икру, успокаивает ноющие мышцы, прежде чем надеть ортез. На лбу проступают морщины от привычного дискомфорта. Мелочи. Джейс встает, подходит к Виктору и наклоняется, целуя его в макушку. — Как себя чувствуешь? — два пальца ложатся шею. От привычек избавиться сложно. — Нормально, — Виктор щурится, накрывает ладонь Джейса своей. — Правда, Джейс. Все хорошо. И Джейс верит. Впервые за неделю позволяет себе вообразить, что у них все хорошо. Первые дни были похожи на странный сон, в котором шаг за шагом выстраивались границы новой реальности. Джейс никогда не забудет тяжесть пухлой папки, которую Скай сунула ему в руки у дверей клиники. Внутри — строгие графики приема препаратов, таблицы с результатами анализов и длинный список побочных эффектов. Инструкция по эксплуатации чуда, оплаченного слишком высокой ценой. Янг тогда взяла с них железное обещание появляться в клинике каждые два дня. Джейс лишь молча кивнул, испытывая жгучую благодарность за то, что в этом мире химического хаоса, бурлящего в крови Виктора, нашелся кто-то, кто готов делить с ним эту ответственность. Решение вернуться в квартиру Джейса было принято как само собой разумеющееся. В тот же день Джейс, подгоняемый остаточным адреналином и маниакальным желанием физически закрепить Виктора в безопасном пространстве, начал перевозить его вещи. Мотался туда-сюда, таская коробки с книгами, инструментами, одеждой, сметал в них все, что казалось важным: исписанные дневники, фолианты по термодинамике, наполовину разобранные механизмы, назначения которых он не понимал до сих пор. Он упаковал даже те самые кружки с надписью «Лица Прогресса» и изображениями шестеренок. Заодно выгреб из ящиков и свои собственные вещи, давно осевшие на территории Виктора. Порядок в квартире Талиса рухнул за несколько часов. Чертежи с пометками на полях захватили половину рабочего стола, инструменты с масляными пятнами на рукоятках плотно оккупировали подоконник в спальне. А в ванной на полочке рядом с одеколонами и бритвой Джейса теперь стояли зубная щетка и расческа Виктора. Джейс всей душой ненавидел слово «хрупкость». Оно ассоциировалось с тонким стеклом. Но именно оно точнее всего описывало нынешнее состояние Виктора. Да, поддерживающая терапия Скай работала. Удушающие приступы прекратились, но последствия разрушения организма и вмешательства модифицированного мерцания никуда не делись по щелчку пальцев. Виктор катастрофически быстро уставал. Он мог часами сидеть в кресле, устремив расфокусированный взгляд в одну точку на стене, или внезапно уснуть прямо посреди обсуждения, выронив карандаш. Иногда его грудную клетку сотрясал кашель — уже не тот влажный предсмертный хрип, но достаточно сухой и глубокий, чтобы заставить сердце Джейса остановиться на жалкие секунды. Джейс выучил новую науку, приобрел навык безошибочно распознавать тончайшие оттенки бледности на заострившемся лице: когда сероватый подтон означал банальную усталость, а когда — критическое падение давления. По одному только ритму дыхания он понимал, в какой момент нужно молча пододвинуть стакан с водой, в какой — накинуть на плечи плед, а когда — просто замолчать и выйти из комнаты. Но и сам Джейс был далек от идеала. Нога изматывающе ныла на смену погоды, старый шрам на спине периодически тянул. А по ночам, когда город за окном погружался во тьму, настигала расплата за пережитый ужас. Джейс просыпался в холодном поту с колотящимся в горле сердцем, не понимая, где находится. Иногда сквозь сон мерещился звук. Шестерни терлись друг о друга, стальное лезвие медленно скользило по камню. Джейс вскидывался на постели, стискивая одеяло, но… в комнате стояла тишина. Лунный свет выхватывал из мрака сгорбленный силуэт, сидящий в кресле. Сам Виктор оправдывал эти ночные бдения бессонницей, ссылаясь на сбитый режим. Но стоило Джейсу резко сесть или издать сдавленный стон, вырваться из очередного кошмара, как Виктор бесшумно пересекал комнату и опускался на край матраса, наклонялся ближе и невесомым движением убирал влажную от пота прядь со лба Джейса. Джейс тер лицо дрожащими ладонями и списывал все на собственные расшатанные нервы. Просто стресс. Измотанный мозг слишком долго ждал катастрофы и теперь придумывает ее сам. Все хорошо. Джейс чувствовал тепло руки Виктора на своем лбу и повторял себе из раза в раз: у них действительно все хорошо. Вместе с дыханием Виктора постепенно начал восстанавливать ритм и сам Пилтовер. На площади перед куполом Совета, где еще неделю назад торжественно и бессмысленно возвышался монумент в честь «трагически погибшего» советника Талиса, теперь кипела деловитая суета. Рабочие, ругаясь сквозь зубы и звеня инструментами, демонтировали статую. Джейс видел мельком, когда торопливо проходил мимо, надвинув капюшон на самые глаза, чтобы не привлекать ненужного внимания. Золотистая бронза, призванная увековечить лицо, безжалостно распиливалась на части. Идеально высеченная голова мраморного двойника сиротливо лежала на брусчатке, равнодушно пялясь пустыми глазницами в затянутое облаками небо. Странное чувство — видеть собственную могилу, а потом собственными же ногами обходить место своего триумфального «воскрешения». Люди останавливались у ограждений, шептались, прикрывая рты ладонями, тыкали пальцами. Слухи о внезапном возвращении Талиса уже разлетелись по всему Пилтоверу. Кто-то шепотом утверждал, что бывший советник выполнял в Зауне глубоко законспирированную миссию. Кто-то заявлял о коварном похищении заунитами — были и такие, кому эта версия казалась логичнее. А кто-то вполголоса говорил, что Талис просто спустился в Нижний город и вернулся оттуда… другим. И Джейс был вынужден с ними согласиться. Пока Джейс заново учился спать по ночам, Кейтлин с головой нырнула в работу. Пилтовер гудел от новостей о бурной деятельности миротворцев. Кейтлин лично инспектировала каждый патрульный маршрут в приграничных зонах, перекраивала графики дежурств, проверяла каждую единицу экипировки. Ходили слухи, что она регулярно без охраны спускается в верхние ярусы Нижнего города, ведет разговоры с жителями, требуя неукоснительного соблюдения закона. Джейс прекрасно понимал этот механизм. Когда каждую секунду занят делом, а мозг перегружен тактическими задачами, времени на лишний вдох и анализ собственных эмоций не остается. Джейс иногда ловил себя на беспокойстве: выдержит ли Кейтлин, не сломается ли под тяжестью добровольно взваленного на себя долга? Но, вспоминая ее стальной взгляд, приходил к выводу — выдержит. Кейтлин Кирамман выкована из куда более прочного сплава, чем предполагала ее аристократичная родословная. Вай же оставалась загадкой, темным пятном на периферии зрения. После того утра на мосту она будто растворилась в тумане. Джейс не имел ни малейшего понятия, где она находилась, лечила ли душевные раны, не слышал о ней ни слова до того самого вечера, пока в дверь их с Виктором квартиры не раздался короткий стук. Вай стояла на пороге, выглядя до пугающего изможденной. Под глазами — черные разводы, куртка порвана на плече, костяшки пальцев крест-накрест обмотаны свежими, еще чистыми бинтами. Вай не произнесла ни слова приветствия. Шагнула внутрь, подошла к Джейсу и несильно, но ощутимо ударила его кулаком в грудь. А затем, тяжело ступая, направилась к столу, за которым сидел Виктор. Вай наклонилась почти вплотную к его лицу, перекрывая свет лампы, и что-то быстро прошептала, выпрямилась и бросила на стоящего в стороне Джейса нечитаемый взгляд из-под челки. Виктор улыбнулся краешком губ. Позже, когда тяжелые шаги Вай стихли на лестнице, Джейс, не выдержав, напрямик спросил, о чем они говорили. Виктор, не отрываясь от чертежа, лишь отрицательно качнул головой. Джейс сглотнул вставший поперек горла вопрос. Секреты Зауна. Он решил не настаивать. Иногда, стоя с кружкой у окна и наблюдая, как багровый закат окрашивает крыши Пилтовера в цвет запекшейся крови, Джейс размышлял о двух столпах Зауна, чьи судьбы переплелись в такой тугой узел. Вандер, годами удерживавший шаткий порядок непререкаемым авторитетом, и Силко, строивший свою империю на липком страхе и химических препаратах. Джейса беспокоило не прошлое — оно уже было мертво. Его тревожило отсутствие полной картины настоящего. Как много знал Вандер? Понимал ли, с кем на самом деле делил воздух, жил бок о бок все эти годы? Силко ведь не мог действовать в одиночку. Масштабная организация поставок, непрерывная контрабанда, закупка сложнейшего оборудования для массового производства мерцания — все это требовало колоссальных ресурсов и идеальной логистики. Сделки с иностранной империей невозможно заключить незаметно. Тяжелые ящики пересекали границы, реки золота переходили из рук в руки в полумраке портовых складов, кто-то ставил подписи, кто-то отдавал приказы, кто-то обеспечивал безопасность грузов. Неужели Вандер, знавший каждый закоулок Зауна, не замечал изменений? Или все видел, но сознательно, из-за какой-то въевшейся в подкорку преданности, выбирал бездействие? Если негласный лидер Зауна пропустил такую угрозу, зреющую в собственном доме прямо у него под носом, то что прямо сейчас упускает сам Джейс? И главный вопрос: жив ли Силко? Вай наверняка знала ответы. Но Джейс упорно молчал, считая, что сейчас не время лезть грязными ботинками в чужие семейные дела, а некрепкий союз с Вай Джейс ценил гораздо выше, чем удовлетворение собственного любопытства. Возможно, Силко действительно залег на дно. Возможно, ноксианцы, лишившись своих марионеток в Совете, уже уничтожили его физически, стерев в порошок за невыполненные контракты. Неизвестность тревожила, но Джейс все-таки заставил свой мир сжаться до размеров кухни. Сейчас у него были другие заботы, например, приготовить завтрак. Яичница, кофе — сварить крепким, как любит Виктор. Первое время Виктор продолжал пить пустой чай. Наверное, цеплялся за привычные ритуалы, пока однажды пасмурным утром не перехватил у зазевавшегося Джейса дымящуюся кружку с кофе и не сделал жадный глоток. С того самого момента Джейс решил, что все его попытки отговорить Виктора вливать в себя такое огромное количество кофеина не увенчаются успехом, а значит, все предыдущие старания Джейса по поддержанию правильного режима точно пошли насмарку. — Ты дыру во мне прожжешь, — устало замечает Виктор. Джейс делает вид, что увлечен своим тостом, и периферийным зрением ловит движение напротив. Виктор снова подносит вилку ко рту, рука чуть дрогнула, кусок белка упал на тарелку, губы сжались в тонкую линию. Виктор медленно и глубоко вдыхает, собирается с силами и пробует снова. На этот раз успешно. — Я не… — Джейс откладывает нож, кусок хлеба встает поперек горла. Какой смысл врать человеку, который читает его, как открытую книгу? — Просто переживаю. — Переживаешь, что испачкаю скатерть? — Переживаю, что тебе больно. Вилка лязгает о фарфор. Виктор откладывает прибор и опускает обе руки на столешницу, растопырив пальцы. — Мне не больно, — Виктор задумчиво рассматривает выступающие костяшки. — Просто… непривычно. Завтра нужно зайти к Скай. Корректировка дозировки. Красивые слова для простой и страшной истины: Виктор сидит на наркотиках. Да, это модифицированное лекарство на основе мерцания, да, оно спасает ему жизнь, да, это единственный способ остановить клеточный распад тела. Но каждый раз, когда Скай набирает фиолетовую жидкость в шприц, Джейса прошибает холодный пот. Память — жестокая вещь. Джейс никогда не забудет выгнутую дугой спину, ломающие кости конвульсии, дикие крики, рвущие связки, и розоватую пену на посиневших губах. Еще слишком свежи воспоминания о том, как Виктор просил не вмешиваться в естественный ход жизни и смерти, а всего через несколько часов умолял дать мерцание. Как этот процесс ни назови — инновационное лечение, поддерживающая терапия, стабилизация состояния — это зависимость. И больше всего на свете Джейс боится, что однажды текущей дозы перестанет хватать. Когда клетки потребуют больше яда, а побочные эффекты, о которых пока никто ничего не знает, перейдут черту невозврата. И он потеряет того Виктора, которого знал, и останется лишь пустая оболочка, живущая от укола до укола. — Я помню. Виктор, удовлетворившись ответом, возвращается к еде. — Кстати, — через минуту он отодвигает полупустую тарелку. — Мне прислали письмо из деканата. Спрашивают, когда мы планируем вернуться. Официально. Джейс так и не доносит кружку до рта. Академия чуть не стала их красиво обставленной могилой. После взрыва, стремительных арестов и изгнания предавших Пилтовер советников Джейс, сам того не желая, превратился в героя. Возвращение в стены Академии навряд ли будет тихим. — И что ты ответил? — Джейс медленно опускает кружку на стол. — Ничего, — Виктор пожимает плечами. — Решил сначала обсудить с тобой. Я… не уверен, что готов к полному графику. Эти бесконечные совещания и новые правила… — Мы можем поставить свои условия. Свободный график, только исследования, никаких административных обязанностей. Хеймердингер нас поддержит, я уверен. А Совет сейчас не в том положении, чтобы нам отказывать. — Пользуешься своим положением спасителя города? — усмехается Виктор. — Пользуюсь здравым смыслом. Ты нужен науке, Виктор. Но нужен ей живым и способным мыслить. Виктор обхватывает кружку, поворачивает ее по часовой стрелке, вглядываясь в черную гущу на дне. — Я скучаю по лаборатории и настоящей работе. Дома… хорошо, но это не то. И вдруг — тот самый огонек, который загорался каждый раз, когда они, забыв о сне и еде, стояли на пороге открытия. — Тогда решено, — Джейс кладет ладони на стол. — Мы вернемся и начнем с малого. Пару часов в день. Может, три раза в неделю. — Звучит… разумно, — Виктор чуть склоняет голову набок. Тень от оконной рамы ложится ему на щеку. — Только давай обойдемся без торжественных встреч и речей. Остатки кофе остывают на дне. Пар оседает на предплечьях липкой росой. Джейс убирает кружки в раковину. Движения вязкие — сказывается бессонная ночь и эмоциональная встряска последних суток. Вода теплая, приятная на ощупь. Греет холодные пальцы. В голове немного гудит. Главное, что все самое страшное уже позади. Виктор сидит за спиной. Надо бы купить другое моющее средство, у этого запах слишком резкий. Пена обволакивает запястья, крошечные пузырьки лопаются. Странно, что у них вообще получилось выбраться целыми. Посуда в руках скользкая и гладкая. Стоять и мыть. Не уронить ничего на пол. Вот бы просто смотреть на текущую воду и ни о чем не думать. — Мы так и не добрались до твоей кузницы, — неожиданно раздается за спиной. С намыленной губки падает капля. Из крана с шумом льется вода. — Не думал, что тебя тянет в такие места, — Джейс оборачивается через плечо. — Нам нужно доработать твой ортез, — Виктор подпирает голову рукой, локтем упирается в стол. — Тот, что я починил… он, мягко говоря, далек от совершенства. Виктор до сих пор носит ортез, выкованный Талисом, и Джейс, будь у него подходящее настроение, даже похвалил бы себя за такую долговечную работу. Свою же опору Джейс считал вполне надежной и крепкой — и все благодаря Виктору. Но, честно говоря, он не особо задумывался над тем, чтобы довести ее до уровня конструкции, что стягивала правую ногу Виктора. — Сейчас? — Джейс выключает воду, вытирает руки полотенцем. Солнце за стеклом уверенно поднимается и катится к зениту. День в самом разгаре. Улицы полны света, и спать сейчас кажется глупой затеей, несмотря на усталость. — Почему нет? У нас полно свободного времени до вечера. И, кажется, ты обещал мне экскурсию. Джейс ненадолго задумывается, а потом соглашается. В шкафу обнаруживается старая сумка. Джейс кидает туда пару плотных перчаток, простую рубашку, которую не жалко испачкать. Руки разглаживают ткань, пока где-то под ребрами начинает мелко дрожать от волнения. Раньше кузница была местом, где можно было закрыться от всего мира, спрятаться от ответственности, собственного страха перед будущим. Джейс стоит посреди комнаты, рассматривает корешки книг на полке, вспоминает, как впервые обмолвился Виктору о кузнице. Они тогда только притирались друг к другу, прощупывали границы, узнавали привычки. Джейс сказал вскользь, отвечая на вопрос Виктора и объясняя, откуда у него вообще есть навыки работы с металлом, а Виктор, кажется, даже не придал ответу значения. А потом… потом был тот разговор на чердаке. Холод, снег, пробирающий до костей ветер и ощущение безысходности, от которого хотелось выть. Джейс предложил Виктору посетить кузницу, надеясь, что жар от горна и запах раскаленного железа смогут заменит то тепло, которого им так не хватало. А теперь он действительно ведет туда Виктора. Страшно? Немного. Джейс застегивает молнию. Замок заедает, приходится дернуть сильнее. Вдруг Виктору там не понравится? Вдруг он увидит лишь грязь и примитивизм, недостойный их высокого научного полета? Или увидит слабость Джейса и его потребность убегать от сложных проблем в простой физический труд? Виктор уже стоит у двери, опираясь на костыль, и Джейсу остается только закинуть сумку через плечо и, пропустив Виктора вперед, выйти из квартиры. Запах в кузнице невозможно спутать ни с чем: угольная пыль, остывшее железо и застарелое машинное масло. Сумрачно и пока что прохладно. Воздух стылый от скопившегося за месяцы простоя мрака. Свет падает сквозь высокие узкие окна под самым потолком. Джейс первым делом идет к горну. Привычные забытые движения: открыть заслонку, подбросить угля, раздуть мехи. Огонь занимается неохотно, выплевывает сизый дым, оранжевые отблески слизывают тени со стен. Виктор оглядывается с любопытством. Стены закоптились годами работы, наковальни давят массивностью, ряды инструментов развешаны в строгом порядке. Непривычно, но… комфортно? Джейс снимает рубашку. Майка липнет к лопаткам — тело мгновенно отдает влагу в ответ на растущий жар. Ремни кожаного фартука перекрещиваются на спине, ложатся на плечи заземляющим весом. — Добро пожаловать, — Джейс разводит руками, улыбается широко, может, чуть шире, чем того требует момент. Ботинки поочередно скребут по полу, перекатываются с пятки на носок. — Чем займемся? — Твоим ортезом, — Виктор усаживается на высокий табурет подальше от огня. Математическая точность в выборе места: вне зоны досягаемости летящих искр, но с идеальным углом обзора на рабочую зону. — Сними его. Хочу снять мерки. Джейс послушно опускается на скамью. Ремни шелестят, выскальзывают из пазов. Джейс с облегчением вытягивает ногу. Голень определенно выглядит на порядок лучше, чем две недели назад. От шрамов никогда не избавиться, а гематомы пройдут, превратятся в желтые пятна, опоясывающие кромку металла. Виктор достает из кармана складной метр, предусмотрительно украденный из квартиры Джейса, приседает. Выходит легче, чем раньше — спасибо терапии и исправно работающему ортезу. Ткань брюк натягивается на колене. Подушечки пальцев касаются горячей кожи. — Здесь нужно ослабить, — бормочет Виктор, измеряя обхват. — А здесь добавить ребро жесткости. И… я набросал пару новых идей. На растрепанные волосы падает бархатный отсвет от тлеющих в горне углей. Жар от печи сушит воздух, оседает на языке привкусом золы. Виктор хмурится, слегка закусывает нижнюю губу. Тени от пляшущего пламени заостряют линию скул. Интересно, каким он видит этот мир? Не давят ли на него тяжелые низкие своды? Не оглушает ли рев пламени в трубах? Обычно границы их реальностей пересекались в прохладе лаборатории среди мелового крошева. Левая нога Джейса тогда еще была абсолютно здоровой, когда он, путаясь в собственных конечностях от волнения, опустился на одно колено прямо на пол. Минуту назад лихорадочно рылся в ящиках, спотыкаясь о стулья, выискивая проклятый сантиметр среди спутанных проводов и шестеренок, а потом оказался у самых ног Виктора. Жизнь любит дурные шутки с симметрией. — Знаешь, — связки скрежещут, трутся друг о друга, выдавая сухой звук. В горло словно набилась металлическая стружка от грубой шлифовки. Джейс сглатывает слюну, чуть кашляет. — Я скучал по этому. Виктор медленно поднимает голову. — По чему? Измерениям? — Как мы работаем вместе. Расстояние сейчас не больше толщины бумажного листа. Протолкнуть бы воздух в легкие. В голове шум лопается звенящим вакуумом. В груди тянет необъяснимой тоской. Колено Джейса касается плеча Виктора. Виктор пару раз моргает, ловит блики огня. В расширившихся зрачках слепо и жадно отражается пламя, затапливает радужку расплавленным золотом. Мог ли кто-то другой подойти так близко и не обжечься? Существовал ли в этом разделенном надвое мире еще хоть один человек, способный заставить сердечную мышцу Джейса биться аритмичными толчками от одного только взгляда исподлобья? Рациональная часть мозга услужливо подкидывает графики вероятностей, стремящиеся к абсолютному нулю. — Я тоже, Джейс. Бледные пальцы с выступающими суставами ловко сворачивают ленту. Виктор прячет инструмент в карман, нащупывает ладонью потемневший от времени и копоти край верстака, переносит вес на здоровую ногу. Плечи выравниваются. Виктор возвращает телу вертикальное положение. — Нам нужен упругий металл. Но легкий. Джейс закрепляет ортез обратно на ноге, затягивает туже необходимого, чтобы вернуть себе утерянное чувство опоры. Массивные стеллажи теряются в глубине кузни. Джейс оглушительно гремит сложенным там железом, успешно вытесняет звенящую в ушах пульсацию крови. Шум — идеальное укрытие. За ним не слышно, как ломается дыхание. — Есть отличная сталь, — кричит Джейс из спасительного полумрака хранилища, перебирая листы. — Или титановый сплав. — Титан, — Виктор сильнее сжимает костыль. — Он сложнее в обработке, но результат того стоит. Разумеется. Когда Виктор вообще выбирал пути, не требующие преодоления невозможного? Молот с громким звоном ударяет по раскаленной заготовке. Отдача передается в ладонь, поднимается по предплечью, воскрешает в мышцах давно забытое напряжение. Сноп искр вырывается из-под металла ярким веером, освещает кирпичную кладку и покрытые копотью балки короткими вспышками. Несколько раскаленных точек падают на каменный пол в миллиметрах от ботинок Виктора, гаснут, превращаясь в мертвый пепел, забивающийся под подошвы. Джейс сжимает челюсти. Длинные клещи перехватывают деталь, отправляют ее обратно в ненасытное нутро горна. При правильной температуре титан теряет структуру. Нагреть до критической точки, ударить, остудить в резервуаре с водой, закрепить результат. Шипение пара заглушает мысли, густое белое облако поднимается к потолку. Снова в огонь. Джейс с шумом втягивает воздух сквозь зубы. Жар от печи плавит пространство. Духота оседает на коже. Взмах отдается ватной белизной где-то в основании затылка. Джейс кусает внутреннюю сторону щеки. Академические теоретики могут сколько угодно рассуждать об интуитивном понимании и врожденном таланте. Практика доказывает обратное: без физической выносливости гениальность здесь бесполезна. Мышцы, отвыкшие от тяжести кузнечного инструмента, дрожат. Ладонь проходится по прилипшим ко лбу волосам. Джейс зачесывает их назад, смахивает пот со лба. На коже остается широкая черная полоса сажи. — Перерыв, — хрип вырывается из груди Джейса вместе с прерывистым выдохом. — Я умираю от жажды. А ведь когда-то собственная стихия не требовала отдыха. Когда-то жар был естественной средой обитания, пространством, где не чувствовалась усталость. Джейс слегка приволакивает левую ногу — спазмы стягивают бедро от непривычной статики — и шагает к потертому деревянному столу в дальнем углу помещения. Рука машинально тянется, пальцы сгибаются в расчете обхватить прохладное стекло знакомого графина. Ладонь сжимает пустоту. Джейс моргает, трет глаза подушечками пальцев и фокусирует зрение. Поверхность покрыта бархатистым слоем серой пыли. Вокруг разбросаны забытые напильники, брошенные в спешке плоскогубцы. В центре — стеклянная банка, набитая погнутыми гвоздями. Джейс хлопает по карманам рабочих брюк, ищет то, чего там не может быть, разворачивается. Пальцы ныряют в сумку, перекладывают скомканную рубашку, запасные детали. — Черт, — Джейс упирает руки в бока, поддерживая уставшую спину, и растягивает губы до виноватой улыбки. — Кажется, я так спешил похвастаться, что забыл воду. Виктор переводит фокус с меняющего цвет металла на Джейса. — Типично. В кузнице стоит пекло. Горн, хоть и притушенный, все еще пышет жаром, нагревая воздух до состояния густого сиропа. Стены излучают накопленное тепло. Капли пота скапливаются между лопатками, прочерчивают влажные дорожки вдоль позвоночника, пропитывают майку. Даже Виктор, вечно зябнущий, расстегнул верхние пуговицы рубашки. Ткань расходится в стороны, открывает выпирающие линии ключиц. Рукава небрежно закатаны до локтей. Кожа предплечий режет глаза контрастом с густыми змейками вен. — Тут есть колонка на улице, буквально за углом, — Джейс облизывает пересохшие губы и разворачивается к массивной двери. — Я быстро. — Стой. Джейс замирает вполоборота. Виктор все еще сидит на табурете, разглядывает Джейса с тем самым вниманием, которое обычно предшествует решению многоступенчатого уравнения. — Выйдешь на сквозняк, свалишься с пневмонией. Мне только этого не хватало для полного счастья. — И что ты предлагаешь? — у Джейса вместо внятных слов сиплый шепот. — Умереть от обезвоживания? Джейс стирает ладонью влагу с шеи, трясет ладонью. Капли падают на пол. Почему нельзя просто выйти в прохладу? Зачем выстраивать преграды на пустом месте? Виктор ставит ступни на пол, проверяет надежность фиксации костыля, переносит центр тяжести, собирая конструкцию из собственных костей и металла, чтобы оторваться от табурета. Неужели планирует лично пойти за водой? Или собирается развернуть чертежи прямо сейчас, игнорируя состояние их тел? Виктор делает неуверенный шаг вперед, наталкивается на невидимую стену из собственных сомнений. Ресурс кузни исчерпан, единственный источник света — тлеющие угли. Багровое свечение оседает на скулах, заливает пространство тусклым спектром, сгущает тени по углам до состояния черной смолы. — Есть альтернативные методы… охлаждения. Виктор медленно поднимает руку, ладонь слегка подрагивает, зависает в воздухе. Между кончиками бледных пальцев и грудной клеткой Джейса остается ровно столько пространства, чтобы вместить пульс, бьющийся на грани тахикардии. Виктор быстро смотрит Джейсу в глаза, выпрашивает безмолвно разрешение на нарушение личных границ, проверяет, можно ли продолжать, и указательным пальцем проводит по влажной груди Джейса, очерчивая крошечный путь вниз. Во рту пересыхает окончательно. — Виктор… Виктор тяжело сглатывает, делает короткий вдох и подается вперед. Без должной опоры на костыль. Сухие губы мажут по челюсти Джейса, скользят ниже, утыкаются в шею. И от этого немыслимого контраста — обжигающего жара собственной разогретой кожи и нервного холода рта — у Джейса подгибается колено под ремнями ортеза. Джейс впечатывает ладонь в край верстака, пальцы впиваются в занозистую поверхность — не рухнуть бы на засыпанный пеплом пол. Виктор отшатывается, дышит сквозь приоткрытые губы, плечи напряженно подняты, а взгляд мечется по лицу Джейса. Джейс издает сдавленный звук — жалкая попытка перевести все в шутку. — Ты… издеваешься? — Экспериментирую. Звучит как наспех придуманная гипотеза, призванная замаскировать растерянность. Тонкие пальцы замирают в миллиметре от затылка Джейса, ждут, а затем зарываются во влажные от пота волосы. Виктор слегка сжимает их и мягко притягивает Джейса немного ниже. Поцелуй выходит жадным, соленым от пота и с привкусом пепла. Джейс смыкает руки на лопатках Виктора, прижимает к себе. И Виктор льнет в ответ, распадается в точности как тот самый титан, способный выдерживать колоссальное давление, но становящийся абсолютно податливым, если довести температуру до критического значения. Перед внутренним взором вспыхивают кадры, накладываются друг на друга, сбоят, как испорченная кинопленка. Неоновые огни бара. Робкие, изучающие касания в тишине квартиры. Продуваемый сквозняками чердак, где Джейс отогревал дыханием холодный нос Виктора, желая физикой компенсировать то, на что никогда не хватало правильных слов. Смятые простыни, где каждый поцелуй, оставленный на россыпи родинок, заставлял бледную кожу дрожать. И тот самый первый в полумраке, когда они так же не понимали, как пересекли черту. И Джейсу страшно. Страшно от силы собственных чувств, от того, как быстро он забывает о боли в ноге, о воздухе, о законах логики рядом с Виктором. Колени трясутся — и как же хочется списать все на усталость после работы с молотом, на духоту, на старания Виктора. Но Джейс слишком хорошо знает, как быстро плавится этот металл и как мгновенно он застывает, превращаясь в броню. Непроницаемая стена отрежет Джейса от единственного источника кислорода. Способен ли человеческий организм пережить такое дважды? Виктор углубляет поцелуй, влажный язык скользит по пересохшим губам Джейса, и Джейс готов поспорить, что остатки самоконтроля он потерял еще минуту назад. Невозможно удерживать равновесие, когда обе несущие конструкции готовы подломиться. Ладони спускаются, ложатся на острые выступы костей. Джейс усаживает Виктора на край верстака, сдвигая локтем плоскогубцы и напильники. Костыль падает на пол. — Кажется, — шепчет Джейс, разрывая поцелуй, чтобы глотнуть воздуха, — проблема с перегревом только усугубилась. Давление испачканных сажей пальцев на выступающих костях таза фиксируется мозгом как нечто запредельное. Горячее дыхание опаляет чувствительную кожу на шее, заставляя волоски на затылке встать дыбом. Если попытаться выстроить хронологию собственного падения, Виктор готов признать: битва с собственной выдержкой была проиграна не минуту назад, а в тот самый момент, когда Джейс, небрежно стянув с себя рубашку, остался в одной тонкой майке, намертво прилипшей к рельефному торсу, и туго перетянул пояс кожаным фартуком. Происходящее не вписывается ни в одну из существующих систему координат. В любой другой вселенной, при любых других переменных Виктор должен был постыдно сжаться в комок, спрятаться за броню из едкого сарказма и отстраненности, отгородиться костылем как щитом. Откуда в его изломанном теле взялась эта пугающая смелость? Откуда взялся импульс податься вперед, сократить дистанцию до нуля, не оставив путей к отступлению? Они заперты в душной кузнице, и он добровольно позволяет Джейсу исследовать себя губами, трогать, сжигать. Мозг подкидывает гипотезы: бред, температурная галлюцинация, побочный эффект от химических препаратов, накопившаяся усталость от всей этой безумной, перевернутой с ног на голову жизни последних дней. Джейс. Огрубевшие подушечки его пальцев. Невыносимый жар. Скрип ортезов. Тени Зауна. Может ли мерцание в крови так искажать восприятие? В барабанных перепонках стоит тонкий непрекращающийся звон — то ли симптом отступившей болезни, то ли просто кровь, вскипевшая от влажных прикосновений к линии челюсти. Неправильно. Несвоевременно. Им бы сначала выработать алгоритм действий в восстающем из руин мире за тяжелыми дверями, выстроить новую жизнь, понять, как функционировать в искаженной реальности с переломанными судьбами, а не прятаться в крошечном герметичном мирке, боясь выглянуть за его пределы. Джейс чуть меняет угол, губы находят точку под правым глазом, и внутренний голос разума, секунду назад монотонно твердивший про неподходящий момент, крошится осколками. Странно? Ничуть. Рядом с Джейсом любая логика дает сбой. Как в одном человеке, способном орудовать молотом и подчинять себе неподатливый титан, может органично уживаться сила и такая всеобъемлющая, самоубийственная готовность отдавать себя без остатка? Отдавать заботу, затапливать теплом, защищать то, что по всем законам здравого смысла давно не подлежит починке. Пальцы Джейса держат так бережно. Эта потребность быть для кого-то опорой, эта бесконечная доброта тянули к себе сильнее любой гравитации. Притяжение возникало не к мышцам и к профилю — Виктора влекло к самому источнику света. Как мотылька к высоковольтной лампе. Раньше Виктор предпочел бы прикусить язык, чем вслух или даже мысленно признаться в нужде в этом свете. Куда проще было убедить свой аналитический ум в сугубо физиологической природе реакции. Списать участившийся пульс на то, что стоило только увидеть Джейса, перепачканного едкой сажей, с блестящими от напряжения предплечьями, размахивающим молотом у раскаленного горна, как внутри просто-напросто запустился примитивный темный инстинкт. Что-то жадное, что хотелось немедленно изолировать и не показывать даже самому себе. Виктор долгие месяцы прятался за многоэтажными формулами, за колким сарказмом, убеждал себя, как мантру читал: «сначала работа, потом — все остальные, низменные потребности». Но у «остального», как оказалось, тоже был свой предел сжатия, после которого неминуемо следовал взрыв. За всеми этими псевдонаучными оправданиями крылся банальный страх. Когда Джейс объявил перерыв и в кузнице повисла тишина, вакуум тут же заполнился фантомным свистом ветра в пустых пролетах. Зрение — ненадежный инструмент, глаза могут лгать. Реальность нестабильна. Если бы Джейс шагнул за дверь к этой уличной колонке, если бы Виктор остался один на один с тлеющими углями — где гарантия, что склеенная с таким трудом картина мира снова бы не пошла трещинами? И Виктор, за неимением в блестящем сознании более разумных идей, не нашел лучшего способа заглушить необходимость в чем-то настолько горячем и живом, чем прикосновение, что могло бы выжечь из памяти холод плитки на полу ванной и липкий ужас одиночества. Разумеется, человеческий разум — мастер по части самообмана, но сегодня Виктор проиграл. Виктор сидел на деревянном табурете, старательно делая вид, что поглощен расчетами, а сам раз за разом поднимал взгляд. Неотрывно следовал взглядом за каплей пота, скатывающейся по виску и исчезающей за вырезом майки, пока в душе клубилось, формировалось навязчивое желание проследить этот маршрут языком, собрать солоноватую влагу с разгоряченной кожи. Когда пришлось опуститься на колени, чтобы снять замеры с ноги Джейса, когда под подушечками пальцев образовалась твердость напряженных мышц и исходящий от тела жар… фаланги откровенно дрогнули. Губы механически выдавливали из себя сухие инструкции про упругий сплав, а в голове у Виктора билось только одно требование: ближе. Может быть, подсознательно он именно этого исхода и добивался, когда утром завел тот нелепый разговор о кузнице? Ортез был нужен, безусловно. Старая конструкция, хоть и усовершенствованная в меру сил, была, по объективному мнению Виктора, далеко не самой надежной — и грозила рано или поздно рассыпаться. Но разве оборудование в лаборатории не подошло бы лучше? Разве нельзя было спроектировать и собрать ортез там? Конечно, можно. Но нет. Ему нужно было сюда, в это пекло, в это царство огня и железа. Потому что только в изолированном от всего остального мира пространстве, где Джейс становился чем-то абсолютно необходимым, Виктор мог позволить своим защитным механизмам наконец-то расплавиться. — Виктор? — сбитый поток воздуха обжигает открытую кожу над ключицей. Да, Виктор тоже был эгоистом. Эгоизм диктовал ему свои условия, когда Виктор прикрывал желания благовидным предлогом «технического обслуживания». Эгоизм заставлял сейчас жадно и бессовестно воровать дыхание Джейса, ловить его пересохшими губами, потому что собственные легкие до сих пор подводили, а пугающая потребность забить сознание сенсорной перегрузкой, чтобы в черепной коробке не осталось ни единого места для памяти о пережитом, уже переваливало через край. И теперь, сидя на верстаке, пока усеянные в саже руки удерживали его на краю, Виктор перестал анализировать результаты своей непредвиденной реакции. Пусть в голове шумит, пусть мысли путаются, но сейчас ему абсолютно плевать на все, кроме занимаемой руками Джейса площади его кожи и сжигающего до основания жара. — Усугубилась, — эхом повторяет Виктор слова Джейса, запускает пальцы во влажные от испарины пряди на затылке. Легкое натяжение у корней — Джейс отклоняется назад. — И что ты предлагаешь с этим делать, партнер? У Джейса во взгляде голод, парадоксальным образом сплавленный с нежностью. И как в нем сочетается способность разрушать преграды и излучать столько трепетной заботы, столько тепла? — Предлагаю… перейти к полевым испытаниям, — опьяненная жаром и нехваткой кислорода улыбка смещает линию рта Джейса. Джейс вжимается в разведенные колени Виктора. Ортез на левой ноге издает натужный скрип, умоляя сменить распределение нагрузки. Джейс переносит вес на руки, упирается ими в столешницу по обе стороны от бедер Виктора. Измазанные в пыли пальцы смыкаются на смуглой шее. Темно-серые отпечатки остаются на распаренной коже плеч. Существует ли сейчас в обозримой вселенной хоть один аргумент, способный заставить Виктора остановиться? Очередной поцелуй вышибает остатки воздуха. Позвоночник Виктора выгибается дугой, грудная клетка подается навстречу. Ладони сминают белую ткань. — Я тебя испачкаю, — щетина Джейса царапает шею, несдержанный вздох расходится по телу крупной дрожью. — Плевать, — хрипит Виктор, запрокидывая голову. — Это просто рубашка. Мозолистые подушечки проскальзывают под хлопок. Спина дергается. Виктор незаметно начинает глубже дышать. Джейс ведет пальцами вверх, очерчивает линию позвоночника. — Неприятно? — Джейс продолжает оглаживать выступающие кости. — Нет, продолжай, — Виктор прикусывает щеку. Джейс расстегивает рубашку Виктора, прижимается грудью, наклоняется ниже, стремясь оставить влажный след на остром выступе. Верстак угрожающе скрипит, сустав подгибается, и Джейс шипит, чуть не падает, хватается в последний момент за то самое плечо Виктора в попытке найти баланс. Дыхание сбито, между бровей — складка, в ореховых глазах темнеет от боли. — Ненавижу, — Джейс отстраняется, тянется подбородком к правому плечу и отворачивает голову, чтобы Виктор не увидел поджатых губ. И сколько раз сам Виктор балансировал на краю той же пропасти? Сколько раз он смотрел на свою иссохшую ногу, на дрожащие руки, на трость и костыль и мысленно уничтожал собственную оболочку? Ненависть к несовершенному телу — заболевание души. Но если Виктор привык годами вариться в этом ядовитом бульоне, превратив его в холодное топливо для амбиций, то Джейса это чувство ломало, гасило тот самый внутренний свет. Без него Джейс перестанет быть Джейсом. А без Джейса… Виктор не хотел знать цену этого «без». — Не смей, — Виктор заключает лицо Джейса в свои ладони, большими пальцами проходится с нажимом по скулам, стирая черные полосы, заставляет остановить блуждающий взгляд на себе. — Не смей ненавидеть то, что позволило тебе выжить. Джейс закрывает глаза, утыкается лбом в лоб Виктора. — Мы не можем здесь, — грудная клетка Джейса ходит ходуном. — Не можем. Деревянная кромка перекрывает кровоток в бедрах, спазмы в пояснице грозят перерасти в полноценный приступ. Спина Виктора уже начинает ныть от неудобной позы без поддержки. А нога Джейса… Виктор опускает подбородок. У Джейса кончики пальцев подрагивают. Продолжение приведет к катастрофическим последствиям. Или они просто свалятся в кучу металлолома на полу. Джейс с тяжелым вздохом отстраняется. Осторожно, проверяя, держит ли нога, отступает на шаг и упирается поясницей в соседний стол с инструментами. — Прости, — Джейс проводит рукой по лицу, еще больше размазывает сажу по скулам, превращая следы в грязно-серые тени. — Я увлекся. От этого взгляда, пропитанного тревогой за чужой комфорт, у Виктора что-то надламывается под ребрами, внутренности сжимаются от щемящего чувства, для которого в научном словаре не предусмотрено термина. — Мы оба увлеклись, — Виктор застегивает — пытается застегнуть — рубашку. Пальцы плохо слушаются. Он плюет на жалкие старания и просто запахивает ткань. — Это… непрактично. У нас нет необходимых условий для эксплуатации наших организмов в таком режиме. Джейс издает короткий смешок, застревающий где-то между горлом и легкими. — Умеешь ты убить момент. — Я спасаю нас от прострела в пояснице и вывихов, — сухие слова всегда помогали структурировать реальность, когда та начинала плавиться. Виктор осторожно сползает с верстака и встает на ноги. Колени предсказуемо подгибаются, и рукоятка костыля, услужливо поднятого и протянутого Джейсом, мгновенно оказывается под мышкой. — К тому же… — Виктор намеренно делает паузу, оглядывает взъерошенного Джейса. — Мотивация у нас теперь зашкаливает. — Не спорю, — Джейс два раза хлопает себя по щекам. — Но я действительно мог сбегать до колонки. И ничего бы со мной не случилось. Левая бровь Виктора медленно ползет вверх. — Ты недооцениваешь риски. Перепад температур, сквозняк… В твоем состоянии это могло закончиться плачевно. — В моем состоянии? — Джейс делает шаг ближе, наклоняясь к Виктору. — А мне показалось, что кто-то просто искал повод, чтобы… проверить мою терморегуляцию. И, кажется, этот кто-то сам все и затеял. Горячая волна крови приливает к лицу. Виктор фыркает. Как же легко они перебрасываются словами, рискуя потерять равновесие. — Я лишь предложил альтернативный метод. Научный подход, помнишь? — Ага, научный, — Джейс усмехается, вспоминая, как жадно Виктор отвечал на поцелуй. — Очень… экспериментальный. И, надо сказать, весьма эффективный. Хотя, боюсь, теперь мне нужно еще больше воды. — Тогда предлагаю закончить с ортезом побыстрее. Чтобы мы могли продолжить исследования в более комфортных условиях. И с водой. Откуда берется эта потребность оставлять последнее слово за собой? Возможно, Виктору сейчас доступна единственная форма контроля, выраженная в слогах. — Договорились, партнер. За работу. Джейс снова берется за металл. Виктор время от времени подает инструменты, придерживает детали, фиксирует каждый задетый локоть, скольжение пальцев по своему запястью. Случайность? Теория вероятностей отвергает такое количество погрешностей подряд. Виктор отказывается строить гипотезы о причинах. Зачем задавать вопросы, ответы на которые он чувствует на кончиках пальцев? — Угол наклона шарнира нужно увеличить на два градуса. Иначе при ходьбе будет давление на связку. Джейс без лишних вопросов зажимает деталь в тиски. Виктор наблюдает тем, как Джейс вкладывает свою нерастраченную энергию в металл. Горячий каркас, остуженный в резервуаре, сковывает голень. — Как ощущения? — Лучше, — Джейс делает пробный шаг. — Намного легче. Но давит вот здесь, — указывает он под колено. — Нужна подкладка. И фиксаторы. Поиски подходящего материала на дальних полках занимают около получаса. Виктор размечает линии на добытом куске плотной кожи. Джейс отсекает лишнее. Солнце за окнами начинает клониться к закату, пыльный воздух мерцает багровыми тонами. Джейс затягивает последний винт на креплении, выпрямляется, вытирает руки тряпкой. Ремни немного давят на мышцы. Первый шаг. Второй. — Ну? — Виктор замечает, как опускаются плечи Джейса. — Идеально, — вместе с шумным выдохом уходит и напряжение из груди Джейса. — Я почти не чувствую нагрузки. — Отлично, — Виктор опирается на костыль, ощущая, как собственная спина молит о пощаде. — Значит, техническое задание выполнено. Джейс подходит вплотную и берет лицо Виктора в ладони, снова оставляя новые следы на его щеках. — Мы идем домой. — Да. Домой — это к человеку, что стоит сейчас напротив. Виктор, сам того не осознавая, перешагнул порог личного мира Джейса, не требуя особого приглашения, и каким-то образом стал его неотъемлемой частью. Небо, еще час назад истекавшее кровью заката, сдавлено тяжелыми тучами. Воздух дрожит от резкого перепада температур. Первые капли бьют по раскаленной коже. Дождь стирает пыль, прибивает к земле духоту уходящего дня. — Вот и вода, — усмехается Виктор, подставляя раскрытую ладонь под серебристые нити ливня. — Даже бегать никуда не пришлось. — Очень смешно, — Джейс дергает воротник рубашки вверх, натягивает ткань на затылок, тщетно пытаясь укрыться от нарастающего потока. — Идем быстрее, пока не промокли до нитки. Что значит «быстрее», когда каждый шаг — сложная формула, где нужно рассчитать угол наклона, силу сцепления подошвы с мокрой брусчаткой и предел прочности собственных суставов? Путь дробится на циклы: перенос веса, упор, толчок, сдавленный хрип. Фонари растекаются в маслянистые пятна, дрожащие за пеленой воды. Джейс скашивает глаза влево. Виктор переставляет костыль, идет, вперив взгляд в мыски ботинок. Мышцы лица расслабляются, складываясь в нечто отдаленно напоминающее облегчение. Влага стекает по переносице, прочерчивает дорожку по щеке и разбивается о губы. Джейс улыбается, и в трещинки на поднятых уголках забиваются капли. Поворот в знакомый переулок. До дома всего ничего, несколько десятков метров, а дождь припускает с удвоенной силой. В прихожей стоит полумрак. Джейс прислоняется спиной к стене, стряхивает влагу с прилипших ко лбу прядей. Рядом слышится сбитое дыхание. Виктор переносит тяжесть на костыль. С одежды стекают струйки воды, собираясь в лужицу около входной двери. Встречный взгляд. Секунда тишины. Джейс и Виктор смотрят друг на друга и вдруг начинают смеяться. — Кажется, мы только что приняли ванну, — выдыхает Джейс. — Вместе. Виктор прикрывает веки, поджимает губы в порыве сдержать желающую разгладить складки у рта улыбку. Джейс с трудом стягивает мокрые ботинки, стараясь как можно меньше тревожить ногу, и идет на кухню. Вода с шумом ударяет в дно раковины. Джейс складывает ладони лодочкой, черпает воду, вливает ее в себя жадными глотками и упирается в столешницу, свесив голову. — Легче? — Виктор прислоняется бедром к двери. Одна капля срывается с подбородка и разбивается о мокрую ткань на груди. — Немного, — Джейс вытирает рот ладонью. — В ванну. И на этот раз без экспериментов с экономией воды. Мы просто моемся. Одежда летит в кучу на пол — стирать рубашки придется долго, если вообще есть смысл спасать вещи. Джейс мостится на бортике и с остервенением трет шею влажной губкой. В паре шагов стоит Виктор у раковины, изучая отражение. На шее остались темные отпечатки пальцев. Джейс сглатывает и опускает глаза, продолжая механически водить мочалкой по плечу. Шум льющейся воды заглушает лезущие в голову мысли. Убедившись, что уровень достаточный, Джейс тянется к кранам и перекрывает поток. — Иди первым. Спина, небось, отваливается. Геройство Виктор оставил в кузнице вместе с титановыми обрезками. Джейс помогает Виктору снять ортез, перебраться в ванну. Тепло вымывает из сведенных узлов боль. Джейс отходит к раковине, чтобы дальше вести неравную борьбу с остатками копоти на подбородке и скулах, а сам то и дело выискивает в отражении зеркала угловатость тела. Пятнадцать минут. Столько Виктор лежит, слившись с водой. Грудная клетка без сбоев и хрипов ходит вверх-вниз. Вот бы закупорить этот ритм в стеклянную колбу, как редкий нестабильный изотоп, спрятать подальше от чужих глаз на самую верхнюю полку и вскрывать только в те черные дни, когда все вокруг начнет рушиться. Да, Джейс был таким же эгоистом, как и Виктор. Может, даже хуже. Вычти из уравнения Джейса Виктора, и что останется в сухом остатке? Ноль. Они давно уже срослись краями своих травм, переплелись шестеренками так намертво, что если потянешь за одного, второму вырвет половину грудной клетки. Жить друг без друга? Скорее весь Пилтовер осыпется в шахты Зауна, чем Джейс сможет сделать хоть один полноценный вдох, зная, что Виктор — нет. — Я все, — Виктор с неохотой открывает глаза и начинает подниматься. Джейс подставляет предплечье, дает надежную опору, чтобы Виктор мог безопасно перекинуть ногу через борт, и накидывает ему на плечи махровую ткань. Остатки одежды Джейс скидывает с себя вместе с ортезом и с головой уходит в спасительное тепло, а вынырнув, с протяжным стоном откидывает затылок на край ванны. А Виктор осел на низкий стул, плотнее закутавшись в полотенце, и замер, уставившись в одну точку на стене. Джейс складывает руки на бортике, устраивает подбородок на скрещенных запястьях. Крупные капли стекают с мокрых темных волос, падают на пол. Углы плеч торчат из-под складок ткани. У Виктора глаза прикрыты, на губах блуждает довольная полуулыбка. Спит, что ли? Подбородок тяжело падает на грудь, спина горбится. А потом Виктор резко кренится вбок, и Джейс от неожиданности дергается всем телом, расплескивая воду на кафель. Виктор распахивает глаза, вцепляется обеими руками в табурет и чудом возвращает себя на место за миллисекунду до позорного знакомства лба с напольной плиткой. — Ты как? Цел? Виктор часто моргает и растерянно озирается по сторонам, останавливает взгляд на Джейсе, его перепуганном лице, каплях воды на ресницах. — Я… да, — Виктор кривит губы. — Заснул, видимо. Джейс облегченно выдыхает. Под ребрами щекочет. Смех булькает в груди, вырывается наружу, бьется о стены гулким эхом хохота. Нервное, ясное дело. — Ты чего смеешься? — брови Виктора укоризненно сходятся на переносице. Осадить хочет, а вот с мимикой не договорился — у Виктора на лице морщинки у глаз собираются, выдают его с головой. — Прости, — Джейс машет ладонью. — Просто… ты бы видел себя. Как сонная сова, честное слово. Шумный выдох через нос. Виктор поправляет сползающее полотенце, натягивая его повыше к горлу. — Гравитация, — спасает остатки своего достоинства. Кто бы сомневался. Джейс расслабляет спину, снова укладывая щеку на скрещенные предплечья. — Иди спать. — А ты постарайся не утонуть, — Виктор перехватывает стоящий у стены костыль и поспешно, насколько позволяет непослушное тело, скрывается в полумраке коридора. Горячая вода рано или поздно теряет магические свойства. Спустя десять минут Джейс толкает дверь спальни, растирая мокрые волосы полотенцем, и застывает на пороге. Тишину комнаты нарушает чуть свистящий звук. Гениальный ум не осилил фазу ожидания. Виктор лежит на правом боку. Одеяло натянуто до самого подбородка, а рука безвольно свешивается за край матраса и касается пола. Еще минутами ранее этот великий ученый едва не спикировал с табуретки. И они смеялись. Смеялись? Каким образом изломанная психика способна выдавать реакцию в виде шуток после всего пережитого? Джейс перекидывает влажное полотенце через спинку стула. Босые ступни бесшумно ступают по полу. Джейс опускается на кровать. Виктор под одеялом издает невнятный звук, перекатывается ближе к центру. Джейс ложится на спину, загоняя ладони под затылок. Уличный фонарь рисует силуэты ветвей дерева, заставляя их дергаться на потолке. Как все происходящее может быть реальностью? Чистые простыни. Горячий кофе по утрам. Яичница на тарелках. Нелепые попытки разыграть бытовой спектакль, где двое ученых отдыхают после смены в лаборатории. Разве не они захлебывались смертью в Нижнем городе? Вместо танцующих теней Джейс вдруг отчетливо видит гниющее нутро стоков. В нос бьет запах отходов. Одеяло мерно поднимается и опускается в такт дыханию Виктора. А внутри у Джейса все болит — не мышцы, не кости и даже не шрамы. Он же лежал в горе ржавого хлама и высчитывал минуты, вязал узлы из грязных тряпок на разодранной ноге, глотал воду, стекающую по трубам, и полз на одних руках, цепляясь ногтями. Ради чего? Ради того, чтобы выскрести себя и притащить к Виктору. Слишком гладко все вышло. Судьба явно выписала им кредит на пару спокойных часов исключительно для того, чтобы потом содрать процент вместе с кожей. Вселенная не прощает таких счастливых билетов. Джейс поворачивает голову и смотрит на спящего Виктора. Тогда этого ритма не было. Тогда Виктор выгибался дугой, его тело ломало, а Джейс держал его, навалившись всем весом, и думал: он убил его, своими же руками убил. Когда дыхание стало поверхностным… Джейс умер. Внутри что-то выгорело дотла. И поэтому, когда Виктор пришел в себя и они вернулись домой, добрая половина сознания Джейса все еще была заперта в той палате. Страшно моргнуть. Закроешь глаза — мир рухнет. Виктор во сне меняет позу, колено случайно задевает бедро Джейса. И Джейсу до тошноты страшно, что нынешний мир — затишье перед бурей, болезнь Виктора — бомба с часовым механизмом, которую они не обезвредили, а просто накрыли тряпкой. Они ведут себя так, будто пережили всего-навсего одну тяжелую рабочую неделю, и никто не решается открыть рот и признать, что клей дешевый. Обязательно наступит день, когда структура не выдержит и они снова рассыплются в пыль. За окном шумит дождь, смывает с улиц пыль. Как они могут смеяться над неуклюжестью, когда оба заглядывали в бездну? Наверное, защитная реакция. Психика не может постоянно находиться в состоянии ужаса. Ей нужны передышки, эти маленькие моменты нормальности — шутки, теплая вода на плечах, запах мыла, — чтобы не сойти с ума окончательно. Грудная клетка Виктора шумно опадает. Вздох переходит в неровное бормотание. Джейс заваливается на бок, сворачивается калачиком, подтягивая колени к животу в инстинктивной попытке защитить внутренние органы. Уравнение всегда стремится к провалу. Лекарство дает побочный эффект. Мутация выходит из-под контроля. Совет аннулирует решение. Улицы Зауна снова заливает неоновым пламенем. Джейс яростно откидывает одеяло. Спустя секунду натягивает обратно, ворочается с боку на бок. Существует ли в пространстве такая поза, при которой собственное сердце не будет стучать о ребра с громкостью кузнечного молота? Монотонный шум дождя густеет. Пальцы сминают простыню. Тени на потолке теряют очертания веток. Рухнувшие балки, разорванные трубы. Шею печет от духоты. Позвоночник покрывается липким потом. Жарко. Нет, холодно. Джейс вцепляется ногтями в собственное предплечье. Больно. Так, формула. Какая-нибудь простая формула. Коэффициент полезного действия. Входная мощность… потери на тепло… выходная энергия. Сорок процентов стабильности при первом запуске. Увеличение амплитуды волны на две десятых… Обруч на ребрах слегка ослабляет хватку. Джейс делает короткий вдох. Выдох. Один, два, три. Виктор шевелится. Виктор, который, казалось, спал беспробудным сном, поворачивает голову на подушке. Джейс вжимается лопатками в матрас, задерживает дыхание, надеясь, что Виктор просто устраивается поудобнее. — Снова? И эта въевшаяся усталость в голосе. Виктору уже наверное, осточертело успокаивать Джейса по ночам. Потому что Джейс… Джейс снова накручивает себя на пустом месте. И все-таки, почему интонация такая измотанная? Виктор думает о кошмарах, о тех парализующих снах, где Джейс бесконечно падает или просыпается в пустой кровати, крича в пустоту. Только вот реальность гораздо, гораздо хуже любого сна. — Нет… Просто… Джейс садится и с силой проводит обеими ладонями по лицу, стирая холодную испарину. Как облечь этот вязкий ужас в слова? Как объяснить, что страшно не спать, а бодрствовать? Как выстроить предложение о том, что он постоянно стоит на самом краю бездонной пропасти, и этот край осыпается кусками прямо у него под ногами даже в их безопасной квартире? Как признаться в гниющем внутри чувстве вины уцелевшего? За спиной шуршит одеяло. — Если хочешь… — Виктор садится рядом, откидываясь на спинку кровати и подкладывая под лопатки подушку. — Мы можем поговорить. Или ты можешь рассказать, а я просто послушаю. Нет. Зачем разрушать эту иллюзию, которую они с таким трудом поддерживали с самого утра? Почему Виктор не отвернется к стене и не сделает вид, что все в порядке? — Не надо, — хрипит Джейс, глядя в свои подрагивающие колени. — Это глупо. Пройдет. — Не пройдет. Джейс мотает головой, пытаясь вытряхнуть из ушей этот тон абсолютной уверенности. — Тебе нужно отдыхать, а я не хочу грузить… — Джейс, — перебивает Виктор. — Мы партнеры. И в науке, и в жизни. Не смей меня оберегать от своей боли. Рассказывай. Слова цепляются друг за друга, образуя неповоротливую цепь. И пока первый звук с трудом прорывается сквозь стиснутые зубы, Джейс думает: зачем? Зачем он рассказывает эти подробности, как этот бессвязный монолог поможет ему избавиться от тревоги? Взгляд скользит от одинокой дождевой капли, медленно ползущей по окну, к ожидающему лицу Виктора и… Почему он молчал раньше? Они оба сломлены, вся душа их пропитана воспоминаниями и боязнью потерять друг друга. Так почему они не замечают слона комнате? — Я думал, я не выберусь, — шепчет Джейс, и его начинает трясти. — Там, в Ямах… Я буквально полз, потому что нога отказывала, — молчание затягивается на минуту. Джейс заставляет диафрагму опуститься и втянуть необходимую порцию воздуха. — Когда Силко сказал, что ты мертв… Я сидел там и думал, что мне незачем вставать. Незачем дышать. Я хотел… я хотел прыгнуть, — перед глазами ядовито-зеленая дымка. — Я стоял там, и я был готов. Я хотел к тебе. Я не мог представить… ни секунды… без… Джейс открывает рот. Пульс стучит где-то в висках — удар, еще удар, череп дробится изнутри. Сердце колотится так, что больно ребрам. И Джейс зажмуривается, резко открывает глаза, выискивает четкие границы. Тень от настольной лампы. Спинка кровати. Полосы на обоях… Полосы кривятся, расплываются в грязные пятна, набухают влажной гнилью, приобретая очертания сочащихся слизью трещин. Цифры. Нужно уйти в математику. Вывести формулу коэффициента сопротивления. Вычислить квадратный корень из… Из чего? В голове воет. Гравитация тянет куда-то в пропасть. Джейс скребет непослушными пальцами ткань простыни, сгребает под коротко остриженные ногти склизкую ржавчину. Острый край покореженного металла врезается в кожу. Во рту перекатывается тошнотворный привкус запекшейся крови. Слюна превратилась в горькую слизь — сколько часов организм функционирует без воды? Сутки? Двое? Желудок сводит судорогой. Осколки кости трутся друг о друга при малейшем движении. Джейс не чувствует левую ногу — лежит в липкой луже, прижимаясь грязной щекой к промерзшему камню, соскальзывает с уступа прямо в бездну, срывается в непроглядный мрак, где нет ворчливого акцента, янтарного блеска, где нет ничего, кроме мертвого холода и… Давление на губах. Очередная галлюцинация на фоне острой нехватки кислорода. Фантомный всплеск перед смертью? Джейс нащупывает шероховатую кожу, сбивчивое дыхание, острый угол подбородка упирается в скулу. Виктор. Джейс судорожно втягивает воздух носом, наполняет кислородом легкие. Губы Виктора сминают его собственные, требуют немедленного отклика, грубо выдергивая из марева обратно в тускло освещенную спальню. — Легче? — Виктор упирается лбом в лоб Джейса. Терпкий лимон — Виктор снова начал пользоваться тем шампунем — крахмальная свежесть простыни, едкая нота лекарства, жженый кофе и что-то совершенно теплое и сладковатое. — Да. — Продолжай, — настойчиво просит Виктор. — Вытащи это все. И Джейс рассказывает о том, как капля воды разбилась о скопившуюся под металлом лужицу и звук вернул его в реальность. — Я думал, я сошел с ума, — Джейс опускает взгляд на руки Виктора, обхватывающие его собственные взмокшие кисти. Виктор молчит, поглаживая костяшки Джейса. — Когда Скай вбежала в палату… — Джейс сильно жмурится. — Я бы не смог без тебя. — Тебе и не придется, — отвечает Виктор, а у Джейса снова щиплет в глазах. — Я здесь, и уходить никуда не собираюсь. У нас есть работа. И у нас есть… Мягко, медленно. Виктор боится дрогнуть пальцем, упустить доли миллиметра драгоценной точности. Голова слегка наклоняется вправо, угол идеален — и горячее дыхание оседает на подбородке Джейса. Мозг у Джейса начинает плавиться, растекаясь теплым воском. Губы Виктора чуть приоткрываются, влажно и податливо обхватывают, вовлекая, и Джейс закрывает глаза, наконец-то разжимает пальцы. Затекшие подушечки простреливает колючими иголками. У Джейса нет сил даже на то, чтобы протолкнуть «спасибо» через расслабленные связки. Он подается вперед навстречу теплу, отвечая на давление отчаянно и… не сразу понимает, что щеки обжигает соль. Джейс плачет, вжимаясь в губы Виктора. Пространство снова заполняет комнатный воздух. Виктор садится на кровати, потирая лицо руками. Волосы топорщатся во все стороны — благодаря стараниям Джейса. И если бы Джейс не знал Виктора так хорошо, то мог бы решить, что перед ним человек, погруженный в решение сложной задачи: брови чуть сведены, взгляд, устремленный в пустоту, сосредоточен и отрешен. О чем он думает? За стеклом все еще шумит дождь, и отблески утопленных светом редких окон расплываются пятнами в потоках воды. Мысли в голове Виктора, видимо, достигают финальной точки, потому что линии его профиля плавно сглаживаются, и Виктор оборачивается к Джейсу. — Нам нужно выпить чаю. Физиология — вещь упрямая, одной душевной беседой тут не обойтись. Джейс слабо улыбается, шмыгает носом. В этом весь Виктор: даже в минуты обнажающей душу близости он остается ученым, ищущим практическое решение проблемы. — Чай звучит неплохо, — Джейс делает над собой усилие, сокращает пресс и с трудом приподнимается на локтях. Виктор спускает ноги с кровати, нашаривая тапочки. Все еще сидит вполоборота, опираясь о простыню, и откровенно медлит. Словно пересчитывает в уме неизвестные переменные перед тем, как озвучить вывод. Затем склоняет голову набок, ловя взгляд Джейса через плечо. — Если ты не против… — начинает он необычно тихо, и Джейс замечает, как Виктор нервно сминает краешек одеяла. — Мне тоже есть чем поделиться, — он делает паузу, и его губы трогает слабая усмешка. — В какой раз, напомни, мы нарушаем рекомендации Скай о здоровом и полноценном сне? — Виктор тянется к костылю, прислоненному к тумбочке, и обхватывает рукоятку. — В конце концов, вряд ли мы уснем в ближайшее время. Так что, как насчет ночных разговоров за чашкой чая?